Привязанная. Узел Страха

© Яна Озара, 2026

ISBN 978-5-0069-3312-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Это последняя книга пути.

Здесь больше нельзя свернуть.

Здесь невозможна дорога назад.

Если ты дошел до этих страниц —

значит, страх перестал быть просто тенью.

Он не всегда кричит.

Иногда он выбирает тишину.

Некоторые миры созданы, чтобы подчинять.

Не кандалами – связями, вплетенными в разум.

Не приказами – страхом, ставшим твоей мыслью.

Сервитус – место, где ошейник касается не кожи, а воли.

Где чужое решение встраивается в мозг

и прорастает в нем собственным голосом.

Эта история о третьем узле.

О том, который нельзя развязать бегством.

Его можно только признать.

Озвучить.

И либо принять как часть себя —

либо отпустить навсегда.

Все книги трилогии «Привязанная» доступны на этой платформе:

1-я книга: «Привязанная. Игры Озаренных»

2-я книга: «Привязанная. Острова Семиры»

3-я книга: «Привязанная. Узел Страха»

Глава 1. Там лилии цветут…

Лилии… Я ненавидела этот запах.

Он преследовал меня в каждом кошмаре. Кошмаре длиною в две жизни.

И только здесь, в плену, память вернулась.

Седьмой уровень. Земля.

Микроавтобус мчался по шоссе, оставляя за собой желто-серые клубки пыли. В салоне было душно. Я попыталась открыть форточку, но замок заклинило.

– Девушка, у вас открывается? – я кивнула на окно. – Очень жарко, а у меня не получается.

– Сейчас попробую, – отозвалась соседка тонким, почти детским голосом.

Она приподнялась на цыпочках и с усилием попыталась сдвинуть стекло. Худощавая, невысокая, с длинными медными волосами, она чем-то напоминала меня. Ярко-зеленые глаза сразу цепляли взгляд. В чертах лица угадывалось что-то знакомое, но чересчур резкое, взрослое. Плотный макияж только подчеркивал это странное желание казаться старше.

– Нет, не получается. Их что, заклеили? – она выдохнула порцию горячего воздуха.

– Давно не открывали, наверное. Я Верея.

– А я – Виктима. Можно просто Вика. Вы тоже на работу?

– Да, официанткой. А вы?

– Тоже, – девочка откинулась на спинку кресла и жалобно вздохнула.

– Послушай, Вика… если не секрет, сколько тебе лет?

– Двадцать. А что? – она мгновенно опустила голову, уставившись в телефон.

– А если честно?

– А если честно, это не ваше дело! – огрызнулась она, отворачиваясь.

– Послушай, я не собираюсь тебя сдавать. Наоборот. Я никогда не осуждаю тех, кто пытается выжить. Понятно же, что ты здесь не от хорошей жизни.

Вика затравленно огляделась и сжала губы. Наконец она опустила глаза и едва слышно прошептала:

– Мне четырнадцать. Пожалуйста, не говорите никому. Мне очень нужны деньги. Хочу уехать из этого города, поступить куда-нибудь…

– А родители?

– Нет их. Мама умерла. Живу с отчимом. Как ее не стало, он пить начал. А как выпьет – крыша едет совсем.

– Вика, давай так, – я подсела к ней поближе. – Отработаем смену и поедешь ко мне. А потом я помогу тебе устроиться в новом городе.

– Зачем вам это? – она недоверчиво прищурилась.

– Просто так. Потому что могу, – я пожала плечами.

– Странная вы… Вы же меня не знаете. Вдруг я окажусь воровкой?

– Не окажешься. Воровки в официантки не нанимаются. Да и брать у меня нечего, – я слабо улыбнулась.

– Спасибо. Я подумаю.

Пассажирки принялись возмущаться, требуя включить кондиционер или остановиться у магазина. Водитель лишь ухмыльнулся в зеркало:

– Кондиционер сдох. Магазинов по пути нет. Но я везу на виллу провизию, могу лимонад дать. Будете?

Измученные жаждой девушки закивали.

Лимонад был прохладным и странно горчил, но в раскаленном салоне это казалось мелочью. Горло саднило, губы пересохли. Я сделала несколько жадных глотков. Вокруг пили так же – быстро, исступленно, будто воду могли отобрать.

