- -
- 100%
- +
– Ага, классно! – Кирилл оживился, его пальцы принялись выбивать энергичный ритм по столу. – Поехали прямо сейчас и возьмём! Я уже присмотрел один телек, там и тумбы в комплекте идут!
– А поехали! – с радостным смехом согласилась Настя, ощущая знакомый щемящий восторг от этих спонтанных, общих планов.
Их съёмная квартира, ещё недавно пустая и пахнущая чужими жизнями, постепенно обрастала красками и теплом. Новая мебель, долгожданная бытовая техника… Настя развесила на окнах воздушные, почти невесомые шторы, которые колыхались от малейшего сквозняка. Родственники, обновляя свой интерьер, отдали им почти за бесценок отличный импортный кухонный гарнитур. Каждый новый предмет в доме был не просто вещью, а кирпичиком их общего счастья, материальное доказательство того, что они строят свою крепость. В воздухе витало густое, почти осязаемое ощущение тепла, надежды и сладкого предвкушения будущего.
По утрам Настя просыпалась ещё затемно, когда за окном только-только начинали сереть ночные тени. Робкие лучи солнца, как золотые нити, ещё только пытались пробиться сквозь кисею занавесок. На кухне царила особая, медитативная тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием чугуна на плите и мерным постукиванием ложки о край кастрюли. Она колдовала над завтраком, и в каждом движении – в взбивании яиц, в шипении масла на сковороде – была тихая, сосредоточенная нежность. Ароматные, румяные блинчики горкой вырастали на тарелке, а запах свежесваренного кофе, густой и насыщенный, заполнял собой всё пространство, создавая неповторимую ауру домашнего уюта.
Собирая Кириллу обед, она аккуратно раскладывала по контейнерам его любимые блюда, будто собирала не просто еду, а частичку своего тепла, которую он унесёт с собой на работу. Потом будила Макара, их маленького непоседу, который всегда просыпался с улыбкой, готовый к новым утренним приключениям в садике. Его звонкий, заразительный смех наполнял дом такой жизнью, что даже самые тёмные углы казались светлее.
Днём, оставшись одна, она буквально парила по дому. Мыла полы, вытирала пыль, готовила ужин – и в каждом движении была лёгкость, окрылённая тихой, глубокой радостью. Радостью от предвкушения вечера, когда их уютный дом наполнится гомоном, смехом и радостными голосами, когда они все соберутся за одним столом. В эти моменты она чувствовала себя не просто женой и матерью, а настоящей хранительницей очага, того самого, о котором всегда мечтала.
А вечером, когда солнце начинало клониться к горизонту, окрашивая небо в нежные персиковые тона, Настя замирала у окна. Она вглядывалась в сумеречную улицу, где зажигались первые фонари, с трепетным нетерпением, словно ожидая не просто мужа, а самого праздника. Каждый его шаг по дороге домой был для неё слышен сердцем, и оно, наполненное до краёв, готово было выплеснуться наружу волной безграничной нежности. Его возвращение теперь всегда было озарено светом – не яростным и ослепляющим, а тёплым и постоянным, как свет от хорошей, надёжной лампы.
– Знаешь, у меня теперь сто процентов природного кайфа! – заявлял он, распахивая дверь, и его ослепительная улыбка казалась самым ярким пятном в наступающих сумерках. И Настя готова была поклясться, что в его глазах, тех самых, что когда-то поразили её своей глубиной, вновь жила та самая, давно потерянная искра – озорная, живая и бесконечно притягательная.
Ещё один год пронёсся вихрем, и весна 2001-го вновь распахнула свои объятия, пахнувшие талым снегом и обещанием нового.
Как обычно, они коротали вечер на кухне, за стареньким, но до блеска натёртым столом. Последние лучи солнца ласково цеплялись за края занавесок, а воздух был наполнен густым, обволакивающим ароматом свежезаваренного чая с травами. Казалось, все бури и невзгоды остались где-то далеко позади, за толстой стеной их общего спокойствия. Они выстояли. Они могли просто жить.
– Насть, как ты смотришь на то, чтобы обзавестись машиной? – спросил Кирилл, отложив газету. В его глазах плясали озорные, почти мальчишеские искорки предвкушения.
– А почему бы и нет! – её лицо само собой расплылось в улыбке. Сердце сделало в груди трепетный, радостный кувырок. – Это было бы здорово! Надо бы подкопить, откладывать понемногу с зарплаты, и, глядишь, годика через пол возьмём!
