Прими мой облик

Глава 4: Если она реальна?

– Я требую адвоката и звонок родственнику, – заявил Роберт еще час назад.

После стадии отрицания наступила агрессия, а сейчас парень полностью погряз в отчаянии.

Из комнаты допросов его перевели в камеру, которую назвали «временной» – но с каждой минутой ему казалось, что здесь придётся провести вечность.

Он сидел на жесткой койке, которая никогда не сравнилась бы с любимой кроватью – рядом валялся его серый пиджак – скомканная альтернатива подушки.

Парень с давних пор, когда был арестован за вождение в нетрезвом виде, запомнил вязкий запах полицейского участка, специфику грязной тюрьмы. Уже тогда вкус страха лишения свободы обосновался на кончике языка, но с нынешней проблемой он бы не сравнился, будучи слишком сладким.

От тюремного холода быстро отвыкаешь, атмосфера становится чужой.

Мысли будто шрамы – точно не исчезнут, даже после смерти.

Стивен Уиллис от души посоветовал подписать чистосердечное, повторяя: «Произошел не несчастный случай, а убийство. Против Вас имеется неоспоримое доказательство».

В первые двадцать минут Роберт пытался не паниковать, напоминая: «Я точно этого не делал, я стоял на противоположной платформе.

Но запись с камер видеонаблюдения не оспорит даже лучший адвокат в стране.

Какова жизнь в тюрьме?»

Ведь просидев час за решеткой, он уже начал скучать по свободе. Что же будет ждать вдали от социальной жизни? Жизни?

Всего за час он начал сомневаться в собственной невиновности, беспрестанно вспоминая испуганные, осуждающие лица, рельсы и человеческую плоть – будто блендер не доделал свою работу. Мясорубка. Одним же словом, кухонный комбайн.

(Похоже на викторину: выбери более подходящий бытовой термин для названия этой картины).

– Я ведь не делал этого. Я не убийца.

Сорок пять минут назад ему показали запись с камеры видеонаблюдения и задали риторический вопрос: «Хотите сказать, это не вы толкаете Кэти Тейт?»

Тогда Роберт и умолк, больше не пытаясь себя оправдать.

Уиллис же красочно описал всю трагичность случившегося, продолжая намекать на чистосердечное.

В один момент он был готов подписать любой документ, закричав: «Я согласен!», лишь бы кошмар закончился.

Единственным спасением был Моррис: «Дядя поможет, он мне поверит». Он помог и при первой проблеме с законом.

Но пострадали не уличные гидранты или чьи-то газоны – умер человек, как завтра же уточнят во всех газетах и новостях: «маленький ангелочек».

Страшнее оказаться вдали от общества или же стать его врагом?

Хотелось верить, что Моррис приведёт своего адвоката, можно сказать члена семьи – Эндру Хэмптон.

Она бесстрашная женщина. С легкостью поставит на место любого, кто пойдет против её клиента. Ей принадлежат многочисленные победы в ходе судебных разбирательств, начиная с недвижимости и мошенничества, заканчивая убийствами второй степени.

– Эндра сможет помочь. Она может всё, – чуть было воскликнул он, пока оптимистичный настрой не упал, подобно жухлому листу с дерева глубокой осенью.

На свете нет всемогущих людей. История знает тысячу случаев, когда под арест попадали вовсе не виновные.

Бедные или богатые – все отвечают перед законом, перед неидеальной системой, которая не на редкость способна допускать мельчайшие ошибки, ведущие к немыслимым последствиям.

Наверное, такова его судьба. Пусть он и ненавидел это слово, считая, что каждый сам управляет своей жизнью.

Может, такова его карма? В подобное он попросту не верил, не находя слову смысла.

Сидя за решеткой он убедился в своей неправоте. Мы управляем не всеми аспектами жизни.

Осталось гадать, какой вердикт вынесет Эндра Хэмптон. Гнусные мысли вели к двум предложениям, которые разрушат его надежду на справедливость навсегда: «Я советую подписать Вам чистосердечное. Иного пути нет».

Не имея юридического образования, он знал одно важное правило: обязательно должно быть доверие между адвокатом и клиентом.

Если его не возникнет? Если Эндра ему не поверит и будет считать виновным?

И даже если его дело просмотрят десятки адвокатов, сможет ли хоть один поверить в невиновность Роберта при существовании той треклятой записи с камер?

Вспоминая «неоспоримое доказательство», парень сам начинал сомневаться. От одной мысли, что ему придётся доказывать свою правоту адвокату, затылок сводило болью.

