Синдром свободы

ПРОЛОГ

Год 2158-й от Рождества Христова (по старому летоисчислению).

Он не помнил своего имени уже три года. Или пять. Время здесь измеряли не днями, а количеством выживших.

– Ты кто сегодня?

Человек напротив говорил спокойно, даже лениво. Он сидел на перевёрнутом ящике, поигрывая ножом. За его спиной угадывались костры – лагерь клана. Большого, сильного, с правилами.

– Никто, – ответил он.

– Это мы уже слышали. Я спрашиваю: ты кто?

Он молчал. Он уже знал этот разговор. Знал, чем он кончится. Знал и не мог ничего изменить.

– У нас нет «никого», – терпеливо объяснял человек с ножом. – У нас есть воины. Есть женщины. Есть дети. Есть старики. Есть те, кто молится, и те, кто работает. Есть даже те, кто не хочет быть никем и уходит. Но «никто» – это пустота. Пустота не живёт.

Он поднял глаза. Вокруг стояли люди. Они смотрели на него, и в их взглядах не было ненависти. Было что-то похуже – равнодушие.

– Ты не захотел быть воином, – продолжил человек с ножом. – Ты получил приказ, простой и ясный. Убрать девушку из чужего клана. Ничего личного, просто работа. А ты посмотрел на неё и опустил нож. Мы дали тебе шанс стать кем-то другим – ты отказался. Ты не захотел быть женщиной, не захотел быть ребёнком, не захотел молиться нашим богам. Ты просто… был. Это не работает.

Он знал. Он всё это знал. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Чтобы он мог идти, куда глаза глядят, и не отвечать на вопрос «кто ты?» каждую чёртову минуту.

– Ты свободен, – сказал человек с ножом.

Кто-то усмехнулся. Кто-то сплюнул.

– Иди. Куда хочешь. Будь кем хочешь. Но если ты не хочешь быть никем из нас – ты никто для нас. А никто не имеет права на нашу еду, на наш огонь, на нашу защиту.

Его подняли. Не грубо, но настойчиво. Подтолкнули в спину.

– Иди. Там, – человек с ножом махнул рукой в темноту, – тоже кто-то живёт. Может, они тебя примут. А может, сожрут. Это теперь не наше дело.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Потом обернулся.

Костры горели ярко. Люди сидели кругами, ели, разговаривали, смеялись. У них были имена. У них были роли. У них было завтра.

А у него не было ничего.

– Свободен, – повторил человек с ножом, уже не глядя на него.

Он пошёл в темноту. Лес принял его сразу, без вопросов. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он не останавливался. Ему казалось, что если он остановится – он просто ляжет и не встанет. За спиной стихали голоса, смех, тепло.

Когда он сделал первый шаг в темноту, ему показалось, что он стал легче. Не потому что сбросил груз. А потому что часть его веса осталась там, у костра. Там осталось его имя. Там осталась его история. Здесь, в лесу, был только ветер и вопрос, на который не было ответа. Пустота не весит ничего. Впереди была только темнота, холод и вопрос, на который он так и не нашёл ответа.

Кто он сегодня?

Никто.

И, может быть, завтра – тоже никто.

Но он всё ещё шёл.

10 лет спустя.

Где-то между тем, что раньше называли Польшей и Беларусью.

– Слышь, никто, давай быстрее.

Он поднял голову. Караван ждал. Люди смотрели на него – не враждебно, но с лёгким раздражением. Проводник должен вести, а не стоять столбом.

Люди в караване смотрели на него не как на лидера, а как на инструмент. Как на компас или лом. Если компас врет – его выбрасывают. Если лом гнется – его переплавляют. Никто не спрашивал, хочет ли компас вести их в болото. Главное, чтобы вел.

Он кивнул и пошёл дальше.

В кармане у него лежал старый ржавый жетон. Он сам не помнил, откуда он у него. Может, снял с убитого. Может, нашёл. Может, это был его собственный – из той жизни, где у него было имя.

Теперь это было неважно.

Теперь он был просто проводником.

И ему плевать, кто ты сегодня.

Главное – чтобы ты заплатил.

Глава 1. Утро в Эрмитаже.

«Иногда мне кажется, что стены Эрмитажа помнят больше, чем все архивы Легиона. Но они молчат. И это молчание дороже любых отчётов»

07:42. Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж. Температура в помещении: +12°C.

