Таможня бабы Яги

3

Щи удались на славу — наваристые, ароматные, мясо аж на волокна расползалось. Я наелась так, что глаза соловеть начали. Дёрнув цветастую шторку, я выглянула наружу: сумрак уже затягивал лес.

— Никто не придёт уже, думаю, — медленно сказала я, потягиваясь. Мысль завалиться пораньше спать казалась ну очень привлекательной.

И, как назло, знакомый холодок пробежал вдоль по позвоночнику.

Шнырь, раскачивающийся на одной из вязанок трав, встрепенулся, повертел головой и выдал:

— С людской стороны кто-то идёт.

Я взглядом приказала ему лететь наверх и доложить о визитёре. А сама принялась стука в дверь ждать — и всё гадала, не вернулся ли это Елисей спасать Красаву свою. Пыталась предсказать, решительным стук будет или робким. Но не дождалась никакого.

Вернулся Шнырь и шёпотом рассказал:

— Мальчишка там на дворе твоём стоит, мнётся. Видать, не решил ещё, надо ли ему к Яге в логово стремиться.

— Малой? — уточнила я.

— Да годков десять. — Шнырь имел явный талант определять возраст переходцев, почти никогда не ошибался.

Дети редко приходили к моей избе, боялись. А в такое время и вовсе лишь из-за спора какого-нибудь. «А слабо к Бабе Яге на ночь глядя постучаться?». Кому не слабо было, тех всегда встречала старушечьей личиной, чтоб ничьих заблуждений не развеивать. Ну и чтоб припугнуть получше, дабы повторно этот хамский визит наносить не вздумали. Никогда не открывала с первого раза, ждала, чтобы храбрецы поверили: нет Яги дома, и когда смелее стучались повторно, распахивала дверь и рычала грозно: «Кто посмел меня будить?!»

Сносило с моего двора пострелят быстрее, чем лягушка муху ловит.

Тихий стук был едва слышен.

Я замерла, ожидая второго, более резвого. Обычно он раздавался чуть позже, когда у нахалёнка сердце перестанет из груди выскакивать. Но этот, очевидно, было не самого робкого десятка. Повторил довольно скоро.

Толкнув дверь, я крикнула:

— Кого принесло?!

Но стрекача мальчишка не дал, замер, словно в камень обратился, глаза от страха зажмурил и дрожал мелко всем телом. Он был худеньким, лохматым — без шапки, в поношенном, но целом тулупе и хорошо подшитых валенках. И не оборванец, и не из слишком богатой семьи малец был.

— Надо что? — опять рявкнула я, справедливо полагая, что вот уж сейчас он рванёт прочь. Но снова не угадала.

— Помощи… — пролепетал он едва слышно, так и не открывая глаз.

Шнырь, сидевший на моём плече, выразительно повернул голову, всем своим видом показывая, что на сей раз мы ошиблись. Я даже боковым зрением видела его возмущённое удивление.

— Ну, заходи, раз пришёл, — уже спокойно и не так громко сказала я.

Мальчишка открыл глаза, оказавшиеся светлыми, словно ледяное озеро — в них застыл ужас. Но пшеничные брови сдвинулись в мрачной решимости, и челюсть сжалась. Он качнулся, словно переминаясь с ноги на ногу, и лишь затем шагнул ко мне ближе.

— Не бойся, — заметила я миролюбиво. — Я тебя не съем.

Судя по мелькнувшему по лицу выражению, такой ход развития событий он считал вполне возможным, но всё равно сделал ещё два шага.

Я развернулась и пошла внутрь — и так тёплого воздуха навыпускала, словно лес греть собралась. Судя по скрипу снега, гость двинулся следом.

Он вошёл, тщательно прикрыв за собой дверь и встал у порога.

