- -
- 100%
- +
2002 год ворвался в их жизнь огнями гирлянд и запахом мандаринов, обещая праздник в кругу друзей. Но Кирилл, словно чёрная тень, омрачил всё предвкушение, наотрез отказавшись ехать в гости. С тяжёлым сердцем он отпустил её одну. И уже в час ночи телефон разрывался от его бешеных звонков. Он требовал, чтобы она немедленно возвращалась, не внимая никаким её мольбам и доводам друзей.
Поддавшись его напору, она вместе с Катей, Олегом, Викой и Виталием вернулась домой. Несмотря на неприятный осадок, они постарались сохранить праздничное настроение, накрыли стол, надеясь спасти вечер, вернуть ему хоть каплю тепла и дружеской атмосферы.
Но Кирилл, словно демон, вырвавшийся на свободу, обрушил на них настоящий шквал ярости. Он вломился в комнату, его лицо было искажено злобой.
– Я устал! Я не желаю тут никого видеть! Всем немедленно убраться! – его крик раскатился по квартире, сметая всё на своём пути.
Друзья, неловко переглянувшись, поспешно стали собираться. Их праздничные наряды и смущённые лица выглядели жалко и неуместно на фоне его бешенства. Они ушли, бросив на прощание сочувствующие взгляды, оставив Настю наедине с разъярённым мужем в опустевшей, заполненной осколками праздника квартире.
«Что происходит, Кирилл?» – её шёпот едва слышно прозвучал в мёртвой тишине опустевшей квартиры. Ледяные пальцы страха сжимали её горло, сдавливали сердце. В ответ – лишь презрительное фырканье и его спина, отвернувшаяся к окну, в чёрное зеркало ночи. Она не понимала, какая тёмная сила стояла за этой внезапной, беспричинной агрессией.
С презрением, шипящим, как змея, в его голосе, он выдохнул, не оборачиваясь:
– У меня есть другая. Ты видела себя в зеркало? На кого ты похожа?
Слова ударили под дых, заставив её сделать судорожный вдох.
– Что со мной не так? – её голос дрогнул, стал тонким и беззащитным. – Я ведь старалась… накрасилась, укладку сделала, платье новое надела…
– Ты растолстела, – отрезал он холодно, наконец поворачиваясь к ней. Его глаза были пустыми, как у стеклянной куклы. – А она – красивая. Стройная. И молодая.
– Ты просто хочешь сделать мне больно? – она чувствовала, как по щекам уже текут предательские слёзы. – Я не верю. Это всё, чтобы спровоцировать скандал и сбежать?
В ответ Кирилл, словно фокусник, готовящий свой самый убийственный трюк, медленно извлёк из своей барсетки потрёпанный листок бумаги. Он протянул его ей, и его пальцы были твёрдыми и безжалостными.
Письмо. Пропитанное чужими духами, чужими словами. Каждая строчка – признание в страстной тоске, в томительном ожидании ночей, в мечтах о совместном будущем – вонзалась в сердце, как раскалённый нож, оставляя после себя дымящиеся раны.
Прочитав эти строки, Настя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Боль, острая и всепоглощающая, сдавила душу, выжигая всё живое. Не помня себя, не видя ничего перед собой, она выбежала из дома, из этой клетки, и бросилась к Кате, в ту квартиру, чьи двери ещё не успели остыть от их недавнего прощания.
Увидев её на пороге – бледную, дрожащую, в смятом праздничном платье, с размазанной тушью, – Катя ахнула:
– Насть! Что случилось?
– Он… он нашёл другую! – выдохнула Настя, и её тело содрогнулось от новых, душащих рыданий.
Катерина потупила взгляд, её лицо исказилось от мучительной правды.
– Мы… мы с Олегом уже давно знали, – прошептала она. – Но молчали. Надеялись, что это… мимолётное увлечение. Что оно само рассосётся и не разрушит вашу семью.
Из глубины комнаты вышел Олег. Его лицо было серьёзным, полным искреннего сочувствия.
– Значит, он тебе всё рассказал? – тихо спросил он.
– Да! – её голос сорвался на крик. – Он показал мне её письмо! Значит, всё это время… Все эти звонки… Это была она. Она дёргала за ниточки, как кукловод, а я, марионетка, плясала под её дудку! Неужели это она натравила на меня этих ночных хулиганов, чтобы посеять ревность, взрастить скандал? Боже, как же больно…
Возвращаться в тот дом, где счастье померкло, превратившись в острые сталактиты соли, разъедающие свежую рану, не было сил. Но первого января, по негласной семейной традиции, все должны были собраться у бабушки Кирилла. Телефон Кати звонил не умолкая. Он искал её. Каждый звонок был похож на удар по открытой ране.
