- -
- 100%
- +
– То есть, ты не собираешься с ним расставаться? – Катя смотрела на неё прямо, безжалостно. – Ты и дальше будешь всё это… выносить?
– Почему «выносить»? – Настя подняла голову, и в её глазах вспыхнул тот самый, упрямый огонёк. – Я просто буду строить свою семью. По кирпичику. День за днём. Невзирая на бури. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Понимаешь, есть несколько путей. – Она загибала пальцы, словно перечисляя возможности спасения на краю пропасти. – Первый – это терпеть, как ты говоришь, и превратиться в жертву. С потухшим взглядом и сломанными крыльями. Второй – развестись и остаться одной с Макаром на руках. В пустой квартире, полной призраков прошлого. А третий… – она выдохнула, – взять всё в свои руки. Как скульптор. И вылепить из этого хаоса то, что мне нужно. Понимаешь, в каком-то смысле, я делаю это для себя, а не для него. Я знаю, каким он может быть. Я помню свет в его глазах. И поэтому не отступлю. Это моя семья. Моя крепость. Так кто же, если не я, сможет её укрепить?
Поздний вечер опустился на город тяжёлым, тёмным покрывалом. Пришло время возвращаться в свою реальность, в свою обитель, где стены помнили и крики, и надежды. Настя натянула куртку, ощущая грубую ткань на плечах, словно это была не одежда, а доспехи, которые должны были защитить её от грядущего. Она напоминала себе, что должна быть сильной, что обязана выстоять – не ради себя, а ради того хрупкого мира, что она пыталась построить для сына. В сердце, несмотря ни на что, теплилась крохотная, как уголёк в пепле, надежда. Надежда на то, что завтрашний день принесёт хоть каплю облегчения, что они смогут наконец поговорить и найти хоть какое-то решение.
Крадучись, стараясь не потревожить звенящую, натянутую тишину, она вошла в дом. Холодная, давящая темнота встретила её ворохом разбросанной одежды, валявшейся на полу, как после шторма. Всё вокруг напоминало поле недавней битвы, где прошлась тяжёлая поступь. Она осторожно, на цыпочках, подошла к дивану, практически не дыша, пытаясь услышать его сонное, тяжёлое дыхание. Если он спит – значит, до утра перемирие. Значит, есть несколько часов тишины, чтобы попытаться заснуть и набраться сил.
Утро выползло из-под похмельного тумана серым и невыразительным. Настя ждала его за кухонным столом, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. Она сидела неподвижно, будто на поле брани перед решающей битвой, каждым нервом ощущая напряжённое затишье. Он вышел молча, сел напротив, избегая её взгляда – как загнанный зверёк, пойманный с поличным, весь сжавшийся от стыда и ожидания удара.
– Мы можем найти хорошего специалиста, – начала она, стараясь удержать голос ровным, но предательская дрожь выдавала весь её внутренний страх. – Закодироваться на время. Вернуть того Кирилла, которого я знаю… Успешного. Весёлого. Счастливого.
Она сделала паузу, собирая волю в кулак, чувствуя, как каждое слово даётся с огромным трудом.
– Ты талантлив. Силён. Способен на многое. Ты – лидер по натуре. – Она смотрела на него, пытаясь пробиться сквозь пелену похмелья и безразличия. – Ты сам знаешь, что можешь свернуть горы, когда трезв. Я в это верю.
Кирилл медленно поднял глаза. В их мутной, затуманенной глубине мелькнуло что-то – проблеск болезненного раскаяния, робкое, едва живое желание вырваться из этого порочного круга.
– Хорошо, – прошептал он, и это слово прозвучало тихо, сдавленно, словно клятва, данная в первую очередь самому себе. – Я попробую.
И её накрыла волна такого всепоглощающего облегчения, что на мгновение перехватило дыхание. Точно с плеч свалился груз неподъёмной, давившей месяцами тяжести. Это был лишь первый, самый трудный шаг – признание бездны. Оставалось самое сложное – воплощение. Никаких упрёков, никаких угроз разводом. Только тихая, но упрямая надежда, что он сможет вспомнить себя – того сильного, того, кто способен на большее. Она говорила о его достоинствах, о его внутренней стойкости, о тех качествах, что он в себе похоронил. Её целью было не добить его обвинениями, а разжечь в нём искру интереса к собственной жизни, к своим же возможностям.