Холод – это честно, – подумал Арсений, нащупывая ногами валенки. – Он не врёт, не обещает, не предаёт. Просто есть.

Он проснулся от холода.

Не от будильника – будильников здесь не было уже лет сорок. Не от света – окна в его каморке выходили во внутренний двор, и солнце появлялось только к обеду. Холод был единственным надёжным способом понять, что ночь кончилась и пора вставать.

Валенки были старые, подшитые два раза. Дедовские. Говорят, в старом мире люди покупали новую обувь каждый год. Арсений пытался представить это – и не мог. Как можно выбросить то, что ещё можно починить?

В каморке было тесно: койка, тумбочка, стул, на стене – репродукция. Не оригинал, конечно. Оригинал висел в зале, этажом выше. «Мадонна Литта». Леонардо.

Арсений посмотрел на неё, ещё не встав с койки. У неё было такое лицо… Он не мог подобрать слово. Спокойное? Нет. Отрешённое? Тоже не то. Она смотрела на младенца, и в этом взгляде было всё сразу: любовь, тревога, принятие. Матери смотрят так на детей, когда знают, что не смогут их защитить. Когда знают, что жизнь – это боль, но всё равно соглашаются.

– Глупости, – сказал он вслух. – Это просто краска на холсте. Ей пятьсот лет. Она ничего не знает.

Но отвести взгляд не мог.

Он умылся ледяной водой из таза. Вода пахла железом и чуть-чуть – болотом, хотя брали её из Невы, а Нева, вроде бы, не болото. Но запах был. Арсений привык.

Свитер – толстый, шерстяной, с вытертыми локтями – пах домом. Домом пахло всё в этой каморке: старые книги на тумбочке, сухари в холщовом мешке, даже валенки. Интересно, есть ли у этого запаха название? И бывает ли он у тех, кто живёт в Легионе, с их стерильными квартирами и одинаковой едой?

За дверью послышались шаги. Торопливые, но не панические. Свои.

– Арсений! – голос принадлежал Нине Ивановне, старейшей хранительнице отдела графики. – Ты вставай уже! Там опять этот…

Он открыл дверь. Нина Ивановна стояла в коридоре, кутаясь в пуховый платок. Ей было под семьдесят, но держалась она прямее многих молодых. В её семье передавали историю: прапрабабка в блокаду ночевала в залах Эрмитажа, чтобы снаряды не побили окна. С тех пор у них в роду считалось: книги важнее тепла.

– Генератор?

– Он самый. Третий раз за месяц. Пойдём, пока там совсем не…

Она не договорила. Арсений уже шёл.

Коридоры Эрмитажа в это утро были пусты и величественны. Арсений знал их как свои пять пальцев – каждый поворот, каждую дверь, каждую трещину в паркете, которую уже сто лет некому починить. Иногда ему казалось, что он чувствует, как дышат эти стены. Как они помнят императоров, революции, блокаду, а теперь – его, Арсения, просто парня, который пытается не дать книгам сгнить.

Он остановился на секунду у окна. За окном – серое небо, низкое, тяжёлое. Таким его рисовали старые мастера. Таким оно и осталось.

– Пойдём, пойдём, – поторопила Нина Ивановна. – Насмотришься ещё.

Зал редких книг встретил его тишиной и запахом старой бумаги. И ещё одним запахом – сырости. Плохой запах. Арсений знал его, как рыбак знает запах гниющих сетей. Когда книги начинают пахнуть сыростью, значит, они начинают умирать.

– Ну вот, – Нина Ивановна показала на прибор у стены. – Индикатор влажности упал до шестидесяти. Ещё немного – и начнут плесневеть.

Арсений подошёл к климат-контролю. Большой железный шкаф, набитый трубками, датчиками, проводами. Немецкая техника, ещё довоенная. Работала сто лет. Теперь умирала.

Он положил руку на железо. Холодное. Мёртвое почти.

– Запчасти, – сказал он. – Нужны запчасти. Опять.

– Где их брать? – Нина Ивановна вздохнула. – В прошлый раз Глеб с Моховой что-то перепаял, но это же не навсегда.

– Надо писать в Легион.

Нина Ивановна посмотрела на него так, будто он предложил продать Эрмитаж на металлолом. В её взгляде было что-то от той самой прабабки, которая дежурила у окон под бомбёжками.

– Ты понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. – Арсений не убрал руку с железа. – Но если мы потеряем «Апокалипсис», понимать будет уже нечего.