– Не говори ему, что я у вас, – умоляюще прошептала Настя, зажимая уши руками.
– А что я скажу? – растерянно спросила Катя.
– Скажи, что не видела меня после вашего ухода. Ничего не знаешь.
Но Кирилл, словно ищейка, уже напал на след. Вскоре в дверь квартиры раздались тяжёлые, уверенные удары. Он стоял на пороге, его фигура заслонила весь свет из коридора, а взгляд метнулся по комнате и остановился на ней, сидящей на краю дивана, съёжившейся, как птенец, выпавший из гнезда.
– Собирайся, нас ждут у бабули, – его голос прозвучал ровно, будто он предлагал просто вынести мусор, а не ехать на семейный обед после только что случившегося апокалипсиса.
– Как ты можешь так спокойно звать меня к бабуле, словно ничего не произошло? – её собственный голос дрожал, срываясь на высокой, истеричной ноте. Слёзы снова подступили к глазам, горячие и предательские.
– А что мне здесь скандалы устраивать? – он пожал плечами, и в этом жесте была ледяная, невыносимая отстранённость.
– Всё будто перевернулось с ног на голову! – выпалила она, и слова понеслись сами, подгоняемые болью и обидой. – Ты ведёшь себя так, будто это я тебя предала, а не ты мне вонзил нож в спину!
– Собирайся, я сказал! – его голос набрал металлической твёрдости, в нём не осталось и намёка на диалог.
В этот момент к Насте подошёл их четырёхлетний сын. Его маленькая, тёплая ладошка вложилась в её холодную руку.
– Мама, не плачь, – прошептал он своим ангельским, беззаботным голоском, в котором не было ничего, кроме любви и желания помочь. – Поехали!
Этот простой, детский призыв переломил что-то внутри. Она оделась, движимая каким-то автоматом, чувствуя, как горечь и смятение свинцовой тяжестью наполняют каждую клетку тела. Настя вышла на улицу, в мир, который внезапно стал чужим, безразличным и пугающим. Внутри бушевал ураган – страх, боль и горькая, окончательная уверенность, что ничего уже не будет как прежде.
День протекал как сквозь мутное, запотевшее стекло. Лица родственников, смех, разговоры – всё было размытым, неясным, как в дурном сне. Она старалась сдержать слёзы, которые подступали комом к горлу, и зажимала на лице неестественную, застывшую усмешку, будто это могло хоть что-то изменить.
Вечером, едва переступив порог дома, Кирилл, не снимая пальто, обрушил на неё новую бомбу:
– Всё, что я говорил… это неправда. Чушь. Просто хотел тебя поддеть и позлить. Расслабиться.
Настя замерла, чувствуя, как почва уходит из-под ног уже в который раз за этот день.
– А письмо? – её голос прозвучал хрипло. – Ты и его сам себе накропал? Такой талант в себе обнаружил!
– Какое письмо? – он сделал удивлённое лицо, такое наигранное, что от него затошнило. – Привиделось тебе, Насть. Приснилось, наверное. С перепою.
– Ты меня за безумную держишь? – она засмеялась, и этот смех прозвучал дико и ненормально. – Не до такой же степени я опьянела, чтобы галлюцинации ловить!
– Нет у меня никого! – он вдруг закричал, и в его крике слышалась уже не злоба, а какая-то отчаянная, животная паника. – Слышишь? Никого!
– А телефонные звонки? – она не отступала, чувствуя, как внутри всё замирает от ужаса перед его ложью. – И тот, с мальчишками… Не похоже, чтобы дети просто номером ошиблись. Это она старалась, подливала масла в огонь. Знала, как заставить тебя ревновать на ровном месте. Хотя должна признать, ты не поддался на её дешёвую провокацию. Сам догадался, что это её проделки, да?
– О ком ты, Настя? – он смотрел на неё пустыми глазами, в которых не было ни капли понимания.
– О Диане! С твоей работы!
– Да она замужем! – отмахнулся он, как от назойливой мухи.
– Видимо, для неё это не помеха, – ядовито бросила Настя.
– Настя, клянусь, никого у меня нет! – он схватил её за руки, и его пальцы были ледяными и влажными.
– Кирилл… – её голос сорвался на шёпот. – Я люблю тебя. Но сейчас, пожалуйста, не ври мне. Не надо.
