Смоленский упырь
- -
- 100%
- +
Разговор у озера
БабаДруцкий проснулся с первыми лучами солнца — не от стука в дверь и не от крика петуха, а от той внутренней тишины, которая бывает только на рассвете, когда мир ещё не успел наполниться суетой и ложью. Он оделся без спешки, накинул лёгкий сюртук и, не надевая сапог, вышел босиком на влажную от росы траву. Холод земли отрезвлял, возвращал мысли в порядок, словно смывал с разума ночной туман.Стоя у кромки пруда, Аркадий Семёнович снова и снова прокручивал в голове события минувшей ночи, будто просматривал кадры диапозитивов в волшебном фонаре. Вот он подъезжает к дому десятника, вот лошадь встаёт на дыбы, отказываясь идти дальше Вот во дворе — лай, хруст дерева, хрип Михаила Васильевича Вот фигура в чёрном плаще, наклонённая над стариком И наконец — выстрел.Он отчётливо вспомнил тот миг: как дёрнулся курок, как грохнул выстрел, как нечто в плаще вздрогнуло и отпрянуло. И как оно побежало — не как человек, не даже как зверь, а с какойто неестественной, пугающей быстротой. «Я попал, — подумал тогда БабаДруцкий. — Попал в правое плечо. Не убил, но ранил». И эта мысль теперь казалась ему важнейшей: существо было уязвимо. Оно могло истекать кровью. И если это так, то гдето там, в темноте, остались следы.Из размышлений его вывел голос Гравюрова. Поручик подошёл неслышно, в сапогах, но ступал так, будто старался не нарушать утреннего покоя.— Что бы ни случилось, вы, Аркадий Семёнович, не изменяете себе, — с лёгкой улыбкой произнёс он, кивнув на босые ноги статского советника.БабаДруцкий чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от водной глади, где солнечные блики плясали, словно живые:— Дисциплина, мой друг, дисциплина — вот наше всё. Без неё даже самый острый ум превращается в фейерверк: ярко, шумно, да ненадолго.Гравюров помолчал мгновение, будто собираясь с духом, и затем, уже серьёзнее, выложил всё, что узнал минувшим вечером: про конюха, про тайные свидания Маши с деревенским парнем Антоном, про укромное место за поворотом реки, где ивы склоняются к самой воде, а тростник стеной стоит, скрывая всё, что творится за ним.— И бабы на кухне всё твердили: «Эти их шашни до добра не доведут», — закончил поручик, слегка нахмурившись, будто до сих пор не мог простить себе, что не занялся этим делом раньше.Аркадий Семёнович наконец оторвал взгляд от воды и посмотрел на Гравюрова — спокойно, но с тем особенным вниманием, с каким опытный охотник смотрит на свежие следы.— Это хорошо, — произнёс он негромко, но в этом «хорошо» слышалось удовлетворение сыщика, который наконец ухватил первую ниточку. — Клубочек понемногу начинает раскручиваться.Поручик чуть подался вперёд, будто хотел сразу броситься по следу:— Значит, идём к этому Антону?— После завтрака, — твёрдо сказал БабаДруцкий, не торопясь. — На голодный желудок даже самые верные выводы выходят кривыми. Да и спешить там, где пахнет бедой, — последнее дело.Тут уже Гравюров, в свою очередь, взглянул на Аркадия Семёновича с немым вопросом, в котором читалось: «А теперь ваша очередь. Расскажите, что там было в деревне, отчего вы вернулись за полночь, а вид у вас такой, будто вы заглянули за край мира».— Спрашиваете, что задержало меня в деревне? — БабаДруцкий помолчал, подбирая слова так, чтобы не звучать как рассказчик страшных сказок у камина, но и не умалить опасности. — Расскажу.И он поведал поручику всё: про немого Игната, в чьих глазах застыл первобытный ужас; про нападение на десятника; про фигуру в чёрном плаще; про выстрел и про то, как существо, несмотря на рану, умчалось с немыслимой скоростью.— Главный подозреваемый, — заключил Аркадий Семёнович, и в голосе его не было ни тени сомнения, — предположительно женщина с красными глазами и зубами, острыми как бритва. Лица, к сожалению, рассмотреть не успел — да и времени не было. Даже десятник лица не видел. Но он коечто важное подметил: голос был женский. Тихий, но такой ледяной, что кровь стынет.