Я вздохнула — мда, здорово я его своим ором напугала, теперь добиться от него дела будет непросто. Поэтому я встряхнулась, сбрасывая личину старухи с крючковатым носом и возвращая себе свои родной облик. Заранее почуяв, чем дело пахнет, Шнырь спрыгнул с плеча. Он переместился на стол, сел на край миски, предвкушая любопытное зрелище.

Мальчишка разинул рот от удивления. Ну ещё бы: на месте страшилища была молодая девушка, каких по деревням сотни живут. Не самая красивая, не самая статная, в обычной одежде, хоть без платка и косы — мои рыжие непослушные волосы никак не удавалось призвать к порядку и заставить лежать ровно.

— Такая Яга настоящая? — прошептал гость.

— Этого ты не узнаешь, — с усмешкой сказала я, присаживаясь к столу. — Но я не запрещаю тебе думать, как ты хочешь.

По сути, я откровенно разрешила ему заниматься самообманом, но мой опыт говорил, что это людям никогда не мешало. Они охотно верили своим глазам, отключая мозг. Но парнишке и впрямь стало легче. Он разжал кулаки и выдохнул, хотя плечи всё ещё оставались напряжёнными.

— Ну. — Я дернула бровями. — И как тебя зовут?

— Ивашка, — сказал он, но поправился: — Иван.

— Что за дело у тебя к бабе Яге, Иван?

Он снова свёл вместе брови и сказал решительно:

— Мне в тот мир перейти надо. Дело у меня к водяному.

Я присвистнула:

— К водяно-о-ому… Ишь ты! Посредине зимы, когда он злее чёрта?

— Да, — упрямо подтвердил мальчишка.

— И что ж за дело?

Было видно, что он не хотел рассказывать: то ли боялся, то ли не доверял. Да и по сути, я не должна была допытываться, для перехода мне эта информация была не нужна. Но уж коль скоро я давала каждому от себя подарочек полезный, хотелось бы, чтоб польза была максимально конкретной. Мальчишки бывают упёртыми, но я чувствовала, что он ещё и растерян, дезориентирован и не слишком понимал, что надо делать и как. Если я его просто так пущу в царство водяного, то назад он точно не вернётся. Богатыри-то гибли, не то что недомерки. А я хоть и баба Яга, совесть ещё не вся у меня выветрилась.

— Послушай, Иван. Тайну свою можешь хранить, если так надо. Я дам тебе клубочек волшебный, чтоб он тебя к водяному привёл, а там как знаешь. Но если я буду знать, в чём дело, то подарочек могу более полезный подобрать. Но это тебе решать.

Манипуляция было не слишком тонкой, но все мальчишки — хоть большие, хоть маленькие — страсть как любили быть главными. И всегда на этом попадались.

— Хорошо, расскажу, — сказал Ивашка, и я удовлетворённо кивнула.

— Скидывай свой тулуп да садись, — велела я. — В ногах правды нет.

Он разделся и начал рассказывать. Сперва запинаясь, а потом всё быстрее и быстрее слова из него выскакивали, словно он опасался их в себе держать.

— Мне, Бабушка Яга, мамку спасти надо. Её Водяной уволок, она у проруби бельё стирала. Я в соседней деревне у своей бабки был — она захворала, и я помогал. А с мамой… одна она была. Соседи говорили, к ней Водяной явился и спросил, не хочет ли она к нему в услужение идти, она отказалась. А тот все равно... Но я слышал, что пока время не вышло, можно её забрать, права заявить. Она ж не одна в мире, я, почитай, старший мужчина в доме… Пойду к водяному, велю мамку вернуть, — тут голос его сорвался, и он всхлипнул.

— Кто идти надоумил? — прищурилась я, начиная уже догадываться.

— Так соседи и надоумили. Кручинились, говорили, вину свою видят, не доглядели за вдовой.

— А соседи поди рядом с вами которые?

— Ну да, — бесхитростно кивнул мальчишка.