В этот момент телефон зазвонил снова, разрывая напряжённую тишину. Настя уже знала, кто на другом конце провода. Она медленно поднесла трубку к уху.
– Да, слушаю.
– Кирилла можно? – знакомый женский голос, теперь уже без тени насмешки, прозвучал в трубке.
– Диана, знаешь, – голос Насти внезапно стал удивительно спокойным и ровным, – мы как раз сейчас сидим и говорим о тебе. Он тут с пеной у рта доказывает, что не собирается бросать семью, что ты для него – пустое место. Мимолётная глупость.
– Хм! – короткий, обрезанный звук в трубке, и затем – лишь монотонные гудки. Настя медленно опустила телефон, её пальцы похолодели. Она повернулась к мужу, и в её взгляде была не мольба, а последняя, отчаянная решимость.
– Я готова простить тебя, – прозвучало тихо, но чётко. Каждое слово давалось с огромным усилием, будто она поднимала неподъёмный груз. – Будет непросто. Адски непросто. Но я хочу… чтобы ты сказал ей. Сейчас. При мне. Скажи, что выбираешь семью.
– Хорошо, – он ответил почти сразу, без паузы, и его голос был плоским, лишённым каких-либо эмоций. – Я скажу. И я выбираю семью.
Но, произнеся эти слова, он даже не взглянул на неё по-настоящему. Не опустился на колени. Не попросил прощения. Боль от этого нового, очередного предательства терзала душу, как голодный хищник, впиваясь когтями в самое нутро. Ночи превратились в бесконечное, мучительное бдение, дни потеряли все краски и вкус.
А неделю спустя её увезла скорая. Острая, невыносимая боль скрутила всё тело в тугой узел. Обезболивающее лишь на время притупило мучения, а потом агония возвращалась с новой, удвоенной силой. Сутки ада. И вот – камень вышел, принеся долгожданное, физическое облегчение. Но выписывать её не спешили. Врачи ходили с недоуменными лицами, пожимали плечами: камни в почках – это, конечно, адски больно, но её состояние выходило за рамки обычной почечной колики. Обследование ничего не показало, и спустя неделю она вернулась в тот дом, который уже перестал быть домом.
Мысли вихрем кружились в голове, погружая в бездну отчаяния. «Он даже не попросил прощения.» – эта фраза билась в висках навязчивым, болезненным ритмом. Она не верила, что он порвал с ней. Не верила ни одному его слову.
В какой-то момент она не выдержала.
– Я немного поживу у сестры, – сказала Настя, глядя куда-то мимо него, в стену. – Мне слишком тяжело. Я должна прийти в себя, чтобы… чтобы разобраться во всём этом.
Внутри неё тлела слабая, глупая надежда. Желание, чтобы он остановил её. Чтобы схватил за руку, посмотрел в глаза и сказал… сказал хоть что-то настоящее. Всего одно предложение: «Прости меня, мне безумно жаль. Вы с Макаром – самое дорогое, что у меня есть, и я выбираю вас! Выбираю вас осознанно, навсегда!»
Но он молчал. Просто молчал. Она собрала самые необходимые вещи в сумку, словно собиралась не к сестре, а в бесконечно долгую командировку. Каждый день в разлуке она ждала. Ждала его звонка, его машины у подъезда, его голоса, который позовёт их обратно домой.
Но вместо этого он пришёл с холодным, леденящим душу известием:
– Диана переехала ко мне. Теперь мы живём вместе.
Мир рухнул окончательно. Последняя ниточка, связывающая её с прошлым, с тем счастливым прошлым, оборвалась с тихим, зловещим щелчком. Она больше не жена. Не любимая женщина. А всего лишь воспоминание, которое он с лёгкостью, одним махом, перечеркнул.
Недели бессонных ночей. Горький вкус кофе и едкий дым сигарет стали её единственными спутниками. За это время она стала стройной, даже слишком. Её тело, измождённое горем, перегнало по стройности саму Диану – четырнадцать килограммов за десять дней ушли, как и не было. Внутри всё выгорело дотла, осталась лишь пустота, зияющая, как чёрная, бездонная пропасть. Она смотрела на своё отражение в зеркале и не узнавала себя. Где та счастливая, полная жизни и надежд женщина, которая совсем недавно строила планы на будущее? Её больше не было. В зеркале смотрела на неё незнакомка с потухшими глазами и лицом, иссечённым страданием.