– Годика через пол? – Кирилл фыркнул, и его заразительный смех, громкий и чистый, казалось, раскрасил и без того солнечную комнату в ещё более яркие тона. – Это целая вечность! У нас на работе инженер свою «девятку» продаёт, цвет – закачаешься, вишнёвый. Помнишь, как в песне? «Твоя вишнёвая девятка»?
– Да, конечно, помню! – она засмеялась вместе с ним. – Но где же нам взять сразу нужную сумму, не занимать же?
– Он согласен на рассрочку! – выпалил Кирилл с таким энтузиазмом, будто уже держал ключи в руках. Она тут же представила его – подъезжающего к дому на блестящей машине, полного гордости и той самой, здоровой мужской уверенности. – Буду ему с зарплаты понемногу отдавать. Кстати, он недорого просит, я за полгода рассчитаюсь!
– Ты уже всё просчитал? – удивлённо покачала головой Настя, не в силах сдержать улыбку. – Ну, если он согласен на рассрочку, то, конечно, стоит брать. Я только за!
Каждый миг рядом с ним был наполнен особым, лёгким светом. В такие минуты их маленький мир казался идеальным, выстроенным своими руками.
Она всегда тщательно следила за собой – это было её маленьким, тихим ритуалом. И каждый взгляд Кирилла, ловивший новую причёску, другой оттенок помады или просто новое платье, согревал её изнутри тихим, тёплым светом. Это было не просто одобрение – это была та самая, незримая поддержка, которая говорила ей: «Я вижу тебя. Ты прекрасна. Твои старания важны». Это окрыляло, заставляя верить, что её преображения – не мимолётные капризы, а уверенные шаги к той самой, большой и светлой жизни, которую они вместе строили.
Кирилл любил осыпать их маленькую семью щедрыми, порой неожиданными сюрпризами. Однажды вечером, развалившись на диване после работы, он внимательно посмотрел на Настю, и на его лице расплылась искренняя, восхищённая улыбка.
– А знаешь что? – начал он, и в его глазах заплясали знакомые Насте озорные огоньки. – Давай купим тебе плащ. Не простой, а из кожи. С огромным воротником из чернобурки! – Он сделал широкий жест руками, словно уже видел её в этом наряде. – Сейчас это невероятно модно. Моя жена должна выглядеть как королева. Ведь жена – это лицо мужа.
Его слова, тёплые и уверенные, словно лучи солнца, растопили последние льдинки сомнений, прятавшиеся где-то глубоко в её сердце. Внутри что-то ёкнуло и вспыхнуло ярким, тёплым огоньком.
– Давай купим! – ответила она с лёгкостью и воодушевлением, чувствуя, как по телу разливается приятное волнение.
– Отлично! – он оживился, словно мальчишка, получивший долгожданную игрушку. – Я знаю один шикарный торговый центр. Там наверняка найдётся что-нибудь особенное!
– Тогда поехали! – с готовностью подхватила она, её глаза уже искали сумочку. – И Макара заодно порадуем новой машинкой на пульте управления!
– Прекрасная идея! – с широкой улыбкой согласился он, поднимаясь с дивана. – Собирайтесь, я жду вас в машине!
В мгновение ока квартира наполнилась суетой и заразительным, общим смехом. И вот они уже все трое, объятые радостным, почти детским волнением, мчались навстречу новым впечатлениям, наперебой обсуждая, какие сокровища ждут их в торговом центре.
В одном из бутиков, пахнущем дорогой кожей и новизной, Кирилл, словно опытный охотник, выследил тот самый плащ. Он висел на вешалке, и мягкий свет софитов играл на его гладкой поверхности.
– Насть, иди сюда! – позвал он, не скрывая восторга. – Ты же давно мечтала о таком! Примерь, он словно создан для тебя! Если подойдёт – берём не раздумывая!
Когда она накинула плащ, то почувствовала, как прохладная, удивительно мягкая кожа ласково облегает плечи. Воротник из пушистого меха нежно щекотал щёку. Внутри неё разразился настоящий фейерверк эмоций – восторг, лёгкое головокружение и щемящее чувство благодарности.
– У меня теперь есть кожаный плащ с чернобуркой! – воскликнула она, не в силах оторвать взгляд от своего отражения в зеркале. – Спасибо, любимый!
В этот миг время словно замерло. Она кружилась перед зеркалом, наслаждаясь своим преображением, чувствуя себя не просто женщиной, а блистательной моделью, сошедшей с обложки глянцевого журнала. Счастье переполняло её, делая мир вокруг ярким и безмятежным.