Возможно,я слишком невысокого мнения о большинстве людей, но почему-то мне виделось, что соседи не просто так в истории мальчишки мелькают. Может, дом хотели отжать, а может, участок расширить. И как удачно Водяной забрал соседку, а паренек спасать ее отправлен. Каковы шансы, что он назад вернется? Что у парня хватит смекалки самого водяного вокруг пальца обвести? Тот сам кому хочешь голову задурит.

— Я вот что в доме нашёл. — Мальчишка шмыгнул носом и извлёк из кармана штанов что-то завёрнутое в средней чистоты тряпицу. Я подалась вперёд, чувствуя, что любопытство загорается с новой силой.

В тряпице оказалась довольно крупная жемчужина.

— У нас такого отродясь не было, — сказал Ивашка. — Это ж водяного, да?

История становилась всё дурнее. Похоже, не просто так Водяной женщину уволок — сделку её соседи заключили. Продали её самым банальным образом. Иначе откуда в доме могла такая редкость оказаться? С другой стороны, это несколько облегчало дело с её возвращением: не мог Водяной ссылаться на то, что женщина сама ему улыбалась и завлекала. Любовь — вещь нематериальная, недоказуемая, а, возможно, и вообще не существующая. Сделка — совсем иное. Её можно отменить или перезаключить.

Но много ль шансов, что это мальчишка сможет сделать? Даже если я его научу…

Надо бы признать, что если я хочу доброе дело сделать, то пускать его не следует. Сгинет вслед за матерью. Не думаю, что она мне спасибо скажет, если я её сына погублю. Откажу в переходе…

Вряд ли на моём лице отразились мои размышления, уж чем-чем, а эмоциями я неплохо владела, ноИвашка словно почуял что-то. Мрачно глянув на меня, он сказал:

— Я всё равно пойду. Слышал, что баба Яга ты не единственная…

Захотелось отвесить пацанёнку затрещину, но вместо этого я фыркнула:

— Не единственная, говоришь…

Упрямство — вещь полезная. Сама так всё время и выезжаю. Но на нём одном далеко не уедешь и мужиком не станешь. Хотя, как Ивашке мужчиной стать и в силы свои поверить, коли мамку спасти не сможет? И даже не попытается?

— Ладно, Иван, — сказала я. — Помогу. Проход открою. Подарок нужный в дорогу соберу. И совет дам. Бесплатный.

Он подскочил, сияя глазами, одёрнул рубаху и за тулупом потянулся.

— А ну, угомонись! — велела я. — Это совет бесплатный. Остальное — за плату.

Он сел, снова напрягшись.

— Служить мне будешь год, — сообщила я, и видя, как испуганно округлились глаза мальчишки, добавила: — Как вернёшься от Водяного. Согласен на такую плату?

Ивашка поспешно кивнул — видимо, он ждал чего-то худшего — и снова подскочил одеваться.

— Куда? — опять осадила я.

Он моргнул:

— Так… туда.

— Ой, дурень! — Я закатила глаза. — На улицу выгляни, обмылок! Темень непроглядная. Ты как ночью на той стороне выжить-то планируешь? И пары шагов не сделаешь, как тебя кто-нибудь либо съест, либо голову задурит, либо в полон возьмёт. Утра ждать надо. Вот тут на лавке ляжешь, а перед самым рассветом я тебя подниму и всё расскажу, как и что делать надо будет.

Глаза парнишки зажглись пониманием, облегчением и даже восторгом.

— Спасибо тебе, Ягушечка, век помнить буду!

— Век не надо, — ворчливо сказала я, не желая признаваться, что искренняя, хоть и преждевременная радость, меня растрогали. — На обратном пути спасибо скажешь, да поклон земной отобьёшь…

4

Небо едва светлеть начало, а Ивашка уже сидел за столом и с аппетитом прихлёбывал щи. Надеюсь, это не мешало ему воспринимать информацию, которую я втолковывала. Как, что и кому следует говорить, где идти, от чего прятаться. Радовало, что в нужных местах мальчишка кивал. Расстраивало, что жмурящиеся от удовольствия глаза были слишком благостные. Как бы моя доброта не вышла ему боком: решит, что вся нечисть, как и баба Яга, такая же нестрашная.