Глава 2
Первый месяц после развода, растянулся в липкую, беспросветную вечность. Дни и ночи слились в одно серое, тягучее месиво, где время текло не по часам, а по ударам сердца – неровным, глухим, отдававшимся в висках тяжёлой, ноющей пустотой. Настя существовала в странном подвешенном состоянии, между сном и явью. Каждое утро, в те доли секунды, когда сознание ещё не вполне возвращалось, она чувствовала тепло рядом, слышала ровное дыхание и уже тянулась рукой к привычному теплу под боком Кирилла… Но пальцы впивались в холодную простыню, и сознание, обрушиваясь с ледяной жестокостью, напоминало: ты одна. Это не сон. Это навсегда.
Ночь была худшей пыткой. Тьма за окном казалась живой и враждебной. Она вползала в комнату стаями чёрных, безмолвных птиц, и их крылья – безысходность, их клювы – острое воспоминание о его словах «я тебя не люблю» – терзали её изнутри. Ярость поднималась из самой глубины, обжигающим кислотным приливом. Она сжимала кулаки до хруста, до боли, чувствуя, как ногти впиваются во влажные ладони, оставляя красные полумесяцы. В особенно острые приступы безумия, сквозь мокрую от слез наволочку, она впивалась пальцами в шелковистую ткань подушки, представляя, что это – густые, ухоженные волосы Дианы. И сжимала, душила эту безмолвную подмену, выпуская наружу клокочущую, испепеляющую ненависть. А потом силы иссякали, и она просто лежала навзничь, вглядываясь в потолок, и беззвучно, отчаянно шептала в темноту одно-единственное желание: «Чтоб ты исчезла. Чтоб тебя не было».
Слухи об Александре, муже Дианы, донеслись до Насти как эхо из параллельной вселенной, где ровно такая же боль разорвала другую жизнь. Его голос в телефонной трубке был низким, приглушённым, будто доносящимся со дна глубокого колодца, когда она договаривалась с ним о встрече. Но в нём, сквозь эту глухоту, звенящей струной натянулась та же самая, до боли знакомая Насте горечь, смешанная с недоумением.
Они встретились этим же вечером. Настя от своей безысходности надеялась уговорить мужа Дианы вернуть свою жену и стояла в дверях его квартиры.
– Я её, можно сказать, вырастил, – произнёс он глядя на Настю, и слова прозвучали как заученная, горькая мантра, которую он повторял сам себе, пытаясь найти смысл. – Вложил в неё всё. Не понимаю, чего ей ещё не хватало, – он провёл рукой по щетине и продолжил.
– Машины, украшения, поездки… Всё, что хотела, – всё тут же получала. Работа? Пожалуйста, хотя нужды… нужды в этом не было. Ни в чём её не ограничивал. Никогда.
Он замолчал, и в паузе слышалось его тяжёлое, мерное дыхание. Настя инстинктивно сделала шаг вперёд, словно боясь пропустить главное.
– Кроме одного… – его голос дрогнул, сдавленный какой-то внутренней борьбой. – Она слишком любила заглядывать в рюмку. Гулять до рассвета. Беззаботно веселиться, как в юности. Но мы справились, казалось бы. – В его голосе прорвалась короткая, слабая надежда, тут же погашенная. – Она закодировалась, и жизнь вроде бы наладилась. Пошла вверх. А теперь… вот.
Слово «вот» повисло в воздухе, тяжёлое и бесформенное, как комок грязи. Оно означало всё и ничего: пустоту в доме, где остались лишь игрушки шестилетнего Егора, оглушительную тишину вместо детского смеха и женских шагов, немой вопрос в зеркале: «Что не так? Что не так со мной?». Этот вопрос, Настя знала, теперь звенел и в её тишине, и в тишине этого незнакомого мужчины. Они стали звеньями одной цепи, скованными одним и тем же предательством.
Воздух в прихожей был густым и неподвижным, пахнущим пылью с затёртых паркетных дорожек и чужим, незнакомым запахом жизни, которая здесь когда-то была. Настя стояла, скрестив руки на груди, будто пытаясь физически удержать за рёбрами то, что рвалось наружу острыми, горячими осколками. Её пальцы впились в ткань старого свитера, белея в суставах.
– Может быть… вы поговорите с ней? – голос сорвался с губ едва слышным, надтреснутым шёпотом. Это была не просьба, а последний, отчаянный выдох утопающего, который уже почти не видит соломинки, но всё ещё хватается за неё.
Он – Александр – смотрел куда-то мимо неё, в стену, где ещё виднелся бледный прямоугольник от снятой фотографии. Его лицо было маской усталой, почти бесплотной печали. Он медленно, тяжело покачал головой, и тень скользнула по его лицу.