Но в последнее время, несмотря на все щедрые подарки – роскошную шубу, изысканные платья, сверкающие серьги и кольца – её начала терзать одна навязчивая мысль. Кирилл ни разу не произнёс заветных, простых слов.
И вот однажды, поддавшись внезапному порыву за ужином, когда в доме царила тихая, уютная атмосфера, она не выдержала и спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
– Кирилл, а ты меня любишь?
Он оторвался от тарелки, пережёвывая кусок мяса, и ответил как-то буднично, без особого трепета в голосе, словно комментировал погоду за окном:
– Конечно, люблю! Я же с тобой!
Его слова прозвучали плоско, как заученная фраза из дешёвого романса, и в душу Насти медленно, неотвратимо заползла ледяная тень сомнения. Она почувствовала, как что-то внутри сжимается в холодный, тяжёлый комок.
– А почему ты никогда не говоришь мне об этом? – её голос прозвучал тише, в нём слышалась не просьба, а почти мольба, жаждавшая хоть капли настоящей, невысказанной нежности. – Просто так. Без повода.
– Я не умею говорить о любви, – последовал его привычный, отточенный ответ, будто он заранее подготовил эту отговорку.
– Но когда-то у тебя это неплохо получалось! – вырвалось у неё, и в голосе зазвенела отчаянная нота. Она смотрела на него, пытаясь разглядеть в его глазах хоть что-то знакомое, то, что было когда-то. – Что происходит, Кирилл? Что-то изменилось между нами?
В воздухе повисло тягостное, густое молчание. Кирилл, явно почувствовав напряжение, резко отодвинул тарелку и сменил тему, углубившись в пустой, ни к чему не обязывающий разговор о коллегах или политике – что-то, что не имело к ним никакого отношения. Настя ощутила, как между ними вырастает невидимая, но непреодолимая стена из стекла. Тоска, острая и холодная, сдавила её сердце, словно она стояла на краю бездны и тщетно пыталась найти дорогу назад, к тому, что было раньше.
А потом, как будто очнувшись от дурного сна, она с силой отбросила от себя мрачные мысли.
– «Да ну, бред!» – мысленно отмахнулась она от них, как от назойливых мошек, жужжащих над ухом в летний вечер. – «Только я знаю его настоящего. Вижу его насквозь. Мало кто захочет пройти тот же тернистый путь, что прошла с ним я, во времена его падения. Кому нужны такие испытания? Всем подавай успешных мужей на блюдечке, с золотой каёмочкой. Он же знает, чего это мне стоило. Кто ещё выдержит его несносный характер?»
Кирилл, ко всему прочему, был собственником до мозга костей – ревнивым и вспыльчивым. Порой даже самый невинный повод, вроде приснившегося сна, мог спровоцировать бурю негодования.
– Эй, не забывай, я Овен! – как-то пошутил он, запутавшись в дебрях своего собственного самоанализа после одной такой ссоры.
– Да, именно поэтому ты такой упрямый, ревнивый и властный! – парировала она с усмешкой, стараясь снять напряжение. – Но, знаешь, я – Скорпион. И я умею гасить твоё пламя, когда ты начинаешь слишком разгораться!
Но неугомонные, тёмные мысли, как назойливые сверчки, продолжали скрестись в её голове, особенно по ночам. Её никто не предупреждал тогда, что мысли материальны. Она и понятия не имела о подобном. И вот, оставаясь наедине с собой, она позволяла сознанию увязнуть в опасных грёзах:
«Я – добродетельная жена. Образцовая мать. „Сквозь тернии“ я проложила ему путь, стала его неприступной крепостью, помогла обрести себя, высвободила его дремлющий потенциал». Она жаждала признания, томилась по заслуженной, искренней похвале. И эта жажда, извиваясь в сознании, как коварная змея, подталкивала к чудовищной мысли: для настоящей оценки нужен контраст. И тогда в её воображении разворачивалась целая драма: «Он встречает другую. Его пленяет чарующая новизна, блеск чужих глаз. Он уходит, ослеплённый, а затем, прозрев и увидев суетную пустоту, возвращается, поверженный раскаянием, умоляя о прощении…»
Ах, если бы кто-то предостерёг её тогда, что этими мыслями она, словно тёмным заклинанием, притягивает беду! Но Настя не осознавала этого. Она позволяла себе упиваться этими опасными фантазиями, наивно полагая, что это всего лишь игры разума, безобидный полёт воображения. Ведь мысли беззвучны, а значит, и безвредны, убеждала она себя. А потом, словно очнувшись от дурмана, ругала себя за эти глупые небылицы и с силой отмахивалась от них, как от надоедливой, назойливой мошкары, вьющейся перед лицом.
