- -
- 100%
- +
Щукин зашел в кухню мрачный как туча. Но, увидев Лидию, замер в нерешительности. Скрябина тоже не знала, как себя вести. Ей так хотелось броситься Вилору на шею и расцеловать, но сделать это в присутствии деда выдавать свои эмоции Лидия стеснялась. Поэтому они так и стояли друг напротив друга.
Клюфт, покачал головой, и тактично отвернувшись, отошел к мойке. Он попытался разрядить повисшее в помещении напряжение нейтральной фразой:
– Привет внучок. Что-то ты мрачен? Неприятности?
Но Щукин не ответил ему. Он, как завороженный смотрел на Лидию и молчал. Скрябина медленно подошла и сухо чмокнула Вилора в щеку.
– Привет! Ты, даже не поздоровался со мной? Что-то случилось?
– Да,… – грустно буркнул Щукин и больно сжал Лидии руку.
Глава четвертая.
Лидия видела, Вилору сейчас тяжело, он мучается, он наверняка плохо спал. Мешки под глазами, трехдневная щетина. Она всегда чувствовала, когда у него душевный кризис.
Чувствовала и видела.
Но обычно в этом корила его же самого: мол, он много пьет и таскается по ресторанам.
Но сейчас Лидия так не думала.
Она хотела его обнять, обнять и пожалеть.
Вилор показался ей таким беззащитным. Таким ранимым и одиноким. Лидия тяжело вздохнула, они не виделись больше недели, и он так внешне изменился, причем в не лучшую сторону.
А может, она сама изменилась?
Может, действительно, в ней самой произошел тот, внутренний перелом?
«Он позвал деда. Он не может один. Ему плохо от одиночества. Бедный мужик, ему даже некому сварить борща!» – подумала Лидия.
Вилор, открыл холодильник, стесняясь, украдкой достал бутылку водки. Налил себе в стакан и выпил. Клюфт с укоризной посмотрел на внука и покачал головой:
– Ты бы, лучше сел, поел. Я борщ сварил. Как ты любишь…
Вилор отмахнулся.
Он достал блюдце с нарезанным на дольки лимоном, закусив фруктом, кисло поморщился:
– Мне вновь отказали в редакции. Отказали. Сказали, что издавать мою книгу не хотят.
Повисла пауза.
Скрябина тяжело вздохнула и молча, подойдя к бутылке, что стояла на столе, убрала ее в шкафчик:
– Теперь, что пить надо как собаке? Так недолго в алкаша превратиться…
– Я, я и так уже и есть алкаш,…– грустно буркнул Вилор.
– И гордишься этим, – Лидия разозлилась. – Иди Вилор, побрейся. Приведи себя в порядок! Ну, что ты, в конце концов! Вот и Павел Сергеевич переживает! – Лидия, вздохнула и грустно спросила: – Почему? Что не так? Почему они не хотят тебя издавать?
Щукин отмахнулся. Он стал окончательно угрюмым. Достал сигарету, закурил, выпуская дым кольцами в потолок:
– Они считают, что напрасно потратят деньги. Сейчас стихи не в моде. Да и критики в мой адрес полно. Творчество, у меня какое-то странное. Вот и все.
Лидия подвинула табурет и села рядом с Вилором. Она положила ему руку на плечо и погладила по щеке, спросила:
– Погоди, Вилор, они же заключили вроде с тобой договор?
– Это был предварительный. Но сейчас от него отказались! – отмахнулся Щукин.
– И, что, нет никакого выхода? – не унималась Скрябина.
Щукин подумал, разведя руками, капризным тоном сказал:
– Они мне предложили роман написать. Мол, имя раскрученное. И можно хороший тираж вылить. И денег собрать. Но надо переквалифицироваться в романисты. И лучше в любовные. Говорят, сейчас любовные романы на пике. Вот, так.
– То есть, как? Ты же поэт? Они что не понимают? – удивилась Лидия.
– Они все понимают. Но им наплевать. Они говорят я плохой поэт. Они говорят стань писателем! Вот и все.
– Но это же, как-то…
– Да, как-то! Ты права! Через одно место! – ответил за нее Щукин.
В разговор вмешался Клюфт:
– Знаешь, что внучок. А я бы назло им роман написал. Назло! Как, говорится по указу! Вот и все! Плюнь и напиши, – старик решительно встал, подойдя к окну – приоткрыл форточку.
– Дед? Ты, что говоришь? И это ты? Ты такое говоришь? По указу? Ты ведь сам ничего не делал по указу! А мне предлагаешь? Да ты, что?