В голове промелькнула мимолетная мысль: «Крышка открылась слишком легко, без щелчка». Но я уже влила в себя остатки ледяной жидкости.

***

Я открыла глаза. Босые ступни упирались в холодный камень. Пол качнулся. Свет был тусклым, расплывчатым – мир никак не хотел обретать форму.

Руки и ноги онемели. Я дернулась – запястья и лодыжки обожгло болью от натертых тугой веревкой ран.

Запах ударил сразу: сырость, застоявшаяся моча, гниль. Тошнота подступила к горлу. Через пару минут зрение адаптировалось.

Я оказалась в огромном подвале без окон. Высокие своды напоминали древнюю цистерну, только вместо воды пол залило багровыми лужами. К колоннам повсюду были привязаны люди – изуродованные, безжизненные. Кровь стекала по узким желобам в камне прямиком к алтарю.

Позвоночник обдало ледяным потом. Я зажмурилась, пытаясь собрать мысли в кулак, но они разлетались испуганными птицами. Тяжелый топот гулко отозвался в тишине. Голова резко откинулась назад от пощечины.

– Очнулась?

Передо мной вырос громила – рослый, плечистый, с тяжелым взглядом.

– Что здесь происходит? – закричала я, сорвав голос.

– Заткнись!

Удар кулаком в живот вышиб воздух. Я зашлась в кашле, сгибаясь. Громила одним рывком распорол на мне одежду. В его руке блеснуло лезвие. Несколько быстрых надрезов на руках и ногах – и моя кровь горячими ручейками поползла по коже. Запах собственной плоти вывернул желудок наизнанку. Громила поморщился от вида рвоты и поспешил отойти.

– Если слышишь шаги – притворяйся мертвой, – донесся слабый шепот.

Напротив, у соседнего столба, висела женщина. Хрупкая, с темными волосами и раскосыми глазами. Тело, покрытое коркой запекшейся крови и воспаленными нарывами, била крупная дрожь. Она была здесь давно.

– Где мы? – прохрипела я.

– Ритуал… – она подняла лицо. Мне показалось, я ее знаю. Черты лица мучительно знакомы, хотя я была уверена: мы никогда не встречались.

Снова шаги. Скрежет, стоны, глухой удар тела о камень. Я опустила голову, замирая. К пустовавшему столбу рядом привязали мужчину. Из свежих ран на его ладонях, там, где раньше были пальцы, хлестала кровь.

– Дан… – простонала женщина. – Что они с тобой сделали…

– Прости, Стора… – он хрипел, выплевывая кровь. – Моя вина. Я убедил тебя, что его фонд даст нам закончить протоколы.

– Хватит. Мы оба купились. Обещания, лаборатории, неограниченный бюджет… Мы должны были проверить.

– Меценаты… – мужчина криво усмехнулся, и на его губах запузырилась алая пена. – Мы для него не ученые, Стора. Мы – биоматериал.

Женщина на мгновение замерла, ее взгляд заметался по сторонам, словно она все еще пыталась найти логическое объяснение происходящему, выстроить гипотезу, которая бы спасла их. Но рациональный мир рушился, погребая под обломками все их труды и амбиции.

– Дан, послушай… – она судорожно глотнула воздух, и ее голос вдруг утратил былую твердость. – Не знаю, сколько мне осталось. Вся наша работа… все было не зря. Но сейчас… я просто хотела, чтобы ты знал… Я люблю тебя. И любила всегда…

Она смотрела на него, не отрываясь, пока его голова не упала на грудь. Тело обмякло, превращаясь в пустую оболочку.

– Дан? Дан! Нет! Не оставляй меня! – ее крик перешел в захлебывающийся кашель.

Шум привлек внимание. Я должна была молчать, затаиться, но внутри что-то лопнуло. Ужас выгорел, оставив после себя едкую, черную ярость.

– Ублюдки! – выкрикнула я в темноту. – Чтоб вы сдохли в муках! За что?

– Кто это? – утробный голос пророкотал из глубины зала. От этого звука кожа мгновенно покрылась мурашками. – Приведи ее. Я хочу видеть.

Громила отвязал меня и, схватив за волосы, потащил в центр зала. Там, на каменном возвышении, восседал низкорослый человек в серой, заляпанной бурым рясе.