— А теперь заключаем договор, — сказала я, присаживаясь напротив и протягивая ему руку ладонью вверх. — За проход через мою избу ты обещаешь мне плату: год службы при моём хозяйстве. Уходишь лишь по моему разрешению, делаешь всё, что скажу.

Ивашка с подозрением на меня поглядел.

— Детей на лопату сажать и в печь отправлять я не стану, — сообщил он, перестав жевать.

— С этим я сама справлюсь, спасибо, — хмыкнула я.

Гляди, какой — о суевериях вспомнил! Сам-то много у меня в доме на лопате наездился, можно подумать. Или он себя уже взрослым считает?

— Дальше: совет. Никому не верь на слово, проси клясться. Но выбирай такое, что конкретному существу важно. Например, водяным важна непересыхающая влага. Лесным, по большей части, плодородная земля. Упырям — живая кровь…

— Упырям? — тут же переспросил заволновавшийся мальчик.

— Ну, откуда я знаю, кого ты в пути встретишь? — я говорила с напускной бодростью, давая ему шанс испугаться и передумать. Но этого не произошло.

— А есть смысл с упырем переговоры вести? — уточнил он. — Может, сразу бежать?

Я покивала, признавая его правоту.

— Бежать — вообще отличный выход. На той стороне лучше прослыть трусом, чем завтраком. Ну так что, подходит тебе, Иван, договор? Скрепляем рукопожатием?

Он отложил ложку — тем более, что тарелка была уже пуста — отёр рукавом рот и протянул мне ладонь.

— Скрепляем!

Надо же, какая кисть у мальчишки — крупная, почти размером с мою. Видимо, высоким будет. Если переживёт ближайшие дни.

— А теперь мой подарок. — Я встала, прошла в свою комнату, порылась в шкафу и достала, что давно уже придумала ему дать.

Я сама не знаю, как точно это работает. Нет никакого просчёта, инструкции или алгоритма. Я даю переходному то, что мне кажется важным. Это чутьё. Особый нюх бабы Яги. Я просто знаю, что нужно дать.

Вернулась, положила перед ним на край стола ворох светлой ткани.

— Это что? — Ивашка разложил подарок и глаза его полезли на лоб: — Это что, женская рубашка?! Зачем мне женская сорочка?

— А ты как, дурень, меж русалок пройдёшь, а? — Я опять с трудом поборола желание дать ему образовательную затрещину.

Он моргнул:

— Ну, быстро пойду. И зажмурюсь, чтоб их не увидеть. И чтоб они меня не уволокли…

— Ой, неуч!!! — Я вздохнула. — Словно им твои закрытые глаза шептать помешают... Заговорят— задурят башку твою бестолковую. Но от них откупиться можно.

— Так дай мне тогда монетку лучше, чем же я откуплюсь?

— Откупаются тем, что нужнее всего. — Я откинулась и скрестила руки на груди, ощущая себя не Бабой Ягой, а мамкой. — Русалки — они же голые. А что голому больше всего надобно?

— Аааа, — начал понимать парнишка. — Одежда им нужна? Ну спасибо тогда, Ба… Бабушка? — Он вопросительно поглядел на меня.

— Угу, она самая. Вернёшься — скажу имя своё настоящее. А пока рано.

Воробей ждал нас у выхода в другой мир, сидя на притолоке, вцепившись лапами в прибитую доску с подковой на ней. Без Шныря я тоже могла открыть дверь в нужное место, но с ним выходило и легче, и точнее. Он чирикнул, поторапливая — видимо, устал уже притворяться, что не умеет разговаривать.

Дверь скрипнула, раскрываясь.