Как говорить о том, в чем сам не уверен?

Глупо. До ужаса глупо не верить в свою невиновность. Глупо и безответственно.

Он чувствовал себя взаперти, без сил и пространства. Без возможности уйти, заснуть, думать о чем-либо другом.

Клетка ощущалась не на теле, а на душе. Прутья из ледяного железа непереносимо сдавливали, не давая кричать и плакать.

И хуже терзающих мыслей лишь воображение, которое не прекращало воспроизводить, подобно назойливой пластинке, минуты на рельсах.

– Я не убивал её. Я не способен на убийство.

Как жаль, что порой люди способны на многое.

Никто не может сплошь управлять своей жизнью, но некоторые считают, у них есть возможность устраивать самосуд над другими. Человечество может стремиться к идеальности, но жестокость, маразм не остановить.

Вся его жизнь перевернулась в один миг, кризис на работе был забыт, а «семнадцать» стало обычной цифрой.

На собственную просьбу «мыслить трезво», он был готов засмеяться, умоляя лишь о возможности напиться вдрызг.

Он и впрямь истерически засмеялся, заметив, как тихо вокруг.

Лишь его хохот ударял по стенам глухим эхом, что напомнило о клетке.

Его брови повалились на глаза, уголки губ опустились. Вновь наступила какая-то напряженная тишина.

Будто сейчас от стен отшатнётся эхо, но только уже не его. Парень начал оглядываться, собственная паранойя настораживала.

– Зачем ты сделал это? – девичий бархатный шепот доносился отовсюду: бегал по стенам и расхаживал по потолку.

Обомлев от страха, парень перепрыгнул с койки на холодный пол, поспешив забиться в угол.

– Здесь никого нет! – грудь будто охватило пламя. Хуже тюрьмы – только психбольница.

– Зачем ты сделал это? Толкнул меня, – голосок тут же сорвался, начиная хныкать.

В другом углу камеры он увидел очертания маленькой девочки, которая ручками пытается спрятать лицо, утереть горькие слезки. Она казалась такой настоящей, живой:

– Робби, зачем ты так поступил?

– Здесь никого нет, – еще быстрее бормотал он, закрывая глаза. – Здесь никого нет.

Его руки обняли ноги, голова упала на колени.

«Может, всё это сон, кошмар? На самом деле меня не обвиняют в убийстве?» – когда отчетливо слышны шаги в твою сторону, убеждения работают чертовски плохо.

Почему это происходит? Почему мертвец идет в его сторону, плач реалистично режет слух?

– После персиковых закатов, Робби, – говорила она, стоя над ним. Вот-вот малютка коснётся его плеча. – Ты же прекрасно знаешь, что будет дальше? Мы начнём считать звезды, пока сами не станем ими.

В нос забилась удушающая вонь гнили. Распахнув испуганный взгляд, он увидел не девочку, а развалившийся кусок червонной плоти, местами гниющий, жестоко объеденный насекомыми. На придавленной голове осталось две-три пряди длинных волос. Грязная ткань, нечто, похожее на платье, свисало до мертвых пят, подметая собой пол.

Пытаясь сдержать крик, что было практически невозможно, его руки по локоть обхватили голову, пальцы вцепились в темно- рыжие волосы.

Истошно выкрикнув:

– Почему я не могу вырвать глаза?!

В ответ тишина. Плач прекратился, кровь исчезла. И Роберт обрадовался, пока не осознал странность своих слов и вскочил с холодного пола, задаваясь вопросом:

– Что, если она реальна?

Глава 5: После персиковых закатов

В детстве мир кажется беспечным.

И Робби любил этот мир всем сердцем, особенно вечера после персиковых закатов, когда небо позволяло считать звезды, откидывая облака как можно дальше.

1993 год.

Её пироги были волшебными. В шесть лет Робби не мог объяснить, да и понять, в чём заключается особенность маминой выпечки – за раз съедая половину, не оставлял при этом ни крошки. Съел бы весь, но только дядя Моррис тоже был любителем сладкого.

Пирог стал звездой очередного чаепития. Они собирались на уютной кухне: из кружек завивался горячий пар, а в чай то и дело плюхались кусочки сахара. Из окна слышались крики перелетных птиц на фоне прекрасного заката.

Робби же, обняв ладонями горячую кружку, пожирал взглядом хрустальную вазу со сладостями.