Безгубая ухмылка. Даже не ухмылка, а ровный штрих на лице, будто рта нет совсем, только темная щель.…

Меня словно парализовало. Он видел меня насквозь – каждую тайну, каждый вздох. В его взгляде было не только предвкушение, но и пугающее узнавание. Казалось, он касался моей души липкими руками.

– Рыжая… – произнес он. Голос вибрировал, проходя через деформированную гортань. – Твой Свет. Слишком живой. Слишком яркий для этого мира…

Он всматривался в меня, щурясь, как бы пытаясь разглядеть не лицо, а зыбкое свечение под кожей – слой, видимый только ему. Его взгляд скользил по мне медленно, жадно. Было такое ощущение, что он нащупывал в моей ауре трещину, в которую можно просунуть пальцы.

– Что тебе нужно от меня? – прохрипела я.

– Что мне нужно? – он оскалился в предвкушении.

Приподнявшись, он подошел вплотную и намотал мои волосы на кулак. Несколько минут Безгубый всматривался в мои глаза, выжигая в памяти клеймо. Внезапно он заломил мою руку за спину и рванул вверх. Раздался сухой, тошнотворный хруст.

Крик разорвал грудь. Я скрутилась от дикой боли, но он не отпускал. Вытащив нож, он стал рассматривать лезвие с рассеянным вниманием, будто видел его впервые, а затем резко полоснул меня по икрам. Багровая кровь потекла в желоб. Безразлично, словно грязную ветошь, он швырнул мое тело на каменный пол и направился к алтарю.

Громила подхватил меня за волосы и потащил в дальний угол подвала. Руки привязал к столбу, голову зафиксировал. Над макушкой установил сосуд.

Кап.

Время размазывалось, текло сквозь меня липкой слизью. Ледяные капли падали на темя с мерной жестокостью, медленно ввинчиваясь в сознание. Я не знала, сколько прошло: час, день или вечность.

Сквозь пелену страданий и наркотического тумана я чувствовала, как тело сотрясает дрожь. Кто-то снова делал надрезы. Кожу разрывало от прикосновений каленого железа.

Я не кричала – не могла. Горло онемело, губы превратились в корку. Иногда я проваливалась в темноту, иногда просто исчезала, переставая быть собой.

Сквозь бред доносились чужие голоса, визг, хриплые стоны. Казалось, это и есть ад, и я уже мертва. Но боль возвращала назад – я все еще была жива.

Вдруг зал прорезал детский крик. Громила шел в нашу сторону, перекинув через плечо хрупкую девчонку. Я всмотрелась в ее лицо сквозь туман в глазах.

Вика. Моя попутчица, которая так отчаянно хотела казаться взрослой.

Ребенок визжал и брыкался, пытаясь вырваться. Громила швырнул ее на камни и со всей силы пнул в живот. Девочка сжалась, хватая ртом воздух.

– Вы что… звери? – мой голос сорвался на хрип. – Что вы творите? Она же еще ребенок!

– Заткнись, а то добавлю, – огрызнулся громила.

– Делай со мной что хочешь! Отпусти ее! – от ярости мое тело затрясло. Страх за собственную жизнь испарился.

– А то что? – Громила оскалился.

Он вздернул девочку за руки к креплениям, вынул нож и полоснул ее по ноге. Вика зашлась в пронзительном крике.

Я даже не сразу поняла, что кричу вместе с ней – внутри, без звука. В районе моего солнечного сплетения что-то лопнуло. Боль уже не была моей – она стала раскаленной лавой, текущей по венам.

Я закричала так, что звук, казалось, разорвал мне легкие.

И подвал ответил. Стены содрогнулись. Свечи испуганно мигнули, и по залу прокатилась невидимая волна, за которой вспыхнуло яростное, очищающее пламя.

Раздался подземный гул. Каменный пол содрогнулся, как при землетрясении. Колонны не выдержали – по залу прошел треск, и тяжелые своды начали рушиться. Люди, привязанные к столбам, кричали и заходились в кашле, задыхаясь в густом, едком дыму.

Громила метнулся к выходу, но поздно: массивный проем завалило гранитными глыбами. От очередного толчка столб, к которому я была привязана, рухнул. Веревки на запястьях вспыхнули, обжигая кожу живым огнем.