Гравюров слушал, и лицо его постепенно теряло привычную браваду, становясь строгим и собранным — лицом офицера, который понял, что имеет дело не с бытовым преступлением, а с чемто куда более зловещим.— И всё же, — проговорил он, чуть наклонив голову, — если это существо напало на десятника, при чём тут пропажа Маши? Какая связь?БабаДруцкий на мгновение прикрыл глаза, словно перебирая в уме все известные факты, и ответил:— Пока не знаю. Но я верю, что в любом деле, сколь бы запутанным оно ни казалось, все нити ведут к одному узлу. И этот узел мы найдём. А начать надо с Антона. Если он любил Машу, то знает о ней всё: её страхи, её привычки, её тайные дорожки. Возможно, он видел чтото, сам того не понимая. Или — Аркадий Семёнович сделал паузу, — возможно, он сам в опасности.Они помолчали. Утренний воздух становился теплее, роса испарялась, и имение, ещё недавно казавшееся уютным уголком, теперь словно притаилось, храня свои мрачные тайны.— После завтрака — к Антону, — повторил БабаДруцкий, уже не как предложение, а как приказ, пусть и высказанный спокойно. — А пока — вернёмся в дом. Нам понадобятся не только сапоги, но и ясная голова.
Жизнь десятника
Чаепитие у десятникаПосле завтрака сыщики направились в деревню. Шли не торопясь, будто не гнались за бедой, а ждали, когда она сама себя выдаст какойнибудь неловкой деталью. Лошадей оставили у околицы: в деревне пеший человек вызывает меньше опаски, и разговор льётся свободнее.Первым делом зашли к десятнику. Михаил Васильевич после ночной передряги выглядел помятым, будто ночь вытянула из него силу, но не сломила. Опирался на клюку, а взгляд был насторожённый — каждую тень проверял, не таится ли в ней угроза.— Доброе утро, — поклонился Аркадий Семёнович, снимая шляпу. — Позвольте представить: поручик Гравюров, Аркадий Степанович — мой помощник.— Помощник — это хорошо, — хрипло отозвался десятник: голос ещё не оправился после вчерашнего, каждое слово давалось с усилием. — С чем пожаловали, господа?— Выяснились коекакие подробности по одному делу, — спокойно ответил БабаДруцкий. — Не подскажете, где сыскать Антона, парня лет двадцати?Десятник на миг замер, перебирая в памяти деревенские дворы и лица, потом щёлкнул пальцами, поймав нужную мысль:— Антон лет двадцати Аа, так это Марфы Никитичны сын! Вон его изба, — кивнул он на дом напротив. — Да только, скорее всего, их нет: Антон с отцом на сенокосе, Марфа на барских наделах. Пойдёмте, провожу.Двинулись к дому: статский советник и поручик впереди, размеренным шагом, десятник замыкал, тяжело ступая и опираясь на клюку.У калитки Михаил Васильевич зычно окликнул:— Марфа, ты дома?Из двора отозвались:— Дома, дома!Изза угла избы показалась полная женщина, на ходу вытирая руки о фартук.— Вот к вам сыщики пожаловали, Антона спрашивают, — пояснил десятник.— А на кой он им? — вскинулась Марфа.— Поговорить надобно, пару вопросов задать насчёт Марии, горничной барина, — ровно проговорил БабаДруцкий.— Ой, ты боже! — всплеснула руками Марфа. — Говорила ведь, не доведёт она его до добра! Теперь вот и сыщики Позорто какой для семьи!— Да не причитывай ты, — осадил её десятник. — Поговорят и уйдут. Не на каторгу же его ведут.— Так нет его, — уже тише проговорила Марфа. — Они с мужем на сенокосе.— Когда вернутся? — уточнил Гравюров.— Ближе к обеду, — вздохнула женщина. — Как солнце в зенит встанет, тогда и придут.Поручик глянул на Аркадия Семёновича — мол, будем ждать?БабаДруцкий чуть помедлил и спокойно произнёс:— Что ж, обождём. Раз уж время есть, не грех и чаю выпить.— Так у меня и обождём, — подхватил десятник. — Самовар как раз на углях. Попьём, пока время идёт. А как Антон подойдёт — сразу кликну.Они прошли во двор, где под навесом на лавке стоял закопчённый самовар, рядом — глиняные кружки да миска с тёмным мёдом. Десятник усадил гостей, сам сел напротив, опершись на клюку.