– Мама, можно мне ещё одну конфету? – хитро улыбнулся мальчик.

– Дорогой, – Эстер нежно коснулась его кудряшек, покачав при этом головой. – Ты съел уже достаточно.

– Хорошо, – неохотно и очень вяло признал он, и, взяв чайную ложку, начал помешивать оранжевый напиток.

Без конфет пребывание на кухне становилось бессмысленным.

Моррис тут же поглядел на племянника.

– Робби, завтра мы обязательно наверстаем упущенное.

Мальчишка тут же оживился, поднял голову и задорно кивнул.

Эстер поглядела на них двоих: таких улыбчивых, навеки маленьких в душе. В сердце скапливалось подобие ревности, но только безобидной, пылающей любви к брату и сыну.

Семья Эстер и Морриса была самой обычной. Мать попала в аварию, когда Моррису было шесть, а Эстер три. Сначала отец – Роберт Брукс – сильно горевал, начал пить. Но нашёл в себе силы воли до того, как алкоголь стал зависимостью. К сожалению, так считал только он. С каждым годом выпивки до потери сознания превосходили частотой.

В детстве Моррис всегда задирал Эстер, впрочем, как и других девочек, да и нередко мальчиков из своего общества. Его образ хулигана запомнился с рогаткой в руках, темных синяках на коленках и локтях и сломанным велосипедом. Всегда находил приключения, ввязывался в драки. «Ничего толкового из него не вырастет, – ставили „диагноз“ некоторые школьные преподаватели, считая своё мнение насчет человека самым главным. – Никаких амбиций и усилий».

Отец всегда читал ужасно длинные нотации, например, о том, как плохие оценки могут сказаться на будущем. И это была не единственная причина. Роберт сильно задевал Морриса своими замечаниями, никогда не забывая ни про один проступок сына. Он упоминал про каждую драку и каждый инцидент в школе.

Моментные выпивки сказывались именно на мальчике, нередко доходило до побоев – всегда виноват только Моррис. Неверные решения принимает только Моррис.

Когда в комнате витал злосчастный аромат спирта, мальчик начинал бледнеть. Страшно жить с человеком, которым управляет алкоголь. Страшно видеть угрозу в родном отце.

Ребёнок начинал плакать от боли, а Роберт лишь больше злился и кричал: «Ты мужчина, мать твою. Не реви как девчонка!»

Когда мальчику было тринадцать, отец замахнулся бутылкой пива по голове. Осколки пришлось вытаскивать подручными средствами, обрабатывать раны водкой. После этого случая Роберт извинялся, говорил, как стыдится сам себя.

Эстер была другой: не очень послушной, зато доброй и милой.

Может из-за этого отец и любил дочь больше. Роберт проявлял свою заботу о сыне странным путем: ругательствами и наказаниями.

Моррису не хватало отцовской любви, но говорить об этом было слишком сложно и стыдно. Эстер должна быть на первом месте, не так ли? Она ведь маленькая, ранимая.

Неужели мальчику нужны любовь и забота больше, чем девочке? Разве половая принадлежность решает, кого любить больше? Глупости, в которые так верил их отец.

Да, сына можно было избивать. Он – будущий мужчина – должен вырасти сильным.

На этой почве, пусть сестра и не была виновата в алкоголизме отца, но за то, что ей дарилось больше любви, Моррис сделал Эстер достаточно, чтобы она начала его ненавидеть.

Чувство ревности не покидало его ещё много лет, пока не сменилось на безразличие.

В шестнадцать Моррис ушёл из дома. Сначала Роберт пытался помириться с сыном, вновь просил прощения, но его обещания бросить злосчастную привычку были пусты, как и сотые бутылки пива и водки.

Через несколько лет, когда Моррис обустроился, нашёл работу и начал иметь свой заработок, он продолжил общение с отцом. Оказалось, Эстер уже год как жила в центре.

Оба ребенка покинули родительский дом, после чего Роберт скончался от сердечного приступа.

Эстер всегда тепло относилась к отцу, даже зная, что он вытворял с Моррисом.

Моррис не держал на него зла. Вернее, перестал держать. Да, у него было нелёгкое детство, но ведь не отец бил его, а алкоголь. Роберт был неплохим человеком, пытался быть хорошим отцом – таким он ему и запомнился.

Прошло около десяти лет. В семье Эстер появился маленький человечек. Она захотела назвать его Робертом, в честь дедушки. Кеннет (отец мальчика) был только рад.