– Нет. Она сделала свой выбор. – Он откашлянулся, звук был сухим и пустым. – Простите. Я ничем не могу помочь.
Настя вышла из подъезда раздавленная и беспомощная. Этот разговор оставил за собой звенящую пустоту, которую еженедельно заполнял теперь Кирилл. Его визиты были такими же размеренными и бездушными, как перевод денег. Он не заходил дальше порога, стоял в дверном проёме, пахнущий чужим парфюмом и морозным воздухом с улицы.
– Кирилл, как? – голос Насти звучал хрипло, она ловила его взгляд, пытаясь найти в нём хоть щель, хоть трещинку. – Мы же были счастливы. Я ушла к сестре не для того, чтобы… Это было время, чтобы прийти в себя, а не чтобы всё рухнуло!
Он отводил глаза, его пальцы нервно перебирали пачку купюр.
– Я так решил.
– А сын? – она делала шаг вперёд, и воздух, казалось, трещал от напряжения. – Неужели чужой ребёнок тебе дороже собственной крови?
– Я люблю Макара. Буду помогать. Но жить с тобой не могу.
Слова, которые она произносила дальше, вырывались наружу обжигающей лавой – годами поддержки, ночами у постели, долгами, которые она брала на себя, веря в него.
– Это благодарность? За всё? Где бы ты был сейчас без меня? Искал бы с братьями, где похмелиться? Она бы тогда на тебя посмотрела?
Его лицо каменело.
– Я благодарен. Но всего, что имею, добился сам.
– Одумайся… – её голос срывался на шёпот, становился липким и влажным от слез, которые она не выпускала. – Вернись. Мы всё забудем. Ради Макара… одумайся.
Но его ответ был всегда одним и тем же – гладким, отполированным, как речной камень, и таким же холодным. Он произносил его, глядя прямо на неё, и в его глазах не было ни злобы, ни сожаления – лишь пустота.
– Настя, я больше тебя не люблю. Я люблю Диану. Я даже не представлял, что можно так любить. Я счастлив. Ты понимаешь?
Эти слова не просто ранили. Они впивались в кожу, как занозы битого стекла, и с каждым ударом сердца входили всё глубже, разрывая плоть на части, пока внутри не оставалось одно сплошное, кровавое месиво.
А потом, в один из таких выжженных, колючих дней, когда даже свет из окна казался серым и враждебным, Кирилл появился с новостью. Он «снял для них квартиру». Чтобы Настя с Макаром «не стесняли сестру».
Они договорились встретиться в их бывшем доме. Теперь это было просто помещение с призраками. От былой жизни остались лишь обломки, разделённые пополам с математической, бездушной точностью: половина кухонного гарнитура, маленький телевизор, диван и детская кроватка, которые он великодушно оставил ей.
Настя копошилась в груде прошлого, извлекая из коробок осколки памяти – его старую футболку, смешную открытку, – когда в тишине прозвучал стук. Неожиданный, твёрдый, чуждый в этой тишине. Как сама память, явившаяся без спроса.
На пороге стояла свекровь. Её пальцы сжимали ремешок сумки, взгляд скользнул по комнате, быстрый, оценивающий.
– Я помочь вещи собрать.
Настя медленно выпрямилась. В руке она сжимала найденную безделушку – брелок в виде смешного дракончика, которого они когда-то купили в цирке.
– Неужели думаете, я не справлюсь? – её голос прозвучал тихо, но в нём зазвенела сталь.
Свекровь сделала шаг внутрь, её губы поджались.
– Да нет… Просто чтоб без сцен.
Настя разжала пальцы. Брелок с глухим стуком упал на пол.
– Ну что, довольны? – она не повышала голоса, но каждое слово было обледеневшим, острым, как скальпель. – Добились своего? Столько сил вложили, чтобы нас разлучить…
Женщина притворно удивлённо приподняла брови, но её глаза оставались холодными и непроницаемыми.
– О чём ты?
– Не стоит прикидываться. – Настя сделала шаг вперёд. Воздух между ними загустел. – Забыли водичку от бабы Нины? Думали, я не знаю?
Она видела, как напряглись мышцы на шее свекрови, как её взгляд на мгновение дрогнул и побежал в сторону.
– Ну и как!? – слово вырвалось хлёстко, как удар. – Праздник удался? Правда, не совсем по вашему сценарию – к жене он так и не вернулся.