— Спасибо, Михаил Васильевич, — кивнул БабаДруцкий. — Чай — дело хорошее.Десятник чуть наклонил голову и, понизив голос, тихо проговорил:— Я тут всё думаю про ту, что на меня набросилась Голосто точно женский был. А вот сила — не людская.Аркадий Семёнович спокойно согласился:— Сила — да. Не почеловечески быстрая. Но и рана у неё есть. Я попал в правое плечо. Значит, гдето след остался.Гравюров достал блокнот, быстро набросал несколько строк, потом поднял глаза на Аркадия Семёновича и едва заметно кивнул.БабаДруцкий негромко произнёс:— Пока ждём, расскажите ещё раз, Михаил Васильевич, как всё было. С самого начала.Десятник помолчал, собираясь с мыслями, крепче оперся на клюку и начал говорить — медленно, с остановками.— Там, когда мы с вами разошлись, Аркадий Семёнович, я уже было собрался ложиться спать. Так вот, пёс мой разошёлся не на шутку. А ведь он спокойный, старый уже, слепой, а нюх не потерял. Вышел я глянуть, на кого он там разрывается. Луна проглядывала, да только ничего рассмотреть не удалось. Пёс лаял, глядя на калитку, вот я и решил подойти поближе, посмотреть. Когда подошёл, то увидел ваш блокнот, что на земле лежал. Вы, видать, его обронили, когда в седло садились. Ну вот, наклонился, поднял, а когда обернулся к дому — в этот самый момент меня и схватила она. Да как швырнёт! Думал, все кости переломаются, когда ударился оземь. Очухавшись, вижу: уже склонилась надо мной, пасть раззявила — готовилась укусить, ейбогу, укусить хотела, тварь. А потом и вы подоспели. Дальше вы уже всё знаете, Аркадий Семёнович. Низкий вам поклон, что спасли жизнь старику.Гравюров чуть наклонил голову, записывая в блокнот главное, и, подняв глаза, уточнил:— А был ли случай, чтобы ктото о ней раньше говорил? Или о чём-нибудь странном?Десятник задумался, погладил бороду и, хлебнув из блюдца чаю, добавил:— Да, было дело. За день до Федькиного исчезновения наш парниша Гоша говорил, будто видел глаза красные, да будто кто-то кровь пил. Только никто ему не поверил: сочли, что брешет, чтобы оправдаться, что коров бросил на лугу. Да и барин его наказал плетьми — а наказ Быкова Федька и исполнил. Пьянь этакая, всегда перед барином выслуживался.— Что с Гошей? — уточнил БабаДруцкий, делая пометку для себя.— Мать его выхаживает, — произнёс старик. — Чуть богу душу не отдал, бедолага. Достаётся ему по жизни. Не всегда он был такой: лет до семи нормальный парниша был, а как сестру в петле увидел — так и замкнулся в своём мире. А люди поговаривают, что это Игнат над ней надругался — вот девка и полезла в петлю. Как говорится, бог шельму метит. Ведь так никто вины Игната доказать и не сумел.— Вот сейчас Агафья его и растит одна, — продолжил десятник, словно сам себя подтягивая к рассказу. — Муж-то её бросил после смерти дочери, ушёл в город — может, в Смоленске, а может, ещё где.Он помолчал, глядя в тёмное блюдце, будто в нём отражались старые беды, и вдруг разоткровенничался:— А я вот со своей жинкой до её смерти жил Два года как померла. Нас женили наши родители, когда мне семнадцать было, а ей шестнадцать. Но толком пожить не успели, и детей нажить. В восемнадцать меня на службу призвали — вот и служил царю верой и правдой двадцать пять лет, а она меня ждала и дождалась. Я ещё при Николае Первом на службу поступил, а домой вернулся уже при внуке, получается, при Александре Третьем. Детей не было своих, вот мы, можно сказать, няньками в деревне и были. Я десятником стал — да и дедом для всей детворы местной. До сих пор бывает, просят посидеть с мальцом, когда на работу идут, на барские наделы. Вот такова моя жизнь сельского десятника.БабаДруцкий слушал, не перебивая, лишь изредка кивая, будто каждое слово укладывал в особую шкатулку памяти — туда, где хранятся не факты, а оттенки правды. Когда десятник умолк, Аркадий Семёнович тихо проговорил:— Спасибо, что рассказали. И про Гошу, и про Игната, и про свою жизнь. В деле всякое пригодится.