Моррис стал ему вторым отцом: всегда заботился, мог перевоплощаться в счастливого ребенка в обличье взрослого, поэтому так легко находил язык с Робби, чему Эстер подчас завидовала. Как оказалось, Моррис был искусным лжецом, актером.

Взрослые никогда не были счастливы.

У Эстер была проблема, из-за которой она редко проводила время с сыном. Ей не хотелось знакомить мальчика со своими демонами, и, когда Робби оставался в загородном доме дяди, она часто скручивалась комочком, плача, нередко крича и раскидывая все предметы, швыряя столы и стулья, разбивая посуду. Сидя вокруг осколков – последствий агрессии, она ревновала, ведь в эти самые моменты они смеялись и разговаривали о разном, подобно отцу и сыну.

Иногда женщина понимала, что Робби всё чувствует, особенно это тёмное облако мыслей, парящее над её головой. Может именно поэтому мальчику интересней с дядей, всё-таки нагнетающая атмосфера рядом с Эстер когда-нибудь должна была склониться и перед ним.

«Нельзя винить в этом ребенка. У него должно быть счастливое детство без болезней матери», – успокаивалась она. Но только до наступления следующего приступа.

К сожалению, ревность была безобидной не всегда.

– Можно мне пойти поиграть в своей комнате? – спросил разрешения Робби.

– Конечно, дорогой, – кивнула мама.

Робби был сильно похож на своего отца, что взывало у Эстер улыбку. Ей не хватало Кеннета, но рядом был их маленький сын. Может она слишком сильно опекала его и беспокоилась, но как иначе? Раньше она любила читать ему сказки, разговаривать с ним. И пусть многое изменилось, а время вместе значительно сократилось, их особая связь никуда не исчезла.

Моррис похлопал мальчика по спине:

– Удачи, малец.

Опустошив кружку последним глотком чая, Робби спрыгнул со стула и побежал по коридору, повернул налево.

Комнатка была увешена авторскими рисунками мальчика: некоторые из них были просто каракулями без силуэтов, на других – красовалась его маленькая семья.

Он закрыл за собой дверь, и когда раздался щелчок, почувствовал неладное, будто кто-то упорно смотрит ему в спину. Родная комната начала казаться чужой. Мальчик поспешно обернулся в сторону закрытого окна, прошёлся глазами по тихому помещению, что оказалось бессмысленным.

Робби пожал плечами и подошел к своей кровати, где лежала коробка с разными игрушками, альбомами и разноцветными карандашами.

Пыхтя, он опустил большую коробку на пол и начал вытаскивать содержимое, пока в спину не ударил холодный ветер. «Но ведь окно было закрыто?» – подумал мальчик.

Робби подпрыгнул, не отворачиваясь от окна. Мальчик начал делать шаги назад, ладонью нащупывая ручку двери. Что-то мешало ему закричать, что-то обволакивало его шею всё крепче и крепче.

На подоконнике сидела девушка, полностью облачённая в черный цвет. Она не была похожа на обычного человека – слишком идеальная, без изъянов. Её ладонь легла на колено, темные волосы развивались на вечернем ветру. Босые ноги касались пола.

Мальчик продолжал глядеть на неё. В глазах начинало темнеть, а тело отказывалось двигаться.

Незнакомка наклонила свою голову набок, пленяя томным взглядом.

– Здравствуй, Робби, – она широко улыбнулась. – Ты ведь не боишься меня? Я твой друг.

Она разговаривала с ним иначе, не заботливо, как мама и дядя Моррис, не серьёзно, как учителя, не задорно, как друзья. Скорее, кокетливо, игриво?

– Ты похожа на куклу, – промямлил мальчик.

Она встала, вытянулась в полный рост. Медленно и осторожно начала двигаться в сторону мальчика. Робби не мог пошевелиться – ладонь легла на ручку двери, он почувствовал вялость. Девушка упала на колени, её пухлые губы коснулись его лба.

– Спасибо. Я не причиню тебе вреда, – она провела ладонью по его щеке. – Ты веришь мне, Робби?

Мальчик медленно кивнул.

– Я твой друг, Робби.

Мама запрещала общаться с незнакомцами, но ведь женщина перед ним – друг? С друзьями нужно общаться.

Женщина протянула мальчику свою изящную руку.

– Хочешь поиграть? – хихикнула она.

Робби посмотрел на неё – в темных глазах видел своё отражение.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Робби, ты знаешь, как меня зовут, – её аккуратный носик почти касался его.