Глава 3
Несмотря на бушующие вокруг штормы, Настя упорно, с почти слепой верой, лепила из своего мужа того человека, которого когда-то полюбила. Подобно скульптору, работающему с мрамором, в котором уже заключён идеал, – она лишь отсекала всё лишнее, всё тёмное и шероховатое, стараясь высвободить тот чистый образ, что жил в её сердце. Она цеплялась за малейший проблеск света в его потухших глазах, за редкую трезвую улыбку, за мимолётные проявления того самого, прежнего Кирилла – человека с неиссякаемой энергией, фонтанирующего искромётным юмором, способного заряжать жизнью всех вокруг. Этот образ стал её компасом, её единственной картой в кромешной тьме их реальности.
Настя делала это интуитивно, повинуясь глубинному, необъяснимому знанию, что это нужно прежде всего ей самой. Чтобы не сломаться. Чтобы не забыть, ради чего всё это терпит. Она не придумывала ему добродетелей, а пыталась раздуть те крошечные угольки, что ещё тлели под грудой пепла. На все пересуды и советы со стороны она научилась надевать глухую, равнодушную маску.
Но год изнурительной борьбы, надежд, разбивавшихся о суровую реальность, тщетных попыток и мучительных срывов, истощил её. И когда их сыну Макару исполнилось полтора года, хрупкий карточный домик её иллюзий окончательно рухнул под тяжестью обстоятельств. Чаша терпения её сестры Ольги переполнилась после очередного громкого скандала.
– Если ты не разведёшься с ним, вам придётся съехать с моей квартиры! – её голос прозвучал не просто твёрдо – в нём звенел стальной, бесповоротный скрежет, словно опускалась последняя защитная решётка. – Я не могу больше этого видеть.
Настя смотрела на сестру, видя в её глазах не злость, а отблеск старой, незаживающей боли и яростное, животное желание защитить её, свою дочь и их общий покой. Но эти слова ранили острее ножа, ставя перед невыносимым выбором между кровными узами.
– Оля, он отец моего сына, понимаешь? – её собственный голос прозвучал тихо и хрупко, как тонкое стекло. В нём пыталась уместиться вся её надежда, вся её отчаянная вера. – Я не могу просто так взять и бросить его. Ты же знаешь, каким Кирилл может быть, когда не пьёт.
– Вот именно, когда не пьёт! – парировала Ольга, и в её голосе, наконец, прорвалась наружу та самая, долго копившаяся ярость. – Неужели ты мечтала о таком отце для своего сына? Макар растёт, и всё это происходит у него на глазах! Разве это достойный пример? Ты хочешь, чтобы он вырос и повторял это?
Её слова вонзились в Настю, как отравленные стрелы. Она понимала. Понимала лучше кого бы то ни было. Ольга сама прошла через ад жизни с зависимым человеком. Скандалы, драки, побои… Она сумела вырваться из того кошмара и теперь одна поднимала дочь. Её страх был не пустым звуком, а выстраданным предупреждением, криком души, которая уже однажды обжигалась об это пламя.
– Я пока не готова сдаться! – голос Насти прозвучал тише, чем она хотела, но в нём ещё теплилась упрямая искра. Она цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. – Он согласен закодироваться. Просто… пока не может решиться. Собраться.
– Он никогда не решится! – Ольга взглянула на неё с обречённой, почти материнской жалостью, в которой не было злобы, лишь горькая уверенность. – Для них главное – пообещать. А забыть – дело нехитрое.
Настя молча приняла её слова. Они падали в душу тяжёлыми камнями, но развод по-прежнему казался немыслимым провалом, крахом всего, во что она так отчаянно верила.
– Хорошо, – выдохнула она, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. – Мы съедем. Я поговорю с Кириллом.
Она пыталась говорить ровно, но видела, как взгляд сестры становится всё жёстче, и понимала – её стойкость выглядит в этих глазах не геройством, а слепым, непростительным безумием.
После тяжёлого разговора с сестрой она передала Кириллу её ультиматум. Он слушал, уставившись в пол, и его реакция оказалась неожиданно спокойной, почти отстранённой.
– Я поговорю с мамой. Поживём какое-то время у неё. Пока не найдём вариант получше.
– А чтобы найти вариант получше, нужно работать, – голос Насти прозвучал резче, чем она планировала. В нём слышалась усталость и накопившееся раздражение. – Ты же не будешь сидеть с Макаром, чтобы я одна «пахала»?
– Нет, конечно! – он отмахнулся, но в его ответе не было ни уверенности, ни конкретного плана.