Антон
Они сидели и тихо пили чай, и каждый был погружён в свои мысли. БабаДруцкий, чуть склонив голову, прислушивался не столько к шорохам двора, сколько к тому, как в голове укладываются обрывки сведений — словно костяшки счётов, что должны в конце концов выдать верный итог. Гравюров, напротив, сидел прямо, пальцы его едва заметно постукивали по колену — привычка, выдававшая нетерпение, желание действовать. Десятник же, опершись на клюку, время от времени подливал в блюдца крепкий, пахнущий дымком чай, будто этим простым движением удерживал мир в привычном порядке.И вдруг тишину разорвал резкий, взволнованный голос:— Михаил Васильевич! Гости ваши ещё не уехали?!Во двор стремительно вошла Марфа, а вслед за ней, чуть сутулясь, чтобы не задевать притолоку, шагнул Антон.— Вот привела! — выдохнула Марфа, тяжело переводя дух, будто не просто шла, а бежала через всю деревню. — А ну, рассказывай всё и без утайки, а то я тебе — она грозно глянула на сына, но в этом гневе сквозила не столько строгость, сколько страх за него, тот самый материнский страх, что сильнее любого окрика.Антон — парень лет двадцати на вид, с буйными кудрявыми рыжими волосами, будто тронутыми огнём, и ростом почти под два метра — стоял, слегка расставив ноги, словно удерживая равновесие под тяжестью собственных чувств. В его мощной фигуре было чтото от молодого дуба — ещё не до конца окрепшего, но уже могучего. Он пробасил, стараясь держаться спокойно:— Чего изволите?БабаДруцкий неторопливо отставил блюдце, взгляд его стал острым, цепким, будто он считывал не только слова, но и то, что прячется за ними.— Когда в последний раз видели Машу? — спросил он ровно, без нажима, но так, что вопрос прозвучал как неизбежность.— Какую Машу? — переспросил Антон, и в его голосе прозвучала искренняя растерянность, почти детская. Но уже в следующее мгновение он понял, о ком речь, и лицо его потемнело.— Мы знаем, что вы встречались с горничной Быкова, Машей, — спокойно продолжил БабаДруцкий. — И не удивляйтесь — да, знаем.Парень чуть поёжился, будто от неловкости, от того, что самое сокровенное вдруг оказалось на виду, у всех на глазах. Он расправил плечи, словно надевая броню, и заговорил уже тише, без прежней бравады, так, будто каждое слово приходилось вынимать откудато из глубины:— За пару дней до нашей встречи на берегу реки Мы там постоянно виделись. Договорились, что снова встретимся, только она в тот день не пришла. Так бывало уже, и я этому значения не придал. Уж больно противный этот Быков: много работы у него, вот и не всегда она могла выбраться. А почему спрашиваете про неё?— Да вот, дело в том, — заговорил Аркадий Семёнович, не сводя с парня внимательного взгляда, — пропала она.— Как пропала? — уточнил Антон, и голос его вдруг стал резким, будто ктото дёрнул за тугую струну. В глазах мелькнуло недоверие, тут же сменившееся тревогой.— Да вот так: нет её нигде, — просто ответил БабаДруцкий, и в этой простоте прозвучала тяжесть.