Она замолчала, давая этим словам повиснуть в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. А потом добавила уже почти тихо, с ледяной, беспощадной чёткостью:
– И напомню. Это не я разбила их семью. Они уже три года как были в разводе, когда мы начали встречаться.
Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, как влажная простыня. Свекровь стояла, опустив голову, и смотрела на свои руки, сцепленные в немом покаянии. Казалось, годы, прошедшие с той тёмной истории, стёрли её из памяти, сделали призрачной и нереальной. Но сейчас, под пристальным, обжигающим взглядом Насти, призрак обрёл плоть. Глубокая тень легла на её лицо, проступив изнутри – не мгновенная досада, а старая, выстраданная печаль, и в уголках губ затаилось что-то похожее на раскаяние. Кажется, память о содеянном наконец настигла её, тяжёлой, неуклюжей птицей сев на согнутые плечи.
Съёмная однокомнатная квартира, которую теперь уже бывший муж исправно оплачивал, пахла чужими обедами и затхлостью закрытых помещений. Она была клеткой, обитой руинами её прежней жизни. Настя чувствовала себя разбитой, распластанной на безжалостном бетоне после падения с головокружительной высоты, и каждый вдох давался с трудом, отдаваясь тупой болью в груди.
Лишь Макар, её сын, был тем живым, тёплым лучом, что пробивался сквозь эту кромешную тьму. В его больших, ясных глазах плескалось столько безграничной любви и доверчивой невинности, что её сердце сжималось. Она смотрела на него, на его мягкие, детские пальчики, сжимающие её палец, и давала себе тихую, железную клятву: оградить его от всех осколков их разбитой семьи. Он должен вырасти сильным. Он не должен знать боли безотцовщины и этого леденящего страха перед будущим.
Но боль не была призраком. Её нельзя было запереть в шкафу или вымести за порог. Она жила своей жизнью – просачивалась в ночную тишину горькими, солёными слезами, которые впитывались в подушку, оставляя на ткани тёмные, бесформенные пятна, словно чернила на промокашке. Чтобы не сорваться в это бездонное отчаяние, не натворить ошибок от безысходности, она решила бежать. Укрыться. Словно раненая птица, она инстинктивно захотела спрятаться и решила отправиться к родственникам в Подмосковье, в смутной надежде найти там тот покой, который ускользал от неё всю жизнь.
Март 2002 года. Вечерний вокзал дышал на них густыми парами креозота, машинного масла и тысяч чужих разлук. Настя крепко держала за руку Макара, и её сердце отчаянно стучало в унисон с тяжёлым, мерным перестуком колёс приближающегося поезда – этого стального ковчега, уносящего их от боли.
Рядом стоял Кирилл. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за перрон, и в его глазах плескалась застывшая, бездонная скорбь. Казалось, он прощался не только с ней, но и с частью самого себя, с тем миром, что когда-то их соединял.
– Ты вернёшься? – Его голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самого обрыва, с самой глубины.
Она сжала пальцы Макара так, что он тихо вскликнул.
– Не знаю, Кирилл… – её шёпот едва пробивался сквозь грохот. – Надеюсь.
Внутри бушевал ураган, но она вдохнула полной грудью холодный вокзальный воздух, пытаясь вдохнуть в себя хоть крупицу уверенности.
Кирилл понуро опустил плечи, словно невидимая тяжесть всей их рухнувшей жизни вдруг всей массой обрушилась на него.
– Я тогда квартиру пока… придержу.
– Да, – кивнула она, глотая ком в горле. – Придержи. Я позвоню, если что-то… изменится.
Она не знала, произойдут ли эти изменения. Во что они вообще могут вылиться.
– Настя… – он запнулся, переступил с ноги на ногу. – Мама очень переживает. Хотела приехать, уговорить тебя остаться, но после вашего последнего разговора… не решилась.
В его голосе звучала беспомощность, растерянность человека, который оказался меж двух огней и не знает, как потушить ни один.
Воздух на перроне стал ещё холоднее. Слова Кирилла повисли между ними облаком пара.
– Передай ей, что я не в обиде, – выдохнула Настя, глядя куда-то мимо его плеча, на темнеющие рельсы.
Он молча кивнул, но не уходил. Переминался с ноги на ногу, словно что-то вынужденное и тяжёлое давило ему на плечи.
– Может, хоть позвонишь ей… с автомата? – в его интонации прорвалось что-то новое – не просьба, а скорее предостережение, глухое опасение перед бурей, которую он чувствовал, но не мог остановить.