- -
- 100%
- +
Михаил улыбнулся, не отрывая взгляда от страниц книги.
— Вы, военные, вечно бредите грозами, Коля. Стоит в Европе кому-то чихнуть, как в вашем Конногвардейском полку уже седлают лошадей. Полно тебе. Посмотри, какая благодать. Лацкий сотворил чудо — этот парк просто создан для покоя, а не для твоих кавалерийских манёвров. На следующей неделе приедут дачники из Сената, матушка хочет устроить музыкальный вечер...
Николай резко обернулся к брату. Его жёсткое, красивое лицо гвардейского офицера, обычно подтянутое и ироничное, сейчас было непривычно серьёзным.
— Музыкальный вечер? — Николай горько усмехнулся. — Эх, Миша, Миша... Университетские стены совсем тебя ослепили. Ты со своими поэтами проглядишь, как мир рухнет. Какая Бельгия? Какая Франция? Очнись! Германец спит и видит, как прибрать к рукам Прибалтийский край. Если начнётся — эти холмы и эти озера станут первыми на пути кайзеровских корпусов. Наша «латгальская Швейцария» окажется прямо под гусеницами их тяжёлых пушек.
Михаил наконец закрыл книгу и поднял глаза на брата. В его взгляде ещё читалась мягкость человека, не знавшего зла, но слова Николая заставили его поежиться от внезапного холода.
— Ты правда думаешь, что война дойдёт до Медуми? — тихо спросил Михаил, оглядывая ухоженные аллеи, белые колонны отцовского дома и канадские ели . — До нашего дома? Это же безумие, Коля. Зачем им этот глухой угол?
— Затем, что этот угол — ключ к Двинску и дороге на Петроград! — Николай сделал глубокую затяжку и швырнул окурок сигары далеко в озеро. Окурок с коротким шипением погас в воде. — Отец не дурак, он понимает. Вчера за ужином он долго разглядывал карты укрепрайона. Его старая рана к дождю ноет, а он сидит над топографией. Нам придётся драться, Мишель. И драться не на жизнь, а на смерть. Мне — в гвардейском авангарде, а тебе... тебе, боюсь, придётся сменить твои лекции на пехотный устав.
— Я пойду, если потребуется, — твёрдо ответил Михаил, выпрямляя спину. — Но я буду защищать именно это место. Эту воду, матушкин самовар, отцовские труды.
Николай подошёл ближе и крепко, по-медвежьи, обнял младшего брата за плечи. Шпоры на его сапогах издали короткий, чистый звон.
— хорошо сказано, брат, — уже мягче сказал Николай, взъерошив волосы Михаила. — Только пехота — это грязь и кровь, там стихами не отвоюешься. Ладно, пойдём к дому. Матушка, чай, заждалась. Давай наслаждаться этой тишиной, пока она у нас есть. Кто знает, сколько нам осталось пить чай на этой веранде.
Братья развернулись и не спеша пошли по гравийной дорожке парка к ярко освещённым окнам генеральского дома. Они шли плечом к плечу, два сына одной империи, объединённые любовью к своему маленькому латгальскому раю.
Они ещё не знали, что видят этот закат над Медумским озером вместе в последний раз. Через месяц грянет август 1914 года.
Война развела их по разным фронтам. Пока Михаил гнил в окопах 5-й армии, буквально вгрызаясь в руины их собственного уничтоженного дома у Медумского озера, Николай в составе своего гвардейского полка рубился на Юго-Западном направлении. Он не знал позиционной тоски пехоты. Его война была стремительной, яростной, пахнущей конским потом, пороховым дымом кавалерийских атак и блеском обнажённых шашек. Кадровый гвардеец, Николай презирал смерть также, как их отец. Он получил два ранения, три боевых ордена, но оставался в строю, свято веря, что гвардия спасёт рушащийся трон.