– Бывают ситуации, когда просто жизненно важно сделать по указу. Что бы сохранить себя. И близких! – Клюфт печально покачал головой.
– Нет, дед. Я не узнаю тебя! Я поэт! Поэт, а не писатель детективов! Поэт понимаешь! Вот, так-то и отвечу я тебе таким:
Жизнь по указу будь она проклята!
Подсказки, инструкции, бюрократизм.
Свобода – экстаз с вырванными нОгтями!
Закон ей палач, врач и ее механизм.
Жизнь для престижа будь она выжжена!
Огнем сотворенья любви и добра,
Чувства бесстыжи, а мысли недвижимы,
Тают в сугробах ласк серебра.
Жизнь без идей, как червивое яблоко,
Упавшее с дерева в мусора кучу,
Отношения людей так полезны и пагубны,
Тут, все по-своему, для каждого случая.
Жизнь ради власти гора из навоза.
Опасна, коварна, как выстрел в затылок!
Успех жизни часть не написанной прозы,
Лежит в тишине не открытых дорог!
Повисла тишина, Лидия покосилась на Павла Сергеевича. Тот кивнул ей головой. Женщина погладила Вилора по спине и ласково спросила:
– Красиво Вилор. Ты недавно это написал?
– Да Лидия. Вот домой ехал и написал.
Клюфт тяжело вздохнул и тихо, с сожалением сказал:
– Бунтарство в тебе хватает, только, вот, смотри Вилор, что бы, это самое бунтарство не затмило остальные качества. Что бы, ты не стал злым и жестоким после этих не удач, старик махнул рукой и медленно направился к выходу.
Лидия и Щукин посмотрели ему вслед, у двери старик обернулся и ласково добавил:
– Не надо, меня не провожайте. Дорогу найду сам! Сам. А вы, тут, поговорите. Я вижу вам это надо. Надо побыть вдвоем, – Клюфт грустно улыбнулся и посмотрел на Лидию. – Лидия Петровна деточка, берегите его. Берегите его мир. Внутренний. Он на гране. Я вижу. Еще немного и он сорвется. Если уже не сорвался. Он может наделать глупостей! Деточка берегите его! Он такой вроде бы сильный и на самом деле ранимый и глупый!
Скрябина благодарно кивнула головой ему в след:
– Я обещаю вам. Я все сделаю.
Старик вышел тихо, словно растворился, где–то там, в коридоре. Дверь еле-еле щелкнула. Вилор, как тигр бросился к Лидии и осыпал ее лицо поцелуями. Скрябина прижалась к нему всем телом, зажмурив глаза, шептала:
– Как я соскучилась! Как, я соскучилась!!
Они, еще долго стояли и, обнявшись, молчали. Лидия не выдержала и заплакала, тихо и как-то нежно.
Без надрыва.
Ей, почему-то стало совсем грустно.
Вилор целовал ей щеки и губы.
Он что-то шептал.
Но Лидия не разобрала его слов.
Сколько прошло времени, они не заметили.
Первой очнулась Скрябина, она отстранилась, смахнув остатки слез с глаз, закурила. Вилор потянулся к бутылке. Он достал ее из шкафчика, налил себе водки и выпил.
Скрябина скривилась и раздраженно бросила:
– Я тебя не узнаю Вилор! Ты в последнее время, стал каким-то жестоким! Вон, деда обидел! Со мной не говоришь нормально?! Пьешь, много! Что случилось? Неужели тебе этот отказ в редакции так душу разворошил?!
Щукин не ответил, лишь опять отмахнулся. Налил себе в тарелку борща, усевшись напротив Лидии, принялся хлебать его ложкой. Она сидела и с любопытством смотрела, как он ест. Вилор оторвался от трапезы, внимательно посмотрел на Скрябину, жуя хлеб, громко спросил:
– А знаешь, кто статью эту, проклятую, написал?!
Но Лидия не удивилась его вопросу.
Она лишь ухмыльнулась.
Скрябина, глубоко затянувшись сигаретой, тихо ответила:
– Ее написал Скрябин… я видела эту статью, когда он ее писал…
– Видела?! И не сказала мне? Почему? – Вилор бросил ложку.