«Апокалипсис» – это была не Библия. Так они называли собрание рукописей пятнадцатого века, самое полное в мире. Арсений иногда заходил в тот зал и просто стоял, глядя на корешки. Там были книги, которых не существовало больше нигде. Там была память. Там была Европа, какой она была до того, как стала… тем, чем стала.

– Легион, – повторила Нина Ивановна. – Они нам помогут. А потом скажут: «Мы вам помогли. Теперь давайте-ка мы проверим ваши склады. А заодно посмотрим, что у вас в подвалах. А заодно поставим своих людей». И всё. Питера не станет.

– Я знаю.

Он знал. Все знали. Легион был силой. Легион был порядком. Легион был тем, кто гарантировал, что завтра наступит. Но за эти гарантии надо было платить. И плата эта называлась «свобода».

– Есть другой вариант, – сказал он после паузы. – Оригинальные запчасти. Немецкие. Там, где всё это делали.

Нина Ивановна уставилась на него. В её глазах мелькнуло что-то странное – не страх даже, а узнавание. Как будто она ждала этого разговора много лет.

– Там сейчас…

– Знаю.

– Там никто не ходит. Оттуда не возвращаются.

– Знаю.

– Ты даже карту старую не найдёшь, там всё давно…

– Найду. – Арсений наконец отнял руку от генератора. – В архивах. У нас же есть архивы. Немецкие заводы, поставки, документация. Я посмотрю.

Нина Ивановна молчала долго. Потом покачала головой. Но в этом жесте не было отказа. Была усталость.

– Ты не пойдёшь, – сказала она тихо. – Молодой ещё. Глупый. Я не пущу.

– А если я пойду без спроса?

– Тогда я велю тебя запереть.

Они смотрели друг на друга. Арсений знал, что она не шутит. Нина Ивановна была из тех, кто умел запирать. И отпирать. И делать так, чтобы всё работало. Даже когда всё вокруг разваливалось.

– Давайте пока просто посмотрим, что можно сделать, – сказал он. – Может, Глеб что-то придумает.

Нина Ивановна кивнула, но в её глазах осталась тревога. Она знала Арсения. Знала, что если он что-то вбил себе в голову…

В коридоре послышался шум. Не обычный, не утренний. Какой-то новый. Ритмичный. Чужой.

– Что там? – нахмурилась Нина Ивановна.

Они вышли в коридор и направились к окнам, выходящим на площадь.

То, что они увидели, заставило Арсения замереть.

По площади перед Эрмитажем шли люди. Много людей. Они шли строем, чеканя шаг, в одинаковых тёмно-серых куртках. Впереди – высокий мужчина в мундире. На левой стороне груди у него блестел серебристый прямоугольник.

Арсений смотрел на них, и ему вдруг стало холодно по-другому. Не от утреннего воздуха – от того, как ровно они двигались. Как будто не люди шли, а части одного большого механизма.

– Легион, – выдохнула Нина Ивановна. – Зачем они здесь?

Мужчина в мундире что-то говорил, указывая на здание. Молодые стражи слушали с каменными лицами. Они смотрели на Эрмитаж и не видели его. Они смотрели на стены, на колонны, на окна – и не видели того, что видел Арсений каждое утро.

– Экскурсия, – тихо сказал кто-то из подошедших. – У них это называется «обмен опытом». Присылают группы – посмотреть, как живут другие.

– Как в зоопарке, – буркнул пожилой реставратор.

– Как в музее, – поправил Арсений. – Только мы здесь – экспонаты.

Мужчина в мундире повернул голову. На секунду Арсению показалось, что их взгляды встретились. Но человек смотрел равнодушно, сканирующе – как смотрят на полку с книгами, когда ищут нужную.

Один из стражей, молодой, с абсолютно пустым взглядом, остановился на секунду, глядя на статую Атланта у входа. Он не увидел в ней ни труда, ни муки, ни величия. Он оценил её лишь как объект: высота, вес, материал, потенциальная угроза или ресурс. Потом отвернулся и пошел дальше, в ногу с другими. Арсений почувствовал озноб, сильнее утреннего холода. Они могли завоевать мир, но они уже потеряли способность видеть его красоту.

– Пойдём, – Нина Ивановна тронула Арсения за плечо. – Нечего на них смотреть.

Арсений кивнул, но не двинулся с места.

Он смотрел, как группа уходит в сторону Дворцовой площади. Как чеканят шаг одинаковые сапоги. Как блестит прямоугольник на груди высокого.