В царстве Водяного зимы не было — не мог он допустить в своих владениях подобного бесчинства. Лес был в листве, пронизанной солнечными лучами, тропка вилась от моего порога куда-то вдаль, плутая между стволами и кустами. Не жаркий полдень, конечно, но довольно сносный и тёплый день. Признаюсь, иногда, устав от затяжной зимы, я ходила сюда погреться да по траве босиком походить. Но никогда не наглела, чтобы случайно в долгу у местных не оказаться.

Ивашка поблагодарил меня напряжённым голосом, но твёрдым шагом вышел и направился вглубь леса.

— Удачи! — крикнула я вслед и затворила дверь.

— Три к одному, что не вернётся, — выпалил Шнырь, едва дождавшись возможности снова начать разговаривать.

Я поджала губы.

— Что? — не понял он.

— Вот, вроде не ворона ты, — в сердцах сказала я, — а накаркать беду для тебя — раз плюнуть!

Я оделась и вышла во двор. Солнце ещё только красило золотом верхушки елок, но я всегда вставала рано, и дела уже ждали. Надо было подоить козу и задать ей сена, отколоть льда и нагреть его, чтобы напоить эту неблагодарную скотину, которая всегда исподтишка норовила наподдать мне своими рогами. И не боялась же ничего, бесово отродье. Самой Бабе Яге синяки ставила — и жива осталась.

Хозяйство было небольшим, но помогало сильно. Можно было ещё кур завести, да слишком глухо в этой части леса, всех растаскивали либо звери, либо нечисть, что тоже до яичек и мясца были большие охотники.

Дровник за ночь засыпало снегом, и чтобы добыть еду для моей печи пришлось изрядно постараться. Насобирав целую корзину поленьев, я отёрла прилипшие ко лбу волосы рукавицей и аж подскочила от внезапно раздавшегося за спиной голоса:

— Доброго утра, красавица!

От неожиданности я ахнула, поворачиваясь и обнаруживая на своём дворе Елисея собственной персоной. И что ж ты такая ранняя пташка, молодец, а? Поздно поняла, что я в своём собственном обличье, и что личину бабки накинуть быстренько уже точно не удастся — а значит, надо как-то выкручиваться. Но мужчина очень благородно, сам того не ведая, меня спас:

— Не бойся, девица, не обижу. — Он слегка улыбнулся и наклонил голову вбок, разглядывая. — Ты кто? У Бабы Яги служишь? Помощница, что ль?

Я пару раз моргнула — сначала от удивления, потом в силу своих лицедейский возможностей — робко и словно бы растерянно:

— Я — да… Дрова… вот тут…

— Я Елисей. А тебя как зовут?

Ах ты ж, скотина вежливая. Как девица, так сама обходительность, а как бабка — так ни одного ласкового слова не сказал.

— Чара меня зовут, — слегка улыбнулась я, потупив глаза. Внутри завертелся вихрь потехи: было игриво, сладко и боязно. Не слишком прилично с моей стороны так разыгрывать гостя, но он сам виноват — обманулся, а я лишь поддержала начинание. Как долго я смогу удерживать придумку? Ну, если откровенно не врать?

— Скажи мне, прекрасная Чара, — мужской голос был вкрадчивым. — Что ты думаешь о своей хозяйке? Можно ли ей доверять?

— Нет у меня хозяйки. — Я посмотрела на Елисея, ожидая следующего хода.

— Пусть так. О Бабе Яге что скажешь? Я с ней сделку заключил, но опасаюсь обмана. А мне рисковать нельзя, жизнь человека от этого зависит.

Я поставила корзину с поленьями на снег и снова выпрямилась. Взгляд Елисея, внимательный, но какой-то мягкий и почти ласковый был непривычен. На меня так никто не смотрел, без опаски, страха, ненависти или злобы, было удивительно и волновало. Но забыть о том, что вся эта нежность предназначается на самом деле не мне, Бабе Яге, а дворовой девчонке с растрёпанными рыжими волосами, не получалось.