Он с удивлением буравил ее взглядом, пристальным и немного враждебным. Он вдруг засомневался в ее искренности. Она это почувствовала, пожав плечами, грустно добавила:
– Зачем? Он все равно бы ее опубликовал. Она все равно бы вышла. А ты бы дергался. Мог глупостей наделать. Зачем?! Я ради тебя и не стала ничего говорить! Тем более, ты знаешь, что все, что он написал, бред. Это не правда. Это лишь отголоски зависти! Он завидует тебе! Он всегда тебе завидовал. Он просто такой человек. И я ничего с этим не сделаю. И я не виновата, что я его жена.
– Опять твой муж! Опять он?!!! Нет! Все-таки я не напрасно решился! Не напрасно…
– Что не напрасно? Ты, о чем?! – насторожилась Лидия.
Щукин ничего не ответил, хотя она ждала. Вилор встал и налив себе еще водки, выпил, затем принялся мыть в раковине грязную тарелку. Он, орудуя щеточкой, не поворачиваясь, громко спросил:
– Скажи мне лучше, ты бы поехала со мной в Париж? А вот, так?! Не с того, не с сего?! Бросила все и поехала бы? Вдвоем ты и я?! Просто глупо ты и я?! Мы бы гуляли по Елисейским полям! По Конкорду!
Лидия обиделась, она собралась сейчас сказать ему, что «решилась»!
О чем «мучилась всю ночь»!
Все последние дни!
Она «решила» изменить свою жизнь!
А он?!
Он попросту пьет водку и говорит какую-то чепуху?!
Лидия не сказала «главного». Она лишь тяжело вздохнула и покосилась на полупустую бутылку водки, поморщившись, ответила:
– Ты же знаешь это сейчас невозможно. У меня работа. Да и Скрябин. Как ему это сказать?! А потом, на такую поездку нужны деньги. У меня сейчас лишних нет. А у тебя и подавно. Так, что Вилор успокойся и не теш себя этими иллюзиями. Труднее будет вернуться в реальность.
Уже заметно захмелевший Вилор вновь отмахнулся. Вытер руки полотенцем. Раскрасневшийся, он уселся напротив Лидии за стол и, закурив, тяжело дыша, ответил:
– Ерунда! Отговорки! А если я найду денег? Если нам твой Скрябин больше никогда не помешает? Поедешь? Что здесь делать? В это стране? Которая сходит с ума! Которая Достоевскому и Гоголю предпочитает дешевых выскочек, делающих деньги на бульварных романах! Нет, никогда в этой стране не будет порядка! И главное никогда этот народ не будет жить счастливо! Он сам не хочет! Понимаешь! Сам не хочет жить по-человечески! Рожать и воспитывать детей! Не пить водки! Не обижать стариков! Не воровать у инвалидов и сирот! Народ этот не хочет! Что можно ждать, от этого народа? Лидия? Оглянись! Нет! Уезжать, и пока есть возможность бежать отсюда! Так ты поедешь со мной в Париж? И Скрябин твой не помешает, поверь мне, я обещаю!
Лидия напряглась. Она внимательно посмотрела ему в глаза:
– Вилор! Ты меня пугаешь? Найдешь денег, Скрябин не помешает? Ты, что его убьешь, что ли? – ухмыльнулась она.
Он рассмеялся. Противно и раскатисто. Лидия тяжело вздохнула. А он, схватил ее за руку, поцеловав кончики пальцев, ласково спросил:
– А если и так? Ты, что меня меньше любить после этого будешь?!
На этот раз она разозлилась окончательно:
– Вилор! Прекрати! Это уже не смешно! Это уже мне не нравиться! Ты меня пугаешь! Напился, так веди себя прилично!
– И все-таки, ты бы стала меня меньше любить, или разлюбила бы совсем, если бы я убил твоего мужа? Скажи, только честно? – он улыбался, словно издеваясь.
– Прошу тебя! Прекрати! Я не могу отвечать на такие вопросы! Ты меня мучаешь! Ты же знаешь, что я тебя люблю и этим, ты пользуешься! Ты жестокий! Ты говоришь такие вещи, от которых мурашки по коже! Народ тебе не нравится! Ты обозлился! Поэт не доложен быть злым. Причем тут народ. Причем тут страна, если тебя обидела горстка негодяев? И из-за них ты готов бросить родину? Не правильно это. Не правильно. Нельзя жить в ненависти и обиде. Нельзя жить, желая смерти, пусть даже нехорошим людям. Нельзя желать смерти врагам. И тем более нельзя эту смерть призывать. Правильно дед сказал, ты жестокий! И это страшно!