Катастрофа 1917 года, вызвавшая у Михаила ледяную решимость удержать хотя бы свой клочок медумской земли, для Николая стала личной гибелью. Развал армии, братания пехоты с немцами и отречение Императора разорвали его мир на куски. Когда солдаты лейб-гвардии начали срывать погоны с офицеров, Николай не стал митинговать, как его младший брат. Он просто выхватил шашку и пристрелил двух зачинщиков бунта прямо на плацу полка.
Для него, кавалериста Империи, не существовало компромиссов. Когда фронт окончательно рухнул, Николай Ушаков не вернулся к матери в Витебск. Он ушёл на юг, туда, где зарождалось Белое движение. Его офицерская присяга была одна — единой и неделимой России.
В Вооруженных силах Юга России под знаменами генерала Деникина поручик Николай Ушаков воевал так, словно искал собственную пулю. В жестоких конных сцепках с красной кавалерией Будённого он не брал пленных и не просил пощады. Он защищал не просто строй, а ту самую уничтоженную веранду в Медуми, чаепития матери, седую бороду отца и право быть дворянином на своей земле.
Финал его военной одиссеи был трагичен и предсказуем. Весной 1920 года Белая армия покатилась к морю. 25 марта 1920 года посреди паники, криков и хаоса Новороссийской катастрофы, когда тысячи офицеров бросались в ледяную воду, пытаясь зацепиться за борта уходящих судов, Николай сумел подняться на борт парохода «Бюргермейстер Шредер».
Эвакуация везла осколки уничтоженной русской гвардии на чужбину. Пароход доставил Николая на греческий остров Лемнос — бесплодный, продуваемый всеми ветрами клочок земли в Эгейском море, ставший гигантским лагерем для беженцев из Крыма и Новороссийска.
Там, в палатках среди камней и грязи, вчерашние блестящие гвардейцы гибли сотнями от голода, сыпного тифа и безнадёжности. Николай Михайлович Ушаков, перенёсший газовые атаки, кавалерийские рубки и потерю родины, сгорел от тифозной лихорадки за считанные дни. Он скончался 13 октября 1920 года. Его похоронили в безымянной могиле на каменистом кладбище мыса Пунда на Лемносе, под серым чужим небом, где шум Эгейского моря навсегда заглушил для него далёкий, родной плеск Медумского озера.
Глава 3 Осколки разбитого рая
Новость о том, что родовое гнездо Ушаковых в Медуми больше не существует, застигла генерал-лейтенанта Михаила Александровича в тыловом Витебске. В тот день, поздней осенью 1915 года, старый служака сидел в кабинете временной квартиры, наводнённой запахом чужого жилья и дешёвой казенной олифы. Когда ординарец протянул ему запечатанный пакет из штаба Двинского оборонительного района, генерал даже не потянулся за очками. Он знал, что там написано. Строгие, каллиграфические буквы рапорта полкового адъютанта сообщали сухо: «В ходе артиллерийской подготовки германских войск господский дом имения Медум Курляндской губернии полностью разрушен прямыми попаданиями тяжёлых снарядов. Усадебный парк выжжен...
Михаил Александрович не проронил ни слова. Он медленно опустил лист на стол, подошёл к окну и долго смотрел на серые витебские крыши, за занавесом проливного дождя. Мужчина, который строил этот рай своими руками, выкупая каждую десятину у барона фон Этингена, заливая бетоном фундаменты климатической станции и выписывая из столицы ландшафтных архитекторов, постарел за одну секунду. На его широких генеральских плечах словно осела вся тяжесть рушащейся империи.
Его сердце, и без того изношенное десятилетиями безупречной армейской службы, не выдержало этого известия. Настоящий русский генерал, он мог пережить гибель полков под своим командованием, но уничтожение отчего дома, который он сотворил для сына и жены, убило его физически. Через две недели после получения рапорта Михаила Александровича разбил тяжёлый апоплексический удар. Он умирал тяжело, в бреду, постоянно требуя подать ему лошадь, чтобы «ехать в Медум, пока немцы не попортили канадские ели в парке». Он скончался, так и не придя в сознание, оставив супругу одну посреди хаоса прифронтового тыла.