После этих слов Антона будто переклинило. Лицо его исказилось, в нём смешались боль, гнев и бессилие — чувство, которое сильнее всего ранит сильных.— Это всё он! — взревел он, и голос его, мощный и низкий, прокатился по двору, заставив даже кур метнуться прочь. — Она мне жаловалась, что барин ей прохода не даёт, что намёки у него странные. Я ей предлагал разобраться с ним, да она ни в какую не соглашалась. Говорила, что боится за меня: вдруг барин в ссылку сошлёт. Ну, я ему — кулаки Антона сжались так, что побелели костяшки, а жилы на шее вздулись. — Ну, увижу — ну, задам! Всё вытрясу!Тут Марфа запричитала, заламывая руки, и голос её, высокий и надрывный, был совсем не похож на её обычную твёрдую речь:— Да что это такое делается! Да что ж ты творишь, горе моё! Да куда тебе лезть, богатырь непутёвый!— Ты, парень, не пори горячку, — спокойно, но твёрдо, с той особой властностью, что рождается не из чина, а из опыта, сказал БабаДруцкий. — Наворотишь делов — потом не разгребёшь. Разобраться надо, да по уму, не с кулаками, а с головой. Ступайка домой, будь дома, не дури. Мать пожалей.Слова эти, сказанные без крика, подействовали на Антона сильнее любой угрозы. Он словно сдулся, плечи его опустились, и он вдруг показался не грозным великаном, а мальчишкой, которому страшно за любимую девушку. Он глянул на мать, которая всё ещё вытирала слёзы концом фартука, и кивнул — не столько в знак согласия, сколько от того, что силы вдруг разом ушли.— Идём, сынок, — тихо позвала Марфа. — Идём.И они отправились к себе домой — мать впереди, чуть ссутулившись от тревоги, сын следом, огромный, неловкий, будто не знавший, куда деть свои длинные руки, и оттого ещё более беззащитный.Когда их шаги затихли за поворотом, а скрип калитки растворился в вечерних звуках деревни — далёком мычании коровы, крике петуха, шелесте листвы — Аркадий Семёнович чуть наклонил голову и обратился к Гравюрову:— Нужно приглядеть за парнем. А то делов наворотит — потом не разберёмся. Силыто вон, по виду, немерено.Гравюров коротко кивнул, уже мысленно прикидывая, кого из надёжных деревенских парней можно попросить незаметно постоять у избы:— Сделаю, Аркадий Семёнович. Завтра с утра поставлю у избы надёжного человека.БабаДруцкий помолчал, глядя туда, где только что скрылся Антон, и тихо добавил, скорее для себя, чем для поручика:— В гневе человек не себя теряет — он правду теряет. А нам правда нужна. Не крики, не месть — след.Десятник, доселе сидевший тихо, будто стараясь стать незаметным, осторожно проговорил:— Может, и не стоит парня сторожить Он хоть и горячий, а не злодей. Просто сердце у него болит.Аркадий Семёнович повернул к нему спокойный, внимательный взгляд:— Сердце — да. Но когда сердце болит, руки сами тянутся к топору. А топор, Михаил Васильевич, не разбирает, кто прав, кто виноват. Пусть лучше посидит дома, остынет. А мы тем временем по следу пойдём — туда, где тишина говорит громче крика.