Настя подошла ближе, стараясь поймать его взгляд.
– Помнишь наши мечты о будущем, Кирилл? – она говорила тихо, вкладывая в каждое слово остатки своей веры. – Неужели тебе не хочется жить полной жизнью? Ощущать вкус настоящих побед? Гордиться собой?
Он поднял на неё глаза, и в его растерянном взгляде читалось, что его мысли блуждают где-то далеко, в туманных, недостижимых далях, а не здесь, в их проблемной реальности.
– Хочется, конечно! – это прозвучало неуверенно, сдавленно, словно эхо из другого помещения. Будто он сам не верил в то, что говорил.
Она почувствовала, что это тот самый хрупкий момент, когда нужно ухватиться за малейшую возможность.
– Ты же знаешь, ты можешь достичь всего. Стать тем, кем всегда мечтал, – она наклонилась к нему, пытаясь зажечь в его потухших глазах хоть искру. – Просто избавься от этой зависимости, и мир откроет перед тобой все двери.
Он опустил взгляд, будто выискивая ответ в трещинах на старом полу, потом медленно поднял его снова.
– Знаю, – прошептал он, и это тихое «знаю» прозвучало не как обнадёживающее признание, а как тяжёлый, бесповоротный приговор самому себе.
– Так чего ты боишься? – подстегнула она, стараясь пробиться сквозь броню его апатии и безразличия. Её собственное сердце бешено колотилось. – Неужели эта отрава стала для тебя дороже всего? Дороже нас? Неужели без неё ты не чувствуешь себя живым?
Он глубоко, с шумом вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду, и выпрямил плечи, собирая в кулак последние крохи воли.
– Да нет, конечно! – ответил он уже твёрже, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучал слабый отзвук былой решимости. – Я понимаю… что она только тянет меня на дно.
– Так что же тогда тебя держит?! – выпалила она, собрав в кулак всю свою решимость, всю боль и всю надежду, что у неё оставалась.
Кирилл замер. Его взгляд, беспокойный и затравленный, метался по комнате, цепляясь за знакомые предметы, словно ища в них опору. Настя видела, как напряглись его скулы, вырисовывая резкие, жёсткие линии на его осунувшемся лице. Он смотрел на неё, и в глубине его глаз, обычно мутных от выпивки или потухших от апатии, она увидела новую, странную смесь – животный страх и робкую, едва зарождающуюся решимость, пробивающуюся сквозь толщу отчаяния.
– Я обещаю тебе… – его голос сорвался на хриплый шёпот. Он сглотнул, будто проталкивая слова сквозь ком в горле. – Я брошу. Я закодируюсь.
Это прозвучало как очередное обещание из длинной череды пустых клятв. Но в тоне, в том, как он сжал кулаки, угадывался ещё один, крошечный шаг вперёд. Шаг от слов – к неизвестности.
Глава 4
Двухкомнатная квартира Лидии Васильевны была небольшой, но в ней царил особый, согревающий душу уют, созданный заботливыми руками любящей женщины. Воздух пах свежей выпечкой и старой мебелью, полированной до блеска. На полках, застеклённых и безупречно чистых, красовались изящные фарфоровые вазочки и статуэтки. Стены были увешаны фотографиями в рамках – застывшие мгновения счастливой семьи: улыбки, объятия, дни рождения. Каждая деталь, от скромной, но стильной мебели из тёмного дерева до мягких пледов, аккуратно разложенных на спинках дивана, говорила о безупречном вкусе и порядке. Вместе со свекровью жил её младший сын, Стас – долговязый юноша, только что окончивший школу и с головой ушедший в новую, студенческую жизнь.
Лидия Васильевна была женщиной с сильным, волевым характером, во многом напоминавшей свою мать, Антонину Леонтьевну. Её короткие каштановые волосы были всегда идеально уложены, а ясные голубые глаза излучали холодноватое достоинство и острый ум. Она одна подняла двоих сыновей, никогда ни от кого не зависела материально. Работая лаборантом на крупном комбинате, она получала хорошую зарплату, и достойная пенсия была уже не за горами. В ней удивительным образом сочетались, казалось бы, несочетаемые качества. Обиды она помнила годами, могла демонстративно молчать, лелея свою гордость. Но в то же время она была отзывчивой и по-настоящему готовой прийти на помощь, если кому-то из близких грозила беда.