Мать Михаила, тихая и утончённая женщина, которая когда-то была душой медумских музыкальных вечеров, осталась в Витебске совершенно одна. Горе от потери мужа и разрушения дома сломало её хрупкий мир, но в её груди все ещё теплилась последняя, отчаянная надежда — её Миша, её младший сын, в этот самый момент маршировал на плацу 1-й Петергофской школы прапорщиков.
Она не уехала в глубокий тыл, в сытый и далёкий Петроград. Вопреки уговорам родственников, вдова генерала осталась в Витебске, поближе к Двинскому оборонительному району. Каждое утро эта бледная женщина в строгом чёрном траурном платье прижимала к груди потемневший от времени серебряный самовар — единственную вещь, которую они успели вывезти из Медуми до прихода фронта. Она садилась на вокзале среди сотен плачущих беженцев, раненых и пахнущих махоркой солдат маршевых рот, всматриваясь в лица каждого молодого офицера. Она ждала своего сына, понимая, что его эшелон обязательно пойдёт через эти пути на передовую.
Когда в октябре 1916 года Михаил, уже в погонах прапорщика, прибыл в Витебск за предписанием, их встреча на вокзальной платформе длилась всего пятнадцать минут. Она обняла его — холодного, осунувшегося, пропахшего казарменной сыростью. Её тонкие, покрытые мелкими морщинками пальцы судорожно гладили суконные погоны на его плечах.
— Миша... сынок, — тихо, одними губами шептала она, пряча лицо на его груди, чтобы сын не видел её слёз. — Отец... отец перед смертью всё просил передать тебе... Береги себя, Мишенька. Дома больше нет. Ничего не осталось, сынок. Только ты и твой брат Николай у меня остались.
Михаил бережно держал мать за плечи. Он помнил её другой — в белом платье, со смеющимися глазами, разливающей чай на веранде под сенью медумских лип. Теперь перед ним стояла тень той женщины. Старуха с выплаканными, серыми глазами, затерянная посреди гигантской, бездушной военной мясорубки.
— Я знаю, мама. Я всё знаю, — глухо отвечал Михаил, целуя её сухие волосы. — Меня отправляют туда. В Медуми. Штаб корпуса требует людей, знающих местность. Я еду защищать то, что осталось от нашего парка.
Женщина вздрогнула и отстранилась, с ужасом вглядываясь в его жёсткое, непривычно взрослое лицо:
— В Медуми?.. Господи... прямо туда, в этот ад? Миша, там же земля горит! Там каждую ночь газы... раненых тысячами везут! Не ходи, сынок, проси перевод...
— Не могу, мама. Офицерская честь не позволяет, — Михаил бережно, но твёрдо убрал её руки со своих плеч. — Отец бы не просил перевода. Я должен ехать.
Раздался протяжный, глухой гудок военного эшелона. Паровоз выбросил в низкое небо клубы чёрного, маслянистого дыма. Солдатские сапоги загрохотали по доскам платформы. Михаил в последний раз прижал к себе мать, развернулся и зашагал к своему вагону.
Она осталась стоять на перроне Витебского вокзала — маленькая чёрная фигура посреди серой шинельной массы. В её руках была зажата иконка Спасителя, которой она крестила уходящий на северо-запад поезд. Больше Михаил никогда не видел своей матери. Она умерла от истощения и тифа в голодном, революционном Витебске в начале 1918 года, так и не узнав, что её сын выжил в медумском позиционном аду, взял в плен немецкого генерала и стал поручиком. Два главных ангела-хранителя медумского рая — генерал и его муза — ушли в небытие, оставив Михаила один на один с пеплом его уничтоженного детства.
Эшелон, тяжело отдуваясь паром и содрогаясь на стыках рельсов, повёз прапорщика Михаила Ушакова на запад. Туда, где среди выжженных лесов его детства уже два года хрипела, задыхалась в газовых атаках и гнила заживо в земляных щелях русская армия.