Разговор с Гошей
— А сейчас мы навестим Агафью, — произнёс БабаДруцкий, будто подводя черту под прежними расспросами. — Чтобы уже окончательно сложить картину по показаниям первых очевидцев.Десятник молча кивнул и повёл сыщиков напрямик через деревню — короткой тропой, где между избами вился сизый дымок, а в воздухе стоял густой запах печёного хлеба и влажной земли после недавнего дождя. Калитка у дома Агафьи была не заперта — висела на одной петле, чуть покосившаяся, будто устала держаться прямо. Они вошли во двор, и Михаил Васильевич, прокашлявшись, зычно прокричал:— Агафья, ты дома?Из сеней отозвался усталый, но твёрдый голос:— Дома. Где мне бытьто?Во двор вышла женщина чуть старше сорока. Лицо её было измождено не столько годами, сколько тяжёлым трудом и постоянными переживаниями за сына в последние дни: глубокие складки у рта, тёмные круги под глазами, а в самой осанке — та особая собранность, с какой держатся люди, привыкшие справляться с бедой в одиночку.— Как там Гоша? — участливо спросил десятник.— Поправляется понемногу, — тихо ответила Агафья, опустив взгляд на свои загрубевшие, в трещинах, руки. — Бог уберёг. Видать, нужен он ему на этом свете.— Вот, сыщики из Петербурга хотят поговорить с Гошей, — спокойно, без лишней суеты, пояснил десятник. — Расспросить его, что было и что он видел в тот день в лесу.Агафья вскинула глаза, и в них вспыхнула не просто тревога — та самая материнская ярость, что встаёт стеной между ребёнком и любой угрозой:— А всётаки опомнились, не поверили тогда Гоше в тот день, а теперь спохватились! Не дам я говорить с сыном. Разбирайтесь сами.Михаил Васильевич уже хотел было пригрозить ей, напомнить про власть и порядок, но Аркадий Семёнович лёгким, почти незаметным движением плеча осадил десятника — и сам шагнул вперёд, так, чтобы оказаться не над женщиной, а рядом с ней.— Понимаю вас, Агафья, — негромко, но твёрдо проговорил он. — Сердце матери первым чует беду. Но поверьте, мы не затем пришли, чтобы мучить парня расспросами или выжимать из него слова силой. Нам важно услышать то, что он видел, — и услышать без крика, без нажима. Если Гоша не захочет говорить — мы не станем его неволить. Даю вам слово.Женщина долго смотрела на него, будто взвешивая каждое слово, пытаясь разглядеть в лице статского советника хоть малейшую неискренность. Потом медленно опустила плечи, и гнев её, не исчезнув, но отступив, превратился в усталую покорность:— Ладно. Пусть поговорят. Только недолго. Он ещё слаб.Войдя в избу, сыщики сразу почувствовали, как здесь тихо — не мёртвой тишиной, а той, что бывает в доме, где привыкли беречь силы и не тратить слова попусту. БабаДруцкий отметил про себя, насколько может быть беден дом, коли в нём нет мужика: лавки сколочены из простых досок, печь местами потрескалась, половицы скрипели под каждым шагом. И всё же в этой бедности чувствовался строгий, почти суровый порядок: углы выметены, на полках ни пылинки, на столе — аккуратно сложенное полотенце, а над кроватью висела тряпичная кукла, сшитая, видно, самой Агафьей.Гоша сидел на полатях, свесив ноги, и ковырял очередную деревяшку ножом — вырезал в этот раз фигурку лошади. Движения его были неторопливыми, сосредоточенными, будто в этом тихом занятии он прятал всё, чего не мог высказать словами.Аркадий Семёнович подошёл к нему спокойно, без резких движений, чтобы не спугнуть, и, чуть наклонив голову, заговорил сперва о резьбе по дереву — о том, как важно чувствовать дерево, как оно само будто подсказывает, где провести линию, чтобы фигурка ожила. Гоша сперва смотрел насторожённо, но постепенно лицо его разгладилось, и он с неожиданным удовольствием принялся делиться своими маленькими секретами: как выбирает осину, как сушит её на чердаке, как затачивает нож так, чтобы лезвие не рвало волокна.