Ещё я отметила болтавшийся на поясе недлинный меч. Похоже, кто-то подготовился как надо.

— Так разве после драки кулаками машут? — Я пожала плечами. — Раз сделка уже заключена…

— Тоже верно, — вздохнул он. — А давно ли ты тут? Не обижает тебя Яга? Может, помощь тебе нужна?

— Нужна. — Я понизила голос и хлопнула ресницами, сожалея, что мой родной набор частей лица не включает милых глазок и робкого оленьего взора.

Елисей стал серьёзен, слегка придвинулся ко мне, ожидая услышать нечто важное. Кажется, он и правда готов помочь незнакомой девушке, застрявшей за неизвестную провинность в самом логове жуткой волшебницы. Ну просто классический богатырь, с чистой совестью и героическими помыслами. Таких нечисть очень любит — говорят, на зубах не хрустят и на языке не горчат.

— Дрова до дома донеси, — сказала я.

Он моргнул, и на его лице появилось ошарашенное выражение. Я не выдержала и фыркнула.

А он переменился сразу же: назад отшагнул, глаза зло сузил. Верхняя губа дёрнулась, выдавая омерзение, и он почти выплюнул:

— Так это ты, Яга! Облик твой очередной? Лихо, лихо. Понятно теперь, зачем тебе они нужны…

— Да, — не стала упираться я, окончательно сбрасывая с себя всю напускную робость. Прищурилась, разглядывая его уже открыто. — Именно для того и нужны: вводить в заблуждение таких, как ты. Впрочем, ты и сам был рад ошибиться, нет разве?

Елисей смотрел внимательно, сумев свои эмоции сдержать в узде. Хотя и ожидала вспышки гнева или негодования. Но он неплохо владел собой, ещё один медяк на чашу его достоинств.

— И какая ж ты настоящая? — грозно вопросил он.

— А тебе как кажется? — Я упёрла руки в бока. Почему-то меня задело, что он не принял мой родной облик за настоящий. — Может, такая?

Я накинула свою самую дорогую личину — девки видной. Росту во мне прибавилось, да и грудь налилась да покруглела. Так, что аж пуговка верхняя от натуги оторвалась да выстрелила прямо в подбородок Елисею. Он моргнул и нахмурился. Я знала наверняка, что все мужчины от мала до велика сразу же разум теряли при виде такой красавицы. Светлая коса ниже попы свисала — гладкая, волосок к волоску, глаза что чистое небо, румянец во всю щёку и губы бантиком. Я сама, когда её впервые увидала, оторопела, не поверив, что это человеческая девчонка, а не сама богиня. А как поверила, так сразу идеей загорелась, что мне такую личину надо раздобыть во что бы то ни стало. Дорого пришлось отдать, но стоило каждого пузырька волшебного зелья, что настоящая девица в подоле унесла.

Пока я раздумывала, не слишком ли он чувствителен для добра молодца, Елисей сказал:

— А ну вернись в своё обличье, карга!

— Знаешь, что!.. — взвивалась я, задирая подбородок и хмуря брови. — Будешь хамить, пойдёшь лесом. Другую Бабу Ягу искать. А заодно и возлюбленную себе сразу новую можешь приглядывать. Пока время зря тратишь, первая окочурится!

Он скрипнул зубами, но взял себя в руки.

— Твоя правда, — сказал он наконец. — Виноват. Не следовало со своими правилами в чужой дом идти. Но буду премного благодарен, если ты… вот это уберёшь. — Он махнул рукой, неловко показывая на главные достоинства моего образа. — Не хочу забывать, кто передо мной.

Не слишком эти слова были похожи на извинения, но я их приняла. Кивнула и обратно в свой облик перекинулась. Елисей снова внимательно глянул и с подозрением спросил:

— Этот настоящий?

Мне показалось забавным, что так же совсем недавно Ивашка спросил. Но ни мальчишка, ни мужчина правды не заслужили.