Глава 4 эшелон на фронт
Тыловой Витебск остался позади, растворившись в сером осеннем мареве, пропитанном запахом карболки от госпитальных эшелонов и дешёвой махорки. Военный поезд, переполненный маршевыми ротами, хрипел и содрогался, пробиваясь на северо-запад, к Двинску. Михаил сидел в углу тесного офицерского вагона. Напротив него дремал пехотный капитан с пустым рукавом шинели, приколотым булавкой к груди, а рядом двое юнкеров нервно курили, безуспешно пытаясь скрыть дрожь в пальцах.
Чем ближе поезд подходил к прифронтовой полосе, тем явственнее менялся мир за окном. Пропали ухоженные деревеньки. На станциях больше не торговали бабы варёной картошкой и парным молоком. Вместо них вдоль путей тянулись бесконечные штабеля ящиков со снарядами, разбитые платформы и толпы беженцев с безумными, выплаканными глазами. А потом он услышал звук.
Сначала это был тяжёлый, едва уловимый гул, похожий на отдаленные раскаты громыхающей грозы. Но грозы в октябре не бывало. Этот звук шёл из самой утробы земли. Это работал Двинский укрепрайон — сотни тяжёлых орудий с обеих сторон непрерывно перемалывали в щебень и крошево гранитные форты, линии окопов, вековые леса и человеческие тела. Стоявший на сотни вёрст вокруг гул означал одно: там, впереди, гигантская железная мясорубка секунда за секундой перетирает в пыль жизни тысяч людей.
Эшелон не доехал до самого вокзала Двинска — пути впереди были разворочены утренним налётом германских аэропланов. Солдаты и офицеры высыпали из вагонов прямо на насыпь под проливной, ледяной латгальский дождь.
Двинск, который Михаил помнил оживлённым, красивым торговым городом, встретил его мертвенной чернотой. Могучая Динабургская крепость возвышалась над серой Даугавой, словно раненый каменный зверь. Стены были иссечены осколками, стекла в казармах выбиты и заколочены досками. По улицам, утопая по колено в грязной жиже, двигались колонны. Лица солдат, шедших с передовой, вызывали у Михаила оторопь: серые, словно вылепленные из сырой глины, с остановившимися, невидящими взглядами. Это были лица людей, которые уже побывали на том свете и заглянули в лицо черту.
До позиций у Медумского озера прапорщик Ушаков добирался на попутной артиллерийской фуре. Грязь была такой густой, что лошади хрипели и падали от изнеможения, а колеса приходилось выталкивать плечами.
Когда фура перевалила через последний холм, у Михаила перехватило дыхание, а к горлу подступил тошнотворный комок. Перед ним лежало Медуми. Вернее то, что от него осталось.
Знаменитый парк, который его отец с такой любовью закладывал вместе с архитектором Лацким, был превращен в мёртвый, апокалиптический частокол. Вековые сосны и редкие канадские ели, под сенью которых когда-то прогуливались нарядные дачники, стояли теперь со срезанными снарядами вершинами, обугленные, голые и расщеплённые, словно гигантские гнилые зубы, торчащие из земли. Изящные резные деревянные дачи петербургской знати, где некогда звучали Шопен и смех барышень, были до основания разобраны немецкими и русскими сапёрами на настилы для грязных окопов и брёвна для блиндажей.
Земля была перепахана тысячами воронок, заполненных до краёв тухлой, подёрнутой маслянистой плёнкой водой, в которой плавали обрывки шинелей, конские трупы и человеческие кости.
Война не просто пришла в этот край — она с безжалостной, механической циничностью пережевала и выплюнула всю красоту и цивилизацию, которую семья Ушаковых сотворила здесь буквально из ничего.