Она и представить не могла, что этот хрупкий, устоявшийся мир, который она с таким трудом выстроила, однажды рухнет с оглушительным грохотом, погребая под обломками всё, что она так лелеяла.
Апрель 2001 года. Ресторан гудел, как гигантский улей, наполненный смехом, музыкой и звоном бокалов. Они праздновали тридцатилетие Кирилла. Воздух был густым и сладким от запаха дорогих духов, цветов и праздничных блюд.
Свекровь, сияющая, с материнской гордостью светившаяся изнутри, не сводила с сына глаз, ловя каждый его жест, каждую улыбку.
– Я так рада за тебя, сынок, – её голос, обычно такой строгий, сейчас звучал мягко и проникновенно. – Я счастлива, что у меня такой сын! Твоё упорство, твоя целеустремлённость – это моя главная гордость. Я горжусь, что вырастила такого замечательного человека!
В сердце Насти волной поднялась тёплая, щемящая благодарность. Она не сдержалась и, повернувшись к свекрови, сказала с нежной улыбкой:
– И я горжусь своим мужем! Спасибо вам за ту силу и то стремление, что вы в него вложили. Всё лучшее, что в нём есть, он, несомненно, впитал от вас. Я счастлива, что смогла это разглядеть и поддержать!
Вокруг них гости, захваченные общей атмосферой праздника, не скрывали своего восторга. Обменивались тёплыми улыбками, одобрительными взглядами, слышались обрывки фраз:
– Как же вы прекрасны вместе! Просто удивительная пара! – Молодцы, вы оба добились невероятных высот! – Словно созданы друг для друга! Успехов вам в будущем!
Настю переполняло щемящее, до боли острое счастье. В этот миг она понимала: её мечта, ради которой она боролась, сбылась. Её усилия оправдались. И теперь, словно тонкая, но невероятно прочная нить, это чувство будет соединять их прошлое, настоящее и будущее.
Но после праздника, уже дома, в тишине, нарушаемой лишь мерным дыханием спящего Макара, Кирилл вдруг попросил:
– Настя, давай накроем стол дома в честь моего юбилея. В следующие выходные. Позову коллег, у них для меня подарок.
Она удивлённо вскинула брови, откладывая книгу.
– Почему не позвал их в ресторан? Там же было бы удобнее.
Кирилл лишь отмахнулся, избегая встретиться с ней взглядом, его пальцы нервно барабанили по столешнице.
– Что за вопросы? Просто накрой стол. Будет всего две женщины и несколько мужчин. Пристыдили меня, понимаешь? Говорят, надо в неформальной обстановке.
Странно, промелькнуло у неё в голове. Не в его стиле – поддаваться на такие уговоры. Но она пожала плечами.
– Ладно, накрою.
В выходные она так и сделала. Стол ломился от угощений, в квартире пахло свежей выпечкой и чем-то праздничным. Гости пришли – совершенно незнакомые Насте люди. Но раз уж он попросил… Подчинённые хотят поздравить, значит, ценят и уважают. Значит, всё действительно хорошо.
Когда все расселись за праздничным столом, в воздухе повисло странное, почти осязаемое напряжение. Оно витало между звоном бокалов и приглушёнными разговорами, как лёгкий, но едкий дымок. Одна из его коллег, молодая женщина с острым, оценивающим взглядом, всё время разглядывала Настю не скрываясь. Её взгляд, скользящий по Настиному лицу, платью, причёске, был колким и изучающим, словно она знала некий секрет, о котором Настя и не подозревала.
– Привет, ты, наверное, особенная женщина, – сказала она наконец, и её улыбка была сладкой, как сироп, но не дотягивала до глаз. Она лениво накручивала тёмный локон на палец. – И как тебе с ним? С нашим боссом?
Настя лишь усмехнулась в ответ, стараясь скрыть нарастающую настороженность, похожую на лёгкий холодок в животе.
– Знаешь, он, может, и своенравный, но я умею обращаться с огнём! – парировала Настя, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо.
На этот раз та – Диана, как представилась она, настоящая звезда этой вечеринки, – со скептическим смешком пожала плечами, пригубила вино из бокала, а затем наклонилась к Насте так близко, что та почувствовала запах её духов – тяжёлых и цветочных.
