Тишина громче крика. Книга 1. Мёртвые не кричат

– Привет! – она помахала рукой, и этот простой, привычный жест казался сейчас чем-то из дореволюционной эпохи, из другого измерения.

Алексей, Оля и сонная, сосущая палец Лиза вылезли из машины, жадно вдыхая холодный воздух. Он пах мокрой оттепелью, прелью и дымком. Он пах безопасностью.

– Привет, – отозвался Алексей, обнимая Катю. Она пахла лавандовым кондиционером и чем-то печеным, сладким. – Как вы? Держитесь?

– Как доехали? Что на дороге? – Катя тут же переключилась на Олю, обнимая её крепко, теребя рукав куртки. Тело подруги было ледяным, оно мелко, ритмично дрожало, как струна. – Олечка, ты вся ледяная! Тебе же плохо!

– Мы такое видели, Кать… – Оля начала говорить, но голос пресекся, оборвался, как перебитая проволока. Она посмотрела на мужа мутными, потемневшими глазами, ища поддержки, якоря. – Но давай об этом чуть позже. Нужно сначала мысли в кучу собрать. Иначе я сейчас разревусь, и все. Рухну.

– Да, конечно. Понимаю. Пойдемте. Игорь как раз готовит «макароны по-флотски», – она попыталась шутить, выдавая нервный смешок, но смех получился сухим, лопающим. – Пришлось чайник греть на костре, электричество вроде есть, но мы… я вот, ворона, совсем из головы вылетело, забыла электрочайник дома.

Они пошли к дому. Дом казался небольшим, уютным корабликом, дрейфующим в бескрайнем, чёрном океане тикающей, звенящей тишины. За забором – ни звука. Ни собак, ни машин, ни дальнего гула трассы. Только ветер тревожно шелестел в верхушках сосен, нашептывая свои тайны.

Алексей прошел за дом. Во дворе, у большого, черного от копоти мангала, стоял Игорь. Он был в рыжем, поношенном охотничьем костюме, в одной руке держал огромную алюминиевую поварешку, в другой – банку пива. От него исходил жар, и запах жареного лука с сосисками был таким плотным, жирным, что, казалось, мог заглушить даже запах страха.

– Привет, дружище, – Игорь развернулся. Лицо у него было красным, обветренным, глаза слегка мутноваты от алкоголя, но улыбка – широкой, до ушей. Он протянул руку.

– Привет, – Алексей пожал её. Крепко. Жадно. Как-никак, живой человек. Теплый, живой.

– Как дела? Что на дороге? Военных видели? Проверки? – Игорь вопросительно поднял брови и протянул Алексею банку. – Освежись. Снимать стресс надо по-мужски.

– Видели. Кордон на въезде в город, – Алексею было приятно почувствовать холодное пиво в руке, капли конденсата на коже. Он сделал большой, жадный глоток. Пена осталась на усах. – Странные дела стоят. Всех, кто въезжает – проверяют, лазерным термометром в лоб тыкают, а выезжающих – пускают с улыбкой. Будто намёк тонкий: «Кто может – уезжайте, спасайтесь». Будто им самим надо очистить город, провести зачистку.

– Почему? Зачем? – Игорь присел на чурбак, подвинувшись, заинтригованно, по-хозяйски.

– Вот посмотри, – Алексей достал телефон. Палец дрогнул, прежде чем он нажал «Play». В этот момент ему не хотелось это делать, не хотелось вносить смерть, хаос и видео с кровью в этот уютный, дымный двор.

На экране в сумерках балкона мелькнул силуэт Тамары Васильевны. То жуткое, неестественное, молчаливое «шабрование» руками, будто она перебирала детали механизма, убирая лишнее. И потом – тот самый момент, когда она разорвала горло Ивану Петровичу. Смутный, дрожащий силуэт, алые брызги на стекле, абсолютная, звенящая тишина.