С мамой Кирилла у Насти поначалу сложились ровные, почти дружеские отношения. Но вскоре, где-то внутри появилось ощущение подспудного напряжения. Двум хозяйкам в одном доме, особенно такой, как Лидия Васильевна, было тесно. Настя старалась изо всех сил. Вставая спозаранку, она приступала к домашним делам. Готовила обед, драила до блеска уже и так чистую плиту, стирала и гладила, желая, чтобы свекровь, вернувшись с работы, могла просто отдохнуть. Она не пыталась занять её место – лишь хотела быть полезной, показать свою благодарность. Но Кирилл, в своём слепом восхищении, постоянно захваливал её.
– Мам, ты глянь, как Насть всё отдраила! – мог сказать он за ужином, и каждая такая похвала обжигала Лидию Васильевну, словно капля кислоты. Её лицо каменело, уголки губ опускались в едва заметной, но оттого не менее страшной гримасе. То тепло, что она поначалу излучала, начало таять, сменяясь вежливой, ледяной сдержанностью. Настя кожей чувствовала эту зябкую перемену. Она понимала: на этой маленькой территории кто-то должен был проиграть, чтобы другой получил свою порцию внимания и любви.
А Кирилл тем временем снова начал пропадать. Сначала на несколько часов, потом на целый день. Однажды он исчез на пять долгих, мучительных дней. И тогда Настя приняла решение. Она перестала его искать. Перестала бегать за ним и нервно всматриваться в окно. Она предоставила ему полную свободу выбора, сама того не желая, ставя на кон всё, что у них оставалось.
Атмосфера в доме накалилась до предела, став густой и удушающей. Мысли о разводе, которые раньше были лишь пугающим призраком, теперь настойчиво стучались в виски, становясь единственным логичным выходом. Уйти было страшно – в никуда, с ребёнком на руках. Но, кажется, она была уже готова проглотить гордость, вернуться к сестре и принять её условия. Цена за спокойствие казалась уже не такой высокой.
Сидя у кроватки спящего сына, почти смирившись с роковым решением, Настя услышала настойчивый звонок домашнего телефона. Его резкий трель прорезал тишину, как сигнал тревоги.
– Настенька, здравствуй! – раздался в трубке знакомый, бархатный голос Антонины Леонтьевны, полный неподдельного участия и тепла. – А мама там далеко?
– Добрый день, бабулечка, – ответила Настя, стараясь выровнять дыхание и скрыть дрожь в голосе. – Она на работе. Что-то передать?
– Да нет, просто хотела узнать, как вы там. Мне тут Кирилл звонил. Он сейчас у ребятишек… Что у вас происходит?
Настя глубоко вздохнула. Комок подступил к горлу, горький и безжалостный.
– Да всё по-старому, – выдохнула она, сжимая трубку так, что пальцы побелели. Она изо всех сил боролась с желанием разрыдаться, выплеснуть всю накопившуюся боль. – Его пять дней нет дома. Но я больше не могу так, бабуль. Сколько можно бегать за ним? Я устала. Наверное… будем разводиться.
– Милая моя, – голос бабушки прозвучал с такой нежностью, что у Насти снова предательски задрожали губы. – Я понимаю тебя! Он мне и позвонил-то, чтобы вроде как пожаловаться, что ты не бегаешь и не ищешь его!
– Да сколько можно?! – сорвалось у Насти, и в её голосе прозвучала вся горечь двух потерянных лет. – Два года! С коляской туда-сюда, по всем его «точкам»! А воз и ныне там. Одни обещания!
– Вот я ему и сказала, что пора бы уже определиться, – твёрдо произнесла Антонина Леонтьевна. – Если хочет сохранить семью, пусть делает то, что нужно! Без лишних слов.
– Да он и сам это знает. Сколько этих разговоров было! – в голосе Насти слышалась усталая безнадёжность. – Да он ещё и подвыпивший, наверное, звонил?
– Да нет, ты знаешь, трезвый как стёклышко! – ответила бабуля, и Настя почувствовала, как её сердце сжалось от странной, колющей надежды.
– А что ж домой тогда не едет?
– Сказал, что ему стыдно тебе на глаза показываться!
– Здрасьте, жопа, Новый год! – вырвалось у Насти с горькой усмешкой. – Простите за мой французский!
– Ну ладно, Настенька, он вроде хотел позвонить тебе сегодня. Маме привет!
– Пока, пока, бабуль! – она положила трубку, и в тишине комнаты её собственное сердцебиение казалось оглушительно громким.