Гул постепенно стихал, а вместе с ним смолкали и человеческие стоны.

Освободив руки и прижав лоскут рубашки к лицу, я поползла к ребенку.

– Вика… – прохрипела я.

Я коснулась ее плеча, но рука наткнулась на пугающий холод. Виктима больше не дышала.

Возле заваленного входа чернел кусок обгорелой плоти – все, что осталось от Громилы. Безгубый исчез, словно его и не было в этом аду.

Легкие обжигало дымом. Сознание гасло. Я сползла на пол, готовая провалиться в сон, из которого не возвращаются.

Внезапно тело окутало странным теплом. Казалось, по венам потекла раскаленная лава. Она не обжигала – она согревала, вливая жизнь в каждую клетку.

Через минуту я почувствовала дикий, почти животный прилив сил. Сломанная кость уже не ныла, пальцы слушались.

Странно… Я должна была задохнуться, но воздух, пропитанный гарью, перестал убивать.

Дым тянулся вглубь подвала, послушный едва уловимому сквозняку. Значит, где-то есть выход.

Я поднялась. В дальнем углу обнаружилась старая дверь. Она поддалась со скрипом, открывая крохотную кладовую. В стене чернел проем, ведущий в широкое круглое отверстие. Повеяло гнилью и нечистотами.

Обмотав лицо остатками рубашки, я начала спуск. Пологий туннель уходил глубоко под землю. Спустя полчаса, когда я попыталась перевести дух, камень под ногой раскрошился. Я рухнула вниз, отбивая бока о выступы, но боли почти не чувствовала – тело было словно под анестезией.

В нос ударил запах сточной канавы. С трудом выбравшись на поверхность, я повернулась. Особняк мерцал. Над крышей поднимались клубы дыма – огонь дожирал остатки «меценатов». Людей не было.

Я заставила себя встать и поковыляла к лесу.

Тропинка вилась через цветник. В нос ударил запах лилий – густой, терпкий, тошнотворный. Их было так много, что аромат казался осязаемым, липким. Сил держать повязку не осталось, и я вдыхала эту цветочную вонь вперемешку с гарью.

Я побрела через чащу, пошатываясь, как пьяная. Все тело горело: ссадины, глубокие порезы, ожоги. Левая рука мелко дрожала, а из груди вырывался свист – легкие были полны пепла.

Живот скрутило спазмом. Я даже не сразу поняла, что у меня внутреннее кровотечение, что кости треснуты, а тело работает на износ, высасывая последние резервы. Хотелось упасть и слиться с землей, но я шла. Подальше от удушливых лилий.

Миновав цветник, я наконец рухнула на мягкую лесную траву. Где-то вдали, на грани слуха, завыли пожарные сирены. Из глаз брызнули слезы. Мир качнулся, и я провалилась в беспамятство.

Глава 2. Азбука Морзе

Восьмой уровень. Сервитус.

Я резко вынырнула из забытья. В нос ударил приторный, удушающий запах лилий. Тяжелый, как могильная плита. Как же я их ненавижу!

Вспышки памяти мелькали одна за другой. Это был не сон. Это – вырванная, стертая глава моей жизни на Земле.

Почему этот фрагмент восстановился именно здесь, на Сервитусе? Я пыталась зацепиться за реальность. Полет на Калдиум… Возвращение на Семиру… Астероид, вынужденная посадка… Ранение Идана… Вода… Похищение. А дальше – этот мир. Сервитус. Женщина, состригающая мои волосы в бараке, чтобы скрыть мою метку. Моя бабушка.

И рынок… Перед глазами снова возникла ухмылка правителя. Не ухмылка, а ровный штрих на лице, будто рта нет совсем, только темная щель… Тот самый «меценат» из подвала на Земле.

Холодный пот мгновенно пропитал одежду. Тело забилось в непроизвольной дрожи, сердце набатом застучало в ушах, заглушая другие звуки. Воздуха стало катастрофически мало – я хватала его ртом, но легкие словно окаменели. Матрас под мной казался лужей ледяной воды.

«Дыши, Верея. Просто дыши», – шепнула я себе.

Закрыв глаза, я заставила себя сосредоточиться на дыхании. Медленно, через нос, наполняя живот. Задержка. Выдох через рот. Еще раз.