Тишина во дворе стала гнетущей, вязкой, как смола. Только потрескивало дерево в мангале, посылая золотые искры в серое, низкое небо. Игорь перестал жевать, держа поварешку в воздухе, замерев.

– Это ты когда снял? – голос Игоря стал глухим, лишенным красок, плоским.

– Вчера. Мои соседи. Первый корпус, напротив нас, через дорогу, – Алексей спрятал телефон в карман, словно закапывая ядерные отходы, секретные документы. – Уже добралось. До нас.

– Значит, и до нас добралось… – Игорь вздохнул, выпил остатки пива одним духом, большие глотки, не закусывая, не дыша. – Блин, Леша. Как же быстро это всё летит в тартарары. Ещё вчера наши чатились, смеялись, а тут… бац, и конец света.

– Мне кажется, это уже везде, – Алексей посмотрел на дым, уходящий в серое небо, растворяясь в нем. – Пойду машину разгружу, а то Оля на нервах. И дочь в порядок приведу, умыть, накормить.

В доме пахло закрытыми шкафами, застарелой пылью, потом и старой мебелью. Шторы были плотно задернуты, отсекая холодный, враждебный мир снаружи. Создавалось стойкое, клаустрофобное ощущение, что они в подводной лодке, на глубине, под давлением в сотни атмосфер.

Катя и Оля сидели за столом. Руки у обеих лежали на поверхности, ладонями вниз, белые костяшки пальцев, словно они были связаны невидимыми, крепкими веревками. В соседней комнате Маша, дочь Игоря, и Лиза играли в куклы. Но игра была тихой, неестественной, подавленной для детей. Они не шептались, но и не смеялись. Они просто молча, сосредоточенно перекладывали пластиковые фигурки с места на место, перебирая их.

– Что-то случилось? – Алексей вошел в комнату, чувствуя тяжесть атмосферы, похожей на сжатую до предела пружину.

– Оля рассказала про магазин, – Катя наливала чай в чашки, дрожащей рукой. Чай плеснулся на скатерть, расплываясь темным пятном. – Про ту женщину… которую ударили.

– Было страшно. О-о-очень страшно, – Оля отвела взгляд, глядя в стену, стараясь сфокусироваться на узоре обоев. – Мы выбрались… Леша спас нас. Но это лицо… эта тишина… То, что она не кричала, она просто… работала.

Оля вдруг всхлипнула. Сказалось перенапряжение, адреналин, который всё это время держал её на плаву, как цементный раствор, наконец-то вышел наружу, превращая ноги в вату, а волю в желе.

Алексей подошел, положил руку ей на плечо, стал крепко, с давлением тереть шейные мышцы, пытаясь размять зажимы. Оля уткнулась ему в грудь и разрыдалась. Слезы текли ручьем, горячим, смывая тушь, смывая страх, вымывая его изнутри.

– Всё, всё. Мы здесь. Мы закрыли двери, – нашептывал Алексей, чувствуя, как дрожит её худое плечо под пальцами. – Мы в безопасности. Мы будем здесь сидеть. Никто не войдет. Никто не тронет.

– Есть мысли, что будет дальше? – Катя попыталась отвлечь их, вытирая глаза уголком платка, но сама была на грани, её лицо было маской страха.

– Честно? Нет, – выдохнул Алексей, глядя на жену, которую приходилось буквально удерживать от падения, удерживать в этом мире. – Я надеюсь, что правительство сейчас всех накроет броней, дезинфицирующими машинами, армию введут, танки, и мы все забудем это как дурной сон, кошмар к лету. Мы просто посидим тут пару недель, отдохнем, переждем.

– В телеге пишут другое, – Катя взяла телефон. Яркость экрана в полумраке комнаты резала глаза. – Там тысячи сообщений, поток. Люди ссылаются на врачей из «красной зоны», медсестер. Говорят, что это не вирус в привычном понимании. Что мы все уже заражены. Неважно, укусил тебя мертвец или нет. Эта штука… она в нас. В крови. В ДНК. В спящем режиме.