Не успела она сделать и шага к кухне, как телефон снова залился пронзительным звонком.
– Алло! – её голос прозвучал резко, на грани срыва.
– Привет, Настя… – прозвучал в трубке голос Кирилла. И в нём было столько смятения, неуверенности и какой-то детской растерянности, что у неё на мгновение перехватило дыхание.
– Привет, Кирилл.
– Можно я… сегодня домой приеду? – он произнёс это так, словно спрашивал разрешения войти в чужой дом.
Настя чуть не рассмеялась – горьким, нервным смехом.
– А ты почему у меня разрешения-то спрашиваешь? – её голос дрогнул. – Это дом твоей матери! У тебя здесь прав больше, чем у меня. Разве я тебя гнала отсюда? Говорила: «Не смей появляться»?
– Мне просто… очень стыдно, – признался он тихо, и в этой простой фразе прозвучала такая искренняя, беспомощная нотка раскаяния, что у Насти снова ёкнуло сердце.
– Ерундой не майся, приезжай, а там и поговорим! – её голос прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя внутри. Она изо всех сил старалась сохранить внешнее спокойствие, словно натягивая на себя непроницаемую плёнку.
– Хорошо, сейчас буду, – ответил он, и в его голосе сквозь смятение пробилась какая-то новая, решительная нота. Будто он делал первый, неуверенный шаг по тонкому льду над пропастью.
Она положила трубку, и в тишине комнаты её охватило странное ощущение. Лёгкое, почти призрачное чувство, что песок в их семейных часах ещё не окончательно пересыпался. Возможно, ещё не всё было потеряно.
Он ворвался в дом не как обычно – понурый и виноватый, а как свежий ветер, сметающий всё на своём пути. Его глаза горели.
– Я выбираю семью! – объявил он, и слова звучали как клятва. – Готов хоть завтра бежать к врачу!
Неделю он провёл в мучительной борьбе с самим собой, выводя из организма шлаки и интоксикацию. А когда тело и разум очистились, он твёрдо направился к врачу и закодировался на три года. Спустя пару недель его уже можно было видеть в новой каске и спецовке – он уверенно вливался в коллектив перспективной строительной организации, занимавшейся инженерными сетями. Это была его стихия. Чертежи и схемы он читал, как открытую книгу. Пока его взяли просто сварщиком, но новая работа стала для него настоящим даром судьбы, глотком свежего воздуха.
Но однажды осенним днём, холодным и промозглым, когда лишь маленький Макар составлял ей компанию своим тихим лепетом, тишину разорвал резкий телефонный звонок. Голос соседки снизу, полный отчаяния, пронзил трубку:
– Настя, у меня потолок мокрый! Пятно расползается, как живое!
Сердце Насти упало. Она обежала квартиру и обнаружила предательскую влагу у батареи в комнате. Та сочилась коварно, по капле, оставляя на полу тёмное, растущее пятно.
– Тихо, тихо, без паники, – прошептала Настя себе под нос, нашаривая в тёмной кладовке маленькое пластиковое ведёрко. Она подставила его под мерные, зловещие удары капель. – Главное, чтобы потоп не начался.
Когда свекровь вернулась с работы, новость о протечке встретила Настю хмурым, исподлобья брошенным взглядом.
– Лидия Васильевна, тут небольшая неприятность с батареей, – начала Настя, стараясь говорить абсолютно спокойно, ровным, почти приветливым голосом. – Немного подтекает. Я ведёрко подставила.
Глаза свекрови метнули молнии. Воздух в комнате стал густым и невыносимо душным.
– А сантехника вызвать религия не позволяет? – её голос прозвучал ледяной сталью. – Пальцы от телефона отвалятся?
Обида, горькая и жгучая, обожгла Насте горло, заставив сглотнуть. Она тихо попыталась оправдаться, чувствуя, как напряжение сковывает её плечи, сжимая в тиски:
– Я номер ЖЭКа не знаю. Подумала, вы, как хозяйка, лучше знаете, куда звонить… – проговорила она, сама не понимая, почему так униженно оправдывается.
– Что тут думать, прыгать надо! – рявкнула Лидия Васильевна, и её слова ударили, как пощёчина. – Ты вообще ни к чему не приспособлена! И как вы жить дальше собираетесь?
Слова её полоснули по самому сердцу, остро и безжалостно. Ком встал в горле, мешая дышать.