– Такой взгляд знатной защитницы! – прошептала она ей на ухо, и её шёпот был влажным и шипящим. – Поздравляю, может, ты и пожарный, но иногда огонь интереснее, когда его не тушат, а разжигают.
Холодок, острый и резкий, пробежал по Настиной спине. Слова звучали не как шутка, а как зловещее, двусмысленное предзнаменование. А Кирилл, смеявшийся в это время с кем-то из мужчин, даже не взглянул в их сторону, не заметил, как темнеет Настин взгляд, как пальцы её сжимают салфетку. Она, конечно, держала себя в руках, улыбалась гостям, но в ту минуту остро ощутила, как зыбок и ненадёжен её мир, как неумолимо его движение. И поняла, что в нём всегда найдётся щель для новой, внезапной бури.
Она отчаянно боролась с подступающей ревностью, гнала от себя эти мысли, как назойливых, жужжащих мух. «Всё это мерещится, я просто устала, накручиваю себя», – твердила она про себя, как мантру. Но с каждым днём Кирилл становился всё холоднее, отчуждённее. Его задержки на работе, раньше бывшие редким исключением, теперь стали удручающей, привычной нормой.
– Кирилл, опять задерживаешься? – спрашивала Настя, ставя на стол уже подогретый ужин, и в её голосе звучала не тревога, а усталая, выученная покорность.
– Прости, сроки горят. Пришлось задержаться, – отвечал он, не отрывая взгляда от тарелки, словно в ней было что-то невероятно важное.
В воздухе между ними висело что-то недоброе, колючее, невысказанное. Он приходил, молча поглощал еду и почти сразу уходил в царство Морфея, повернувшись к ней спиной. Какие уж тут разговоры, нежности… А вскоре начались звонки. Поздние.
– Позовите, пожалуйста, Кирилла, – звучал в трубке бесцветный, деловитый женский голос.
– Кто это? – спрашивала Настя, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, сжимаясь в ледяных тисках.
– С работы. У нас аврал. – Неизменно следовал однообразный, заученный ответ.
Но звонки становились всё чаще и настойчивее. Очередной телефонный звонок, резкий и пронзительный, вновь разрезал ночную тишину, вонзившись ей прямо в сердце. Кирилл спал мёртвым сном усталого человека. А её, измученную неясными предчувствиями и бессонницей, словно магнитом потянуло к трубке. Собрав остатки мужества, она сняла её.
– Да, я слушаю… – её голос прозвучал хрипло от сна. – Кто это? – в нём проскользнуло раздражение, тщетно пытавшееся скрыть подступающую, знакомую тревогу.
– А Настю можно услышать? – в ответ раздался мальчишеский, нарочито бравурный голос, щедро приправленный заливистым, неестественно громким смехом.
– Я слушаю, – повторила Настя, и её пальцы непроизвольно сжали трубку так, что побелели костяшки. По спине пробежал холодок, мелкий и противный, как ползущие мурашки.
Смех в трубке стал ещё громче, откровенно издевательским, и тут же оборвался. Кирилл вскочил с кровати, словно ужаленный раскалённым железом. Не дожидаясь конца разговора, он грубо вырвал у неё трубку, его лицо исказила мгновенная, слепая ярость.
– Кто это? – его голос прозвучал низко и хрипло, как рык.
– А Настю можно? – донеслось из трубки с преувеличенной наивностью.
– Ты ничего не попутал, сопляк? – прорычал он, с силой швыряя трубку на рычаг. Пластик с сухим треском отскочил и повис на проводе, раскачиваясь, как повешенный.
Настя оцепенела, наблюдая за этой внезапной вспышкой ярости. Он отвернулся, тяжело рухнул на подушку и буквально через мгновение его дыхание стало ровным и глубоким, будто ничего и не произошло. Но её терзала уже знакомая, холодная змея тревоги, не давая сомкнуть глаз до самого рассвета. Этот звонок, этот дурацкий смех, словно чёрное перо, упали в колодец её спокойствия, отравив воду. Явный намёк, призванный разбудить в Кирилле ревность, посеять в нём зёрна сомнения в её верности. Но кому это было нужно? Кто этот невидимый кукловод, дёргающий за ниточки их жизни? Этот вопрос жёг её изнутри, не давая покоя.