Когда мальчик немного оттаял, БабаДруцкий мягко перевёл разговор к тому, ради чего они пришли:— Ты мне вот что скажи, Гоша Про тот день в лесу. Что ты видел? Не торопись, расскажи, как помнишь. Даже если покажется, что это пустяк — всё говори. Пустяки, они порой и есть самое важное.Гоша немного замялся, пальцы его на миг замерли над деревянной лошадкой, потом снова задвигались, будто эта привычная работа помогала ему держаться. И он рассказал — сбивчиво, путаясь в словах, но искренне: про то, как ушёл в лес в поисках коровы, про странные тени, скользившие между деревьями, про красные глаза, что на мгновение вспыхнули в темноте, и про чувство, будто за ним ктото наблюдает, дыша в затылок ледяным воздухом. А в конце, подняв глаза на Аркадия Семёновича, вдруг добавил, словно пытаясь утвердиться в собственной правде:— Я не вру, ага? Пфф Я видел.— Верю, — просто ответил БабаДруцкий. — Спасибо, что рассказал. Это очень важно.Сыщики поблагодарили Агафью и Гошу и откланялись, решив не беспокоить их больше. Уже выходя за калитку, Аркадий Семёнович тихо, для себя, сделал мысленную пометку: «Гоша не дурачок. Его не умом обделили — он замкнулся от пережитого. А в свете неграмотности местного населения его и записали в дурачки. А пареньто смышлёный»— И талантливый, — добавил он вслух, чуть замедлив шаг. — Режет фигурки — как живые.— Да, хороший мальчишка, — коротко, но с тёплой грустью отозвался десятник, будто и ему было стыдно за то, как деревня обходилась с парнем.Они двинулись дальше по деревенской улице, где вечер уже опускался на крыши изб, окрашивая их в мягкий сиреневый цвет, а воздух становился прохладнее. И в этой наступающей тишине БабаДруцкий чувствовал, как кусочки картины медленно встают на свои места — не все, не до конца, но уже достаточно, чтобы увидеть очертания беды.
Дождь
С самого утра погода не задалась: небо словно прорвалось, и хлынул такой проливной дождь, что, казалось, сама природа вознамерилась смыть с земли все следы преступления — да и самих сыщиков заодно. Струи воды стекали по оконным стёклам мутными потоками, двор обратился в сплошное серое месиво, и даже самые отчаянные деревенские мальчишки попрятались по избам.Сыщики сидели, погружённые в невесёлые думы.— Да ну и погода сегодня И плохой хозяин на улицу собаку не выгонит, — проворчал Гравюров, прислушиваясь к тому, как дождь барабанит по крыше — будто ктото сыплет горстями мелкой гальки, не зная устали.— Верно, на место не выйти, новые локации не осмотреть, — отозвался Аркадий Семёнович, чуть нахмурившись, будто винил себя за вынужденное бездействие. — Но и сидеть сложа руки — дело последнее. Пускай стихия бушует, а мы укроемся в логике. Давайте поразмыслим дедуктивно, свяжем ниточки в общую картину.Он сел напротив Гравюрова, сложил пальцы домиком и на мгновение прикрыл глаза, словно в темноте век ему легче было разглядеть невидимые связи между событиями.— Итак, что мы имеем, — заговорил он размеренно, будто выкладывал на стол незримые улики. — У нашей злодейки — или, вернее, у неведомого противника — два неудавшихся покушения: на деревенского мужика Игната и на десятника Михаила Васильевича. Далее — странная смерть Фёдора и найденная часть тела, а именно голова. Пропавшая горничная Маша. И, наконец, главная подозреваемая — неизвестная женщина. Показания десятника я склонен считать достоверными: Михаил Васильевич не из тех, кто бросается словами на ветер.Гравюров достал из кармана блокнот, аккуратно раскрыл его — страницы чуть потемнели от сырости, но записи оставались чёткими, как и полагается у хорошего поручика. Склонив голову, он продолжил:— А у меня есть ещё коечто. Я беседовал с конюхом и с прислугой в доме. И все они боятся барина как огня. Не из простого почтения — тут страх иного рода. Такой, какой появляется, когда за каждым словом чудится петля.БабаДруцкий медленно кивнул, не перебивая: он умел ценить старания подчинённого и не торопил его.