Сердечный ритм начал выравниваться. Чтобы окончательно заземлиться, я уставилась на пыльную лампу, болтавшуюся на шнуре под потолком.

Ритмичный вдох, ритмичный выдох.

Я поднялась с кровати. Помещение напоминало казарму: ряды двухъярусных коек, серое постельное белье. На мне был такой же бесформенный балахон – старый, но чистый. На прикроватном столике стоял кувшин.

Я жадно, в несколько глотков, осушила стакан воды.

В коридоре послышались шаги. Ко мне подошли две женщины в таких же серых робах. На их шеях тускло поблескивали ошейники.

– Проснулась? – спросила одна, оценивающе глядя на меня.

– Где я?

– На плантациях господина Флоса. Теперь ты его собственность. Он купил тебя вчера на рынке.

Мир будто захлопнул дверь прямо перед моим носом. Тишина в голове стала звенящей.

Собственность.

Это слово ударило наотмашь, лишая имени и воли. Меня продали, как вещь. Как садовый инвентарь.

К горлу подступил ком, но я сглотнула его. Нет. Я не вещь. Я еще дышу. Значит – не конец.

– Он… он правитель? – я постаралась, чтобы голос не дрогнул.

– Нет, – женщина вздрогнула и опасливо оглянулась. – С чего ты взяла?

– На рынке я видела его у своей клетки.

– Понятно, – она пожала плечами. – Вчера на площади прогремел взрыв. Торговлю свернули, побоялись нового нападения. Все хозяева в спешке разъехались. Тебе повезло, что Флос успел закрыть сделку.

– Взрыв? – я нахмурилась.

– Да, последнее время они все чаще… – она осеклась, почувствовав, как вторая женщина наступила ей на ногу.

– Хватит болтать, – отрезала вторая. – Иди за мной. Поешь, а потом покажу работу. Хозяин велел пристроить тебя на кухню. Будешь помогать поварихе и разносить еду рабочим.

Кухня напоминала огромную беседку: с одной стороны – длинная столешница с грубыми раковинами и примитивной плитой, от которой несло гарью и пережаренным жиром. Посреди открытой столовой тянулись тяжелые деревянные столы и потертые скамьи.

Воздух был липким от испарений вареных овощей и дешевого масла. Где-то в углу потрескивал огонь – судя по едкому запаху, в дровах прятались тряпки или мусор. Жар от плиты разливался волнами, кожа на лице натянулась, а капли пота у висков мгновенно пропитали платок.

Над ухом нудно жужжала муха. Где-то вдалеке с грохотом упала металлическая кастрюля. Я вздрогнула, рука сама собой прижалась к животу.

Пол был скользким, ботинки то и дело прилипали к камню. Напряжение в плечах не отпускало – тело помнило утренний кошмар и отказывалось расслабляться. В общий гул вплетался странный пряный аромат – какая-то местная специя, от которой подкатывала легкая тошнота. И все это под аккомпанемент мерного стука ножей и всплесков воды.

Угрюмая повариха стояла у котла. Рукава ее были закатаны по локти, фартук в бурых пятнах. Черные волосы скрыты платком. Заметив меня, она прищурила миндалевидные оливковые глаза и молча налила полную тарелку супа.

– Спасибо, – тихо произнесла я.

Похлебка выглядела жидкой, но была сытной. Быстро покончив с едой, я вымыла за собой посуду. Женщина кивнула и указала на разделочную доску и ведро грязного картофеля. Я сполоснула руки и взялась за нож.

Вскоре на кухню потянулись люди – тени в одинаковых серых балахонах с лицами, обмотанными пыльной тканью. Прежде чем сесть за стол, они подходили к умывальникам, молча развязывали повязки и умывались ледяной водой.

Шрамы, землистая кожа, выгоревшие глаза… Из-под тряпок проступали не лица, а призраки. Я сглотнула, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел. Казалось, я смотрю в зеркало своего будущего. Эта тишина, нарушаемая только плеском воды, была страшнее любого крика.

Мы с поварихой принялись разливать суп. Усталые рабочие один за другим забирали свои порции. Очередная тарелка, очередные протянутые руки… и вдруг я замерла.