Мальчик был прижат к двери, возможности сделать шаг назад не было. Он чувствовал на своих губах её холодное дыхание.

– Я тебя не знаю. Я сейчас закричу, – начал было Робби, пока не понял, что вдохи и выдохи даются ему с тяжелым трудом. Он тонет, легкие полны воды.

– Ты плохой друг, Робби, – она схватила его за подбородок, ногти впились ему в кожу. Женщина повернула маленькое личико к себе, вынуждая смотреть ей в глаза. – Ты хочешь исправиться, Робби?

«Друг. Она друг», – предательски заявил его внутренний голос.

Когда её хватка ослабла, мальчик медленно кивнул.

– Ты подаришь мне кое-что, Робби, после персикового заката, – она широко улыбнулась и вновь протянула ему свою руку. – А сейчас я хочу поиграть с тобой.

На этот раз мальчик не сопротивлялся и положил свою ладонь на её.

– Дети твоего возраста очень проницательны, – она повела его за собой. – Что ты чувствуешь, когда прикасаешься ко мне, Робби?

– Холод, – без прикрас ответил он.

– Неудивительно, – подойдя к окну, женщина фыркнула. – Прекрасный закат, не правда ли?

Робби промолчал.

– Я ещё вызываю у тебя страх?

– Немного, – вырвалось у него. – Я хочу к маме.

Женщина схватила ребенка за запястье, обратила его взгляд на себя.

– Ты ведь хочешь поиграть, Робби?

Мальчик медленно кивнул.

– Я так и знала, проказник, – она вновь поцеловала его, на этот раз в щеку. – У нас есть уйма времени. Множество лет, практически вечность.

Женщина встала с корточек, её взгляд пал на столик, за которым мальчик обычно рисовал. На альбомных листах ютилась маленькая ярко-желтая машинка. Она была такой притягательной.

– Робби, я могу забрать эту машинку? – женщина провела пальцами по поверхности стола, не скрывая восхищения. – Это же из серии «Быстрее всех»!

– Нет, пожалуйста! – малец подбежал к её подолу. – Она мне очень дорога.

– Не будь таким жадиной! – хихикнул «друг».

– Я могу предложить другие, – Робби тут же нырнул в коробку.

Возомнив из себя «очень-при-очень взрослого» Робби всё равно считал несправедливым забирать у него любимую игрушку.

– Но другая машинка не сравнится с этой! Как и ты не сравнишься с другим ребенком!

– Ламия, пожалуйста, – умоляюще протянул мальчик. – Это подарок мамы.

Её фарфоровая кожа начала морщиться, темнеть, одним же словом – гнить. Что-то зелёное, до ужаса противное поселилось на её правой щеке. Оно двигалось, заполняя собой всё лицо «красавицы». Глаза залились чернотой, в них отражался страх. Голос «друга» стал грубым, почти мужским:

– Никогда не называй меня по имени, Роберт.

И пронзительный визг станет причиной ссоры.

– Ламия! Это была Ламия! – судорожно кричал мальчик, забившись в самый ближний угол, пока в комнату не вбежала мать, а за ней и дядя.

Эстер подняла ребенка, посадила на кровать:

– Робби, что случилось? – она прижала сына к себе, начала гладить по рыжим волосам.

– Здесь была Ламия, – лихорадочно вскрикнул мальчик. – дядя Моррис, Ламия существует!

В душе Эстер ликовала, наконец-то появилась возможность запретить Моррису видеться с племянником.

– Робби, может ты уснул? Тебе приснился плохой сон? – Моррис подошел к нему, взял за ладонь. – Главное, что сейчас всё хорошо.

– Нет же! – возразил он. – Ламия была здесь! Она разговаривала со мной!

Эстер подняла недовольный взгляд на брата.

– Я умоляю, поверьте мне! Она была здесь! Дядя Моррис, Ламия существует!

Его трясло на протяжении десяти минут, пока мальчик не успокоился, изобразив желание спать. Мама уложила его в кровать, при этом нежно поцеловав в лобик.

Когда же взрослые ушли, прикрыв за собой дверь, Робби поднялся с кровати и начал тихо рыскать по столу в поисках любимой машинки. Но её нигде не было. Мальчик очень бережно относился к своим вещам, особенно к маминому подарку. Игрушки-талисмана не было даже под кроватью. «Может, она в коробке?» – подумал мальчик, но решил проверить своё предположение чуть позже, чтобы не создавать лишнего шума.