Господский дом генерала Ушакова был стёрт с лица земли. Вместо белых колонн и веранды, где когда-то звенел смех и пахло липовым чаем, торчал остов обгоревшего фундамента. В бывших винных погребах усадьбы теперь располагался перевязочный пункт полка. Оттуда, из чёрного зева подвала, доносился сплошной, утробный вой и хрипы умирающих. Пахло там так, что Михаил едва сдержал рвотный позыв: гноем, йодоформом, несвежей кровью и нечистотами. Белая беседка-ротонда у воды была напрочь снесена прямым попаданием фугаса, а сам причал, с которого они с братом Николаем когда-то запускали бумажные кораблики, теперь сиротливо чернел изломанными, покрытыми слизью сваями. Глядя на этот кошмар, Михаил почувствовал, как в его груди, вытесняя прежнюю юношескую растерянность, поднимается страшная, ледяная ярость.
— Чего застыл, прапорщик? Под огонь захотел? — грубый окрик вывел Михаила из ступора.
Перед ним стоял усатый унтер-офицер в промокшем насквозь башлыке, со шрамом через всю щеку. Из-под его облезлой папахи на Михаила смотрели воспалённые от бессонницы глаза.
— Прапорщик Ушаков, — выдавил из себя Михаил, протягивая предписание деревянными от холода пальцами. — Направлен в распоряжение командира полка.
Унтер взглянул на бумагу, потом на руины усадьбы, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость.
— Ушаков?.. Так это вашего батюшки-генерала гнездо тут было? Ну, добро пожаловать домой, ваше благородие. Немец как раз к обеду обещал тяжёлыми чемоданами угостить. Бегом за мной в ходы сообщения, пока «германец» аэростат не поднял!
Они нырнули в узкую, тёмную щель окопа. Стены из склизкой латгальской глины едва удерживались плетнями. Вода стояла по щиколотку. Под ногами что-то мягко хлюпало. Михаил опустил взгляд и похолодел: он наступил на полузасыпанный сапог, из которого торчала серая кость.
В окопах пахло сыростью и тлением. Солдаты сидели на корточках в нишах, вырытых прямо в стенах траншеи. Они были похожи на призраков — заросшие, грязные, с воспалёнными глазами. Один из них, без шапки, судорожно бился головой о глиняную стену, монотонно причитая: «Матушка... матушка, засыплет ведь... засыплет...». Сосед не обращал на него никакого внимания, методично выковыривая вшей из швов грязной гимнастерки.
— Контуженный, — бросил на ходу унтер-офицер. — Вчера их взвод в блиндаже накрыло германским двенадцатидюймовым. Живым только его откопали. Умом тронулся. Назад в тыл не отправляем — везти некому, да и людей не хватает.
Окоп вывел их к передовому командному пункту — низкому, заваленному брёвнами и мешками с землёй блиндажу. Внутри, при свете коптящей гильзы-самоделки, склонившись над картой, сидел командир батальона, капитан Леонов — человек с землистым лицом и седыми висками, хотя на вид ему было не больше тридцати пяти.
— Прибыли, господин капитан, — доложил унтер. — Пополнение из школы. Прапорщик Ушаков. Михаил Михайлович.
Капитан медленно поднял голову. В его глазах не было радости. Только бесконечная, свинцовая усталость.
— Ушаков? «Из тех самых Ушаковых?» —тихо спросил капитан, и его голос сорвался на кашель. — Прислали-таки... Значит, местность знаете?
— Знаю каждую тропу, господин капитан. С детства здесь.
Леонов горько усмехнулся и постучал пальцем по карте, где синим карандашом были нанесены немецкие позиции за Медумским озером.
— Забудьте, что вы знали, прапорщик. Немцы перекопали тут всё. Они залили в бетон целые холмы. У них там, на том берегу, подземный город. И оттуда они расстреливают нас, как мишени в тире. У меня от батальона осталась треть. Люди гниют заживо. А сегодня ночью... сегодня ночью разведка донесла, что немцы подвезли баллоны. Будет газовая атака, Ушаков. Ветер как раз дует с озера на наши окопы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.