Аркадий Семёнович встал и принялся расхаживать по комнате — не суетливо, а с той размеренной собранностью, какая бывает у человека, привыкшего искать разгадку не глазами, а умом. Его всё не отпускала та ночь с нападением на Михаила Васильевича: момент, когда он стрелял в нападавшую, и твёрдая уверенность, что попал. Прокручивая в голове все детали и полагаясь на собственные навыки в стрельбе, он не сомневался: пуля нашла цель. А значит, гдето должна остаться отметина — рана, перевязка, человек, который лечил.Остановившись у окна, он провёл ладонью по запотевшему стеклу, стирая мутную пелену, и тихо, но твёрдо произнёс:— Нужно выяснить, кто личный врач барина. И кто занимается лечением в деревне — повитухи, знахарки, все, к кому могли бы обратиться за помощью. Кто мог оказать помощь раненой женщине? Кто мог скрыть такую рану? В деревне ничего не утаить: если ктото пришёл за помощью, об этом непременно должны знать.Гравюров быстро записал несколько строк, потом поднял глаза:— Я могу пройтись по избам, поговорить с повитухами. Даже в такой дождь ктонибудь да будет дома.— Нет, — спокойно, но решительно оборвал его БабаДруцкий. — Сегодня никуда. Дождь не просто мешает идти — он стирает следы. А нам нужны не мокрые сапоги, а ясная голова. Пусть люди посидят, подумают, вспомнят. Завтра, когда небо прояснится, двинемся дальше. А сегодня соберём всё, что уже есть, и посмотрим, не щёлкнет ли замок.Он снова сел, достал из ящика стола лист бумаги и начал выписывать имена и события, соединяя их тонкими линиями, словно чертил карту неведомого лабиринта.— Игнат Михаил Васильевич Фёдор Маша — шептал он, будто пробуя каждое имя на вкус, выискивая в нём скрытый смысл. — И гдето между ними — она. Та, что нападает. Та, в кого я стрелял.Гравюров молча наблюдал за ним, зная, что в такие минуты лучше не мешать. Он понимал: сейчас Аркадий Семёнович не просто вспоминает факты — он ищет в них ритм, тот самый неуловимый такт, по которому можно угадать следующий шаг врага.А за окном всё лил и лил дождь, и казалось, что сама природа не хочет, чтобы правда вышла наружу — словно берегла тайну.Дождь на улице не затихал, и капли монотонно стучали по стёклам, подчёркивая внезапную тишину, повисшую в гостиной. Пройдя в главный дом, БабаДруцкий вошёл в просторную комнату, в центре которойстоял рояль фирмы «Беккер» — его лакированная поверхность тускло отражала свет бронзовых бра. Заняв место за инструментом, Аркадий Семёнович начал понемногу наигрывать мелодии, сперва бессвязные, будто пробуя клавиши на ощупь, а затем, поддавшись настроению, заиграл «Очи чёрные».И тут за его спиной зазвучал мелодичный голос Анны — чистый, чуть дрожащий от волнения. Она подошла к роялю и, положив руку на плечо Аркадия Семёновича, продолжила петь. В этом дуэте было чтото щемящее, словно они вдвоём пытались заглушить тревожные предчувствия, нависшие над домом, как тяжёлые тучи над деревней.По окончании композиции БабаДруцкий поднял взгляд на Анну и увидел, что она смотрит на него както странно: во взгляде читался не просто интерес — в нём таилась целая буря чувств, которую она тщетно пыталась скрыть за маской светской непринуждённости. Они разговорились, обсуждая новые веяния моды в столице, популярные спектакли, наряды, которые носят девушки в Петербурге Но за этими пустыми, на первый взгляд, словами пряталось нечто большее: оба старались удержать ускользающую нить разговора, лишь бы не возвращаться к тому, что висело в воздухе.Незаметно для самих себя они начали держать друг друга за руки, а потом и вовсе потянулись друг к другу. Анна закрыла глаза, уже готовая поцеловаться, но Аркадий Семёнович вдруг остановился и отстранил её от себя.— Не нужно. Вы замужем, — произнёс он тихо, но твёрдо, и в этом «не нужно» прозвучало не только предостережение, но и боль от собственной слабости.Анна побледнела, пальцы её дрогнули, и она отступила на шаг, будто обожжённая его словами. В комнате снова повисла тишина, и теперь даже стук дождя казался громче, чем прежде.