На обветренном, дрожащем запястье девушки я увидела татуировку – тонкую алую стрелу. Сердце пропустило удар.

Лада.

Мир схлопнулся до этой метки. Она жива! Она здесь! Я едва сдержалась, чтобы не выпустить тарелку и не броситься ей на шею. Лада не подняла головы. Словно случайно, она коснулась кончиком пальца губ: «Молчи».

Я незаметно кивнула. Внутри все дрожало от дикой смеси радости и ужаса. Столько времени прошло… Я уже не надеялась на встречу. А теперь она здесь – исхудавшая, изможденная, но живая.

Я заставила себя отступить и не смотреть в ее сторону.

Когда раздача закончилась, кухарка ушла ужинать, указав мне на гору грязных кастрюль. Вода была ледяной – в душной кухне это казалось спасением. Старая металлическая губка больно царапала кожу; пришлось обмотать ладонь тряпкой.

Среди звона ложек я вдруг уловила ритмичный звук. Лада пристально смотрела на меня. На ее груди тускло блеснул кулон с апатитом – такой же блокиратор, как и у меня. Затем она начала постукивать ложкой о дно тарелки.

На первом курсе нас учили звуковой азбуке. Мы тогда смеялись: зачем это нам? И вот – пригодилось.

Я прислушалась, ловя ритм.

– Верея, у тебя есть три дня. Беги в пустыню, пока нет ошейника.

Как ответить? Я приподняла железную губку и принялась с силой натирать чугунный казан, выбивая ответный ритм.

– Лада, что не так с ошейником?

– Он привязан к нейронам хозяина. Убивает одной мыслью. Пока он жив – живы мы. Он умрет – умрем и мы. Беги, пока время есть!

– А ты? Давай вместе!

– Я не могу! На мне ошейник!

После обеда вернулся надсмотрщик. Завидев его тень, Лада вместе с остальными молча поднялась и побрела в сторону плантаций. Я проводила ее взглядом, стараясь не выдать своего смятения.

Весь остаток дня я провела у плиты, помогая поварихе с ужином. Мы работали в тишине, нарушаемой лишь шипением кипящей воды. Ближе к вечеру за мной пришла та же женщина, что привела меня утром. Коротким жестом она велела следовать за ней.

Прачечная, как и столовая, располагалась под навесом. К моему облегчению, здесь стояли стиральные машины – древние, покрытые рыжими пятнами ржавчины, но все еще способные гудеть и вращать барабаны. Мне указали на три переполненные корзины. Я опустилась на низкую скамью и принялась за сортировку.

Большинство вещей явно принадлежали обитателям хозяйского дома: плотная ткань, безупречные швы, едва уловимый аромат дорогого мыла, резко контрастирующий с общим запахом пота и пыли казарм. Я уже механически раскладывала одежду по кучам, пока не дошла до стопки белоснежного белья.

На одной из простыней темнели пятна. Я склонилась ниже. Кровь. Но что-то в ней было не так: странный оттенок, рваный рисунок брызг… Это не походило на след от пореза или женских дней. В этих пятнах читалось нечто пугающее, почти ритуальное.

Холодок пробежал по спине. Я быстро отложила простыню, стараясь скрыть дрожь в пальцах.

– Кроме господина Флоса, в доме есть хозяйка? – спросила я девушку, работавшую рядом.

– У нас только хозяин, – отрезала она. Ее голос был сухим и холодным, а взгляд – неподвижным. Она тут же отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Усвоив, что любопытство здесь может дорого обойтись, я замолчала и ушла в работу.

Поздним вечером меня отпустили в казарму. Выносливость подводила: я чувствовала себя совершенно опустошенной. Моральная усталость давила сильнее физической.

Если Лада права и ошейники действительно имеют нейронную связь с мозгом хозяина, времени у меня почти нет. Теперь понятно, почему нет охраны и высоких стен. Ошейник – это идеальный конвоир, который всегда рядом. Побег кажется безумием: местоположение вычисляется за секунду, а хозяину достаточно одной мысли, чтобы остановить сердце раба на любом расстоянии.

«Значит, это моя последняя ночь, – подумала я, забираясь на жесткий матрас. – Завтра я должна уйти».

Я остановила мысли и сосредоточилась на дыхании, позволяя телу беречь силы. Тьма накрыла меня мгновенно.