— Этот удобный, — отрезала я.

Елисей кивнул, принимая ответ, и, к моему удивлению, подхватил корзину и понёс к дому. Надо же, какой благородный. Я пошагала следом, разглядывая широкую спину и лохматый затылок. Вспомнилось, что раз вернулся мужчина, значит, решил принять мое предложение. А значит… Значит, согласен со мной целоваться.

Эта мысль кинула жар в щёки — хорошо, он спиной видел плохо, значит, я ничем не рисковала. Но самой мне подобная впечатлительность показалась очень подозрительной. Ещё не хватало краснеть и заикаться, словно девице на пороге брачной спальни. Тем более что не удовольствия ради это всё затевается. А исключительно с целью приобретения кое-чего нужного.

Перед входом в дом Елисей остановился и обернулся, ожидая разрешения войти внутрь. Я кивнула, и он открыл дверь.

— Какого чер…?! — в сердцах раздражённо начал Шнырь, ожидавший увидеть меня, но споткнулся на полуслове и вспорхнул под потолок, усевшись на балку.

— Она разговаривает? — ошарашенно спросил Елисей.

— Ну да, — мрачно ответила я, прикрывая за нами дверь. — Разговаривает. Пока я ему башку не свернула, массу способностей горазд демонстрировать.

Шнырь сконфуженно дёрнулся, чувствуя за собой вину. Но надолго этого наглеца обычно не хватало, поэтому я не слишком поверила в его раскаяние.

Мужчина поставил корзину с дровами к печи и посмотрел на меня.

Я сняла тулуп и села за стол, жестом приглашая Елисея присоединяться. Потчевать его я не стала — слишком много чести, и так утром в логове Бабы Яги уже один пришлый столовался. Да, скорее всего, и не станет мужичина у меня ничего есть и пить — побоится быть отравленным или одурманенным.

Он не стал раздеваться и меч со своего бока не снял — тот брякнул о лавку, когда мужчина садился напротив меня. Я пронаблюдала, как он сложил руки перед собой — те не дрожали. Это хорошо.

— Раз ты здесь, полагаю, что сделка в силе, и ты выяснил, кто твою суженую украл, — начала я. — Ну, и какого цвета стала вода в чаше?

— Синей.

Я нахмурилась.

— Водяной. Хм, неожиданно, — особенно, если вспомнить, что и Ивашкину мать он же к рукам прибрал. Задумавшись, я пробурчала тихонько под нос: — Что он там, гарем собирает, что ли?

— Что? — не понял Елисей.

— Это я так… размышляю…

Это было и правда странно, не припомню за хозяином вод такой любвеобильности. С другой стороны, это было даже немного удобно: я беспокоилась, как там Ивашка, а этого сильного и умного можно было напрямую направить по стопам мальчишки. Если что, он пареньку поможет, вон какой защитник дев да младенцев.

С другой стороны, я не могла быть уверена, что мальчик дойдёт туда, куда надо. На той стороне любой шаг мог стать опасным для человека, тем более для ребёнка. Его мог задурить кто из нечисти, он мог перепутать дорогу, да в принципе не справиться и не дойти до нужного места… И пустить по его следам Елисея в подобном случае означало бы не выполнить свою часть сделки…

— Что не так, Яга? — ворвался в мои мысли голос гостя.

— Да помолчи же, говорю! — рявкнула я. У меня уже начала оформляться идея, а он чуть всё не испортил. Потом я вздохнула. — Ладно, болтун, давай вместе думать. Итак, расклад такой. Сам Водяной редко кого-то похищает. Ну разве что для веселья. Но это обычно бывает так, с нахрапа: если увидел, что кто-то в лодке излишне перегнулся через борт, то может схватить. Или на берегу если кто языком мелет, что хотел бы царство морское поглядеть, то Водяной может устроить экскурсию в одну сторону.