– Они не понимают, – тихо сказал он. – Они смотрят и не понимают.

– Что именно?

– Зачем мы это храним. Зачем нам это нужно.

Нина Ивановна вздохнула:

– Им не надо понимать. У них своё.

– А у нас – своё, – Арсений наконец оторвался от окна. – Пойду в архив. Посмотрю те немецкие заводы.

– Арсений…

– Я просто посмотрю, Нина Ивановна. Просто посмотрю.

Он пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались в пустоте. Где-то далеко, за стенами, всё ещё чеканили шаг легионеры. Но Арсений уже не слышал их.

Он думал о книге, которую отдал за рыбу. О «Мадонне» над койкой. О том, что будет, если «Апокалипсис» начнёт плесневеть.

О том, что в Легионе у них таких проблем нет.

И о том, что он ни за что не хотел бы там жить.

Глава 2. Город.

«Петербург – единственный город в мире, где нищие торгуют на фоне дворцов, а дворцы не кажутся чужими. Потому что и те и другие – свои»

09:30. Санкт-Петербург, Сенная площадь. Температура воздуха: −4°C, слабый ветер с Невы.

Арсений вышел на Сенную затемно, а теперь уже разгулялось.

Здесь, в отличие от эрмитажных коридоров, время шло быстрее. Люди спешили по своим делам, торговцы уже разложили товар, пахло жареной рыбой, дымом и ещё чем-то неуловимо чужим – то ли приправы, то ли просто запах большого скопления людей, которых в Питере становилось всё меньше с каждым годом.

Арсений любил этот запах. В нём было что-то настоящее. Не стерильное, как в Легионе. Живое.

– Арсений! Слышь, Арсений!

Он обернулся. Из-за прилавка с рыбой махал рукой Костя – торговец, с которым они иногда меняли книги на продукты. Костя был маленький, юркий, в огромном тулупе не по размеру и шапке, съехавшей набекрень. Если бы его нарисовали сто лет назад, сказали бы: «Типичный петербургский мещанин». Арсений почему-то гордился, что в Питере ещё есть мещане.

– Иди сюда, дело есть!

Арсений подошёл. Костя оглянулся по сторонам – привычка, оставшаяся ещё с тех времён, когда за торговлю без разрешения могли и по шее дать. Хотя сейчас разрешений никаких не было. Был только рынок, и каждый выживал как мог.

За спиной Кости, за его рыбным прилавком, возвышался мрачный фасад старого дворца с колоннами, которые когда-то видели балы и императоров. Теперь в тени этих колонн торговали вяленой воблой и ржавыми гвоздями. Роскошь и нищета здесь не спорили – они давно стали одним целым. Дворец защищал рынок от ветра, а рынок наполнял дворец жизнью, не давая ему превратиться в простой памятник.

– Слышал новость? – Костя понизил голос. – Вчера караван пришёл. С западной стороны.

– Ну?

– Ну и ну. Говорят, там совсем хана. Кланы друг друга режут, а один клан вообще… – Костя сделал страшные глаза, – …они там лица себе переделывают. Пластикой называлось раньше, да? А теперь это культ. Представляешь? Каждый день новое лицо.

Арсений представил. Не смог. Лицо – это же не одежда. Это то, что мать дала. Как можно менять лицо каждый день?

– Врут, наверное, – сказал он.

– Ага, врут. – Костя обиделся. – Ты бы сам сходил, посмотрел. Только не вернёшься.

– Я и не собираюсь.

Костя хмыкнул, но спорить не стал. Вместо этого он снова понизил голос:

– А ещё говорят, в Легионе новый приказ. Мобилизация. Или что-то типа того. Готовятся к чему-то.

– К чему?

– А кто ж знает. Они же не докладывают. – Костя сплюнул. – Но если они полезут, нам тоже достанется. Мы же между ними и этими, ненормальными.

Арсений посмотрел на запад. Там, за домами, за заливом, за горизонтом, лежала огромная земля, которую в Легионе называли Конгломерат. А здесь, в Питере, говорили просто – «там».

Интересно, какие там сейчас облака? Такие же серые, как здесь? Или другие?

– Мне рыба нужна, – сказал он. – Меняю на книгу.

Костя оживился мгновенно. Торговец в нём просыпался быстрее, чем сторожевой пёс.

– Какую?

– «Повести Белкина». Довоенное издание.