Приближался Новый 2002 год, а в душе Насти бушевала своя, невидимая буря. Неужели это происходит с ней? С ними? Ни слова поддержки, ни намёка на перемены к лучшему. Ссоры стали отравлять воздух в доме, и он каждый раз находил новый предлог, чтобы сбежать к матери.
С тех пор как они отделились от свекрови, лёд в тех отношениях так и не тронулся. В своей затаённой обиде Лидия Васильевна лелеяла надежду, что Кирилл вернётся к своей первой жене, где подрастал его одиннадцатилетний сын. В те времена поветрие обращаться к ведуньям и знахаркам расползалось, словно чума. И свекровь, поддавшись всеобщему безумию, обратилась к одной из таких прорицательниц. Ирония судьбы – та, разглядев в Насте «хорошую женщину» и на словах предрекая им светлое будущее, всё же не смогла отказать Лидии Васильевне и нашептала на воду заклинание разлуки. Однажды Настя невольно подслушала их разговор:
– Ты умываешься по утрам той водичкой, что я тебе привезла? – допытывалась свекровь однажды на семейном празднике у Антонины Леонтьевны, её голос звучал настойчиво и шёпотом.
– Да, мам, умываюсь, – покорно отвечал Кирилл.
– Смотри только, чтобы Настя не увидела. А если увидит – скажи, что это для здоровья, баба Нина передала.
– Хорошо, мам. Не переживай.
Настя проглотила горький ком обиды, а уже дома, оставшись с ним наедине, как ни в чём не бывало спросила:
– Кирилл, а что это за вода у тебя под ванной? В бутылке мутной.
Он, как прилежный сын, не моргнув глазом, повторил заученную легенду:
– Это для здоровья. Баба Нина передала.
Под холодным светом лампочки в ванной Настя нащупала пластиковую бутылку. Она стояла в тени, за трубами, словно притаившаяся гадюка. Вода внутри была мутной, с желтоватым осадком, и отпита ровно на четверть. Пальцы Насти сжали бутылку так, что пластик затрещал. Без тени сомнения она открутила крышку и вылила содержимое в унитаз. Мутная жидкость с тихим, зловещим плеском унеслась вниз, смывая за собой паутину чужих интриг и тёмных заговоров, оставив лишь горький осадок предательства и тяжёлое понимание, что война за её семью только началась.
Как-то раз после очередной перепалки, когда воздух в квартире ещё дрожал от криков, он в ярости кинулся швырять вещи в сумку. Настя поняла – время выходить из тени. Пора сорвать покровы с этой грязной игры.
– Кирилл, мне снова звонили, – начала она, опираясь о дверной косяк. Её голос звучал удивительно ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. – Опять женский голос. И снова звали тебя.
– Ну, с работы же, я тебе говорил, – он не поднял головы, яростно застёгивая молнию на сумке.
– Когда я спросила: «Диана, это ты?» – сразу бросили трубку, – она сделала шаг вперёд, её взгляд, казалось, прожигал его насквозь.
– Диана? – он на мгновение замер, затем фыркнул. – Аа! Ну, Диана с работы… – его голос прозвучал натянуто, слишком твёрдо, чтобы быть правдой.
– Ты долго ещё собираешься сбегать к маме и пропадать там неделями? – не выдержала она, и в её голосе прорвалось отчаяние, которое она так долго сдерживала.
– Не знаю. Пока не приду в себя, – он отвёл взгляд, уставившись в пол, не в силах выдержать её напор.
– А что тебя так вывело из себя? – спросила она, чувствуя, как тревога нарастает, подобно холодной приливной волне, готовой захлестнуть с головой.
– Настя, к чему этот допрос? – он резко обернулся к ней, и его глаза сверкнули. – Скажи честно, ты просто не хочешь, чтобы я уходил!
– Я не понимаю, – её голос дрогнул, но она собрала все остатки уверенности, – почему я вообще должна хотеть, чтобы ты уходил?
В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина, густая, как смола. Она видела, как его лицо дрогнуло, в глазах мелькнула растерянность, будто он и сам не понимал, что за сила управляет его поступками.
Кирилл резко вышел из квартиры, хлопнув дверью. Но через пятнадцать минут шаги вернулись. Он вошёл обратно, лицо его было странно спокойным.
– Я поставил машину на тёплую стоянку, – коротко бросил он, не глядя на неё. – Сейчас позвоню маме, чтобы она не ждала.
И он прошёл в комнату. В тот миг в Настином сердце шевельнулась робкая, почти неслышная надежда, что, возможно, самые страшные скандалы остались позади.