– Я стараюсь помогать, делаю всё, что могу, – пролепетала Настя, и её голос дрогнул, стал тонким и беззащитным, как последний осенний лист на ветру. – Я просто хотела как лучше…
Но лёд в глазах свекрови не растаял. Лидия Васильевна лишь презрительно отвернулась, её спина стала непроницаемой стеной.
– В следующий раз думай, прежде чем что-то делать, – бросила она через плечо, направляясь в свою комнату. Казалось, свекровь наконец-то обнаружила тот самый изъян, который так долго искала, чтобы с холодным торжеством указать на него сыну: «Вот она, твоя чудо-жена. Ни к чему не приспособленная». Она оставила Настю одну в прихожей, с тоской в сердце и полным, оглушающим недоумением.
Для Насти слово «мама» всегда было священным, наполненным светом. В двенадцать лет она похоронила свою мать и с тех пор боготворила её память, зная, что мать – это сама жизнь, её тепло и основа. Именно поэтому Настя так трепетно поддерживала отношение Кирилла к его маме, видя в этом что-то глубоко правильное. Но сейчас, подобно ядовитому шипу, горечь вонзилась ей в самое сердце, отравляя всё внутри.
Когда Кирилл вернулся с работы, пахнущий металлом и холодным ветром, Настя рассказала ему о разговоре со свекровью. Она старалась не выплёскивать упрёки, а лишь поделиться той всепоглощающей болью, что разъедала её изнутри.
– Я не знаю, чем я ей не угодила, – голос её сорвался, стал тонким и надтреснутым, как старая, пересохшая нить. – Мне кажется, ей не нравится, когда ты хвалишь меня за домашние дела. Любая моя попытка помочь… будто обжигает её.
Попытка Кирилла поговорить с матерью обернулась громом среди ясного неба. Из-за закрытой двери их комнаты донёсся сдавленный, но яростный голос свекрови.
– Только и слышу: Настя то, Настя это! Сама святость, да и только! – выпалила Лидия Васильевна, и её голос, обычно сдержанный, звенел в этот миг клокочущим, не скрываемым раздражением, как раскат грома перед бурей. – Я вас, конечно, не выгоняю, но прошу освободить квартиру в кратчайшие сроки!
Эти слова, отточенные и холодные, как лезвие, прозвучали как приговор. Они подвели жирную черту под всем, что было между ними. В сгустившейся тишине после её ухода повисло тяжёлое, давящее напряжение.
Кирилл, не раздумывая, молча принял решение. Он собрал их с Макаркой в тот же вечер, его движения были резкими, точными. Они покинули дом свекрови под покровом наступающих сумерек. Несколько дней ютились у его двоюродных братьев, и на это время Кириллу удалось невозможное – он прекратил все гулянки и посиделки в этом доме, установив свои правила. Кирилл искал варианты неистово, и вскоре они нашли свою, пусть и съёмную квартиру, но это стало их первой настоящей крепостью.
ЧАСТЬ 3
Опасные мысли
Глава 1
1999 год ворвался в жизнь семьи Насти и Кирилла не календарной датой, а ощущением свежего ветра, наполненного запахом счастья и свежестью перемен. Тень алкогольной зависимости отступила, словно её и не бывало, растворившись в напряжённом ритме рабочих дней. Кирилл, освобождённый от невидимых оков, рвался вперёд с неукротимой энергией. Его природная хватка и дар руководителя, больше не приглушённые туманом похмелья, быстро выдвинули его из рядовых сварщиков сначала в прорабы, а затем и начальника участка.
В уютной кухне их съёмной квартиры, залитой лучами утреннего солнца, сквозь свежие занавески играли золотые зайчики. Кирилл, откинувшись на спинку стула, с удовольствием потянулся, и на его лице расплылась широкая, беззаботная улыбка.
– Надо купить телевизор… – задумчиво протянул он, а потом глаза его загорелись. – Огромный! Чтобы прямо как в кинотеатре!
Настя, разливая по кружкам ароматный чай, пар от которого поднимался в солнечных лучах, словно живой, мгновенно подхватила его мысль, будто только и ждала этого.
– А тогда… – она прикрыла глаза на мгновение, представляя картину, – и тумбу под него. Особенную. Знаешь, чтобы телевизор – как бриллиант в оправе по центру, сверху – музыкальный центр, а по бокам – полочки для кассет и дисков. Я видела такую мини-стенку – целое произведение искусства!