Арсений достал книгу из внутреннего кармана куртки, где она лежала, завернутая в чистую ветошь. "Повести Белкина". Корешок был потерт, обложка местами отслоилась, но страницы внутри были целы, пахли ванилью и временем. Отдавать её было всё равно что отрезать кусок собственной памяти. Но желудок скрутило голодом, а генератор требовал сил. Искусство должно служить жизни, даже ценой собственного уничтожения.

Костя присвистнул. Он в книгах разбирался – настолько, насколько вообще может разбираться человек, который видит в них только товар.

– Ценная. А что с ней?

– Ничего. Просто книги уже не греют. Буквально.

Костя засмеялся – коротко, картаво, но искренне.

– Ладно, давай.

Они обменялись. Костя сунул книгу под тулуп, Арсений взял свёрток с рыбой. На прощание торговец сказал:

– Ты это… если что, я на месте. А если на запад соберёшься – зайди. Я тебе ещё расскажу. Мало ли.

– С чего мне на запад собираться?

– Ну мало ли. – Костя пожал плечами. – Люди собираются. Вон Глеб с Моховой всё на запад смотрит. Говорит, там запчасти для генераторов есть.

Арсений внутренне напрягся, но вида не подал.

– Глеб много чего говорит.

– Ну-ну. – Костя подмигнул и растворился в толпе.

Арсений пошёл дальше. Он миновал рынок, вышел к набережной. Здесь было тише. Нева текла медленно, тяжело, как будто тоже мёрзла. Где-то далеко, за мостом, виднелись купола. Исаакий. Он всё ещё стоял.

Арсений остановился, глядя на реку. Сколько она уже течёт? Тысячу лет? Две? Он читал, что раньше по ней ходили корабли. Большие, с товарами из других стран. Теперь только лодки рыбаков.

Он вспомнил, как в детстве дед водил его сюда и говорил: Смотри, внук. Запомни эту воду. Она течёт с тех пор, как Пётр город построил. И будет течь, когда нас не станет. Но пока мы есть – мы должны смотреть.

Арсений смотрел.

Вода была серая, тяжёлая, с тёмной полыньёй посередине. В ней отражалось низкое небо. Интересно, думают ли рыбы, которые в ней живут, что небо – это тоже вода? Глупости, конечно. Рыбы не думают.

Или думают, но по-своему.

Он постоял ещё немного, потом повернул обратно. Надо было идти. Генератор ждать не будет.

По пути снова прошёл мимо рынка. Костя уже продал кому-то его книгу – по глазам было видно, довольный. Арсений не обижался. Книги для того и существуют, чтобы их читали. Даже если за них дают рыбу. Даже если тот, кто будет читать, не поймёт и половины. Может, дети поймут.

У входа в Эрмитаж его окликнули:

– Арсений! Тебя Нина Ивановна искала. Говорит, срочно.

Он кивнул и ускорил шаг.

В вестибюле было холодно. Он поднялся по лестнице, которая помнила шаги императоров, и вдруг остановился.

За окном, на площади, всё ещё виднелись фигуры в серых куртках. Легионеры уходили к Дворцовой. Они шли в ногу, и звук их сапог сливался в один глухой, ритмичный стук. Ни один не посмотрел на воду, ни один не закутался сильнее от ветра. Они были как части одного механизма, которому не было дела до погоды, до красоты заката, до одинокого парня, наблюдающего за ними из окна. Идеальные. Пустые. Счастливые в своей пустоте.

Арсений смотрел на них, и ему вдруг стало жалко их. Не себя, не Нину Ивановну, не замёрзший Эрмитаж – их.

У них там, в Легионе, наверное, тепло. И сытно. И завтра будет то же, что сегодня. И послезавтра. Но они никогда не увидят такой воды, как Нева. Никогда не поймут, почему можно смотреть на реку полчаса и не заметить, как прошло время.

– Дурак, – сказал он себе. – Пошли.

Он пошёл к Нине Ивановне.

Генератор ждать не будет.

Глава 3. Совет.

«Свобода – это когда можешь сказать «нет». Даже если это «нет» тебя убьёт»

11:20. Санкт-Петербург, Эрмитаж, Малый кабинет. Температура в помещении: +11°C (на два градуса холоднее, чем утром).