Оля подняла голову, мокрая от слез, глаза расширились от первобытного ужаса, зрачки сузились:

– В нас? Везде?

– Да. Она включается только после смерти. Механизм запускается, когда сердце останавливается. Умер – и враг для всех, даже для родных, даже для мужа, – Катя побледнела еще сильнее, её губы сжались в тонкую, белую линию.

– Пока это предположения, догадки, – Алексей постучал костяшками пальцев по столу, стараясь звучать уверенно, бодро, хотя внутри пусто и холодно, как в могиле. – Мне не нравится эта теория. Есть что покрепче? Водка есть?

– Ты же не пьешь, – усмехнулась Катя, но в глазах стояли слезы отчаяния, и улыбка вышла кривой.

– Это не мне. Это Оле. И тебе тоже. Нервы надо лечить.

Катя налила в бокал белого вина. Жидкость плеснулась через край на стол – её руки больше не слушались, жили своей жизнью.

– Вечером, – она выпила залпом, словно воду, не чувствуя вкуса, только спиртное жжет горло. – Вечером уложим детей и пойдем к костру. Игорь уже готовит кальян. Нужно решить, что делать дальше. План действий.

– Согласен. Скажи, а кто-то еще сюда приезжал? На эту улицу? Соседи?

– Нет. Ни одной машины. Тише партизанского отряда, в глухом тылу, – вздохнула Катя, глядя в окно, в черноту. – Мы с Игорем только вчера и решили, что если что – будем ждать вас. На работу вы ходили сегодня?

– Да, хотели по созвонам обсудить отчеты, как обычно, – Алексей откинулся на спинку стула, чувствуя, как уставшая спина ноет, как усталость вжимает его в стул. – Но шеф написала, что ей «очень плохо», и она берет отгул. А потом в чате… тишина. Никого. Ни «я на месте», ни «доброе утро», ни «кто кофе хочет». Пустота. Вакуум.

Он поднялся, тяжело, с натугой вставая, и пошел в комнату к девочкам.

Девочки сидели на ковре. Лиза укачивала куклу, но делала это слишком грубо, резко раскачивая её из стороны в сторону, с силой, словно хотела оторвать голову.

– Всё в порядке, детки? – спросил Алексей, присаживаясь на корточки. Колени хрустнули, больно.

– Папа, а мы можем поиграть в «больницу»? – спросила Лиза, не поднимая глаз, что-то рисуя пальцем на ковре, чертя невидимые линии. – Врач – плохой врач. Он делает уколы, и больно.

– Нет, давай лучше в… – Алексей запнулся, чувствуя, как внутрь вонзается ледяной холодок, страх за дочь. – В «домик». Давайте строить домик. Надежный, крепкий домик. Никаких больниц. Никаких врачей.

Вечер наступил быстро, серый и тяжелый, словно свинцовая плита. Температура резко упала, и кот, раньше гулявший по двору, демонстративно, с важным видом забрался в дом и свернулся клубком на диване, спрятав нос в хвост. Катя включила электрические обогреватели – они гудели, наполняя пространство сухим, искусственным теплом.

– Надеюсь, свет не отрубят, – попыталась пошутить она, но шутка повисла в воздухе, никого не развеселив.

На улице пахло прелыми листьями, влажной землей и дымом. Игорь уже развел костер, огонь ярко рвал темноту, разгоняя тени, дергал их. Алексей сидел в походном складном кресле, глядя в языки пламени, в глубокую красную сердцевину. В темноте вокруг дачи была абсолютная, звенящая тишина, и от этого вертело волоски на затылке, словно кто-то невидимый стоял за спиной и дышал в затылок.

– Игорь, – позвал Алексей, не отрывая взгляда от огня.

– Ага? – Друг крутил трубку кальяна, выпуская колечки дыма. Они медленно поднимались вверх, теряясь, растворяясь в черноте.

– Как думаешь, на долго это? Если на локдаун – неделю-две пересидим. А если это… то, чем кажется? Если конец?