Нина Ивановна ждала его в Малом кабинете. Так называлась комната с двумя окнами, выходящими во внутренний двор, длинным столом и стульями, которым было лет по сто пятьдесят, не меньше. Здесь когда-то заседали музейные советы, решали, какие картины покупать, какие – отдавать на реставрацию. Теперь здесь решали, как выжить до весны.

В комнате уже сидели трое.

Глеб с Моховой – высокий, сутулый, с вечно испачканными машинным маслом руками. Он был единственным в Питере, кто ещё понимал, как работают старые механизмы. Без него Эрмитаж замёрз бы ещё лет двадцать назад.

Тамара Львовна – заведующая отделом рукописей, сухая старуха с глазами, которые, казалось, видели всё насквозь и ничего не боялись. Она носила одно и то же пальто уже пятнадцать лет, но пальто выглядело так, будто его только что сшили.

И Михаил Семёнович – бывший профессор, а теперь просто хранитель, который знал про Эрмитаж больше, чем все остальные вместе взятые, но говорил редко и невпопад.

Стулья, на которых они сидели, когда-то видели директоров императорских музеев в смокингах. Теперь на бархате этих стульев лежали заплатки из грубой мешковины. Холод пробирался сквозь подошвы валенок, и никто не ёрзал, пытаясь согреться. Движение требовало энергии, а энергию нужно было беречь. Они сидели как статуи в замерзающем храме культуры.

– Садись, – кивнула Нина Ивановна на свободный стул.

Арсений сел. Стол был пуст. Ни бумаг, ни чая, ни еды. Только холодное дерево и тишина.

– Глеб, расскажи, – сказала Нина Ивановна.

Глеб почесал затылок, оставляя в волосах чёрную полосу машинного масла.

– Генератор дохнет, – сказал он просто. – Я могу его ещё раза два перепаять, но это как мёртвому припарки. Нужны оригинальные запчасти. Там, внутри, вентиль какой-то рассыпался в труху. Металл устал. Сто лет – не шутка.

– Где их взять? – спросила Тамара Львовна.

Глеб пожал плечами:

– В Легионе. У них есть заводы, они могут сделать. Или на западе, где это всё производили. Только на западе сейчас…

Он не договорил. Все и так знали, что на западе сейчас.

Михаил Семёнович поднял голову и посмотрел на Арсения. Взгляд у него был странный – как будто он видел что-то, чего другие не видят.

– Ты хотел в архивы? – спросил он.

Арсений кивнул.

– Зачем?

– Посмотреть, где именно это делали. Немецкие заводы. Поставки. Может, сохранились чертежи.

– Сохранились, – сказал Михаил Семёнович. – Я знаю, где они лежат. Только тебе это не поможет.

– Почему?

– Потому что туда нельзя дойти. – Михаил Семёнович говорил спокойно, без эмоций, как о погоде. – Там сейчас… – он запнулся, подбирая слово, – …там другая жизнь. Они называются «Синтеты». Слышал?

При слове «Синтеты» Тамара Львовна невольно передёрнула плечами, словно от сквозняка, хотя окна были закрыты. Глеб перестал ковырять ногтем пятно масла на ладони и сжал кулак. Даже воздух в комнате стал тяжелее, будто само название этой секты обладало весом и запахом – запахом жжёной плоти и дешёвой пластмассы.

Арсений кивнул. Утром Костя на рынке говорил про тех, кто лица меняет.

– У них там культ. Они не любят чужих. Если ты попадёшь к ним, они тебя не убьют сразу. Сначала попытаются переделать под себя. А когда поймут, что не получается, – убьют. Или оставят так, что лучше бы убили.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шумит ветер.

– Значит, Легион, – сказала Тамара Львовна. – Другого выхода нет.

Нина Ивановна молчала. Она смотрела на стол, и Арсений видел, как её пальцы сжимают край платка.

– Есть ещё один вариант, – сказал он.

Все посмотрели на него.

– Я пойду.

– Ты? – Тамара Львовна приподняла бровь. – Ты реставратор, а не разведчик. Ты за пределы города сто раз не выходил.

– Выходил.

– В Пятно – не считается. Там до Беларуси три дня ходу, и то с охраной. А туда – месяцы.

– Значит, пойду месяцы.

– Глупость, – отрезала Тамара Львовна. – Ты там погибнешь. И мы потеряем время.

– А если я пойду к Легиону, мы потеряем Питер.

Это прозвучало громче, чем он хотел. Но он не жалел.

Нина Ивановна подняла на него глаза. В них было что-то странное – смесь гордости и боли.