Щукин отмахнулся. Закурил сигарету. Зажмурился и словно артист в театре сказал громко и раскатисто так, что задрожали тарелки:
– Дед! Слушай ты больше этого идеалиста романтика! Он в лагерях сталинских чуть не подох и всех любить продолжает! Тоже мне, библейский персонаж! А сам за свою жизнь, так ничего и не смог сделать! Ничего! Только вон, хорошие слова, говорить умеет!
У Лидии на глаза навернулись слезы:
– Злой! Ты злой Вилор, я тебя не узнаю.
А он лишь рассмеялся. Противно и цинично. Он не смотрел не нее. Просто хохотал, как будто Лидии рядом не было. Когда этот приступ закончился, он погрустнел и как-то обречено буркнул:
– Я сам себя не узнаю. А дед, извини, он конечно человек хороший, но нельзя жить по его советам. Нельзя. Не выживешь, – Вилор покосился в окно. – Кстати, вон дождь, наверное, будет, а старик зонта не взял. Замокнет.
Лидии вновь стало его жалко. Она подошла, обняв его сверху, за плечи, нежно сказала:
– Домой вернется.
– Нет, не вернется. Так и будет сидеть на лавке, пока ты не уйдешь. Он ведь тактичный. Дождь его не испугает. Дождь вообще никого пугать не должен. Дождь, это такое!
Вилор тяжело вздохнул и вновь, покосившись на стекло, тихо добавил:
– Дождь, это слезы природы. Иногда радостные, а иногда грустные…
Вот послушай:
Пока идет дождь
Слышны звуки вчерашнего дня.
Гром словно вождь
Водит племя ночного дождя.
Ночь промокшая птица,
Рассвет не совьет ей гнездо
Тень вчерашние лица
День растворяет все зло.
Пока идет дождь
Листья плачут о теплой земле.
Пока идет дождь -
Роса отдается траве
Туман обкуренный странник,
Облака словно стадо овец,
Ветер небесный избранник,
Закат – умирающий свет,
Пока идет дождь.
Лидия молчала. Он пытался рассмотреть эмоции на ее лице. Но Скрябина отвернулась, у нее дрожали руки, он это заметил когда, она достала из пачки очередную сигарету. Долго не могла подкурить, чиркая зажигалкой.
Она нервничала.
И ему вдруг стало стыдно.
Совсем противно и больно!
Он хотел уже извиниться, но тут Лидия, неожиданно и как-то грубо спросила:
– Красивые стихи. Кстати, ко мне твоя знакомая приходила. Виктория. Знаешь такую?
Он испугался, вздрогнул. Она заметила это, хотя и не смотрела в его сторону. Она почувствовала, что он дернулся и засуетился.
– Вика? К тебе? Что ей надо было?! – слега хрипловатым голосом переспросил Вилор.
– Рассказала, как вы иногда весело проводили время. И еще сказала, что убьет меня, если я от тебя не отстану, – с металлом в голосе произнесла Лидия.
Он молчал.
Она ждала, когда он соберется мыслями. Но он долго не мог прийти в себя. Суетился и достал сигарету. Покачав головой, переспросил:
– Что? Ха, ха. Вот дурочка. Вот дурочка. Девчонка! Надеюсь, ты ей не поверила?
Лидия посмотрела ему в глаза. Растерянность и паника. Он суетится. Он не знает, как себя вести. Он похож в эту секунду на героя-любовника из дешевой пьесы.
Скрябина хмыкнула и лукаво улыбнувшись, добавила:
– Как сказать. Как сказать. Она очень агрессивная была. И я боюсь, что она говорила искренне. Кстати, когда это ты успел с ней роман закрутить? Она сказала, что вы были близки. Ты это сделал, пока я с моим в отпуске, в Испании была?
Вилор опустил глаза. Он тяжело вздохнул и сказал с неохотой:
– Надеюсь, ты меня ревновать не будешь? Или сейчас устроишь сцену? А ты спроси меня, каково мне? Ждать, видеть, как ты мучаешься, живя с этим негодяем. Встречаешься со мной и потом идешь и ложишься с ним в постель! Каково мне? Знаешь, что это такое? Нет, ты не можешь представить, какая эта мука знать, что твоя любимая женщина уходит к другому мужчине, пусть даже и ее законному мужу. Это больно Лидия. Это очень больно. И потом Вика. Она девчонка избалованная. Ей хочется просто чего-то необычного. Она была лишена романтики в детстве. Вот и все. Она загорелась мной. Случайно. Просто на одной из светских вечеринок. Она проникалась моими стихами. Разве я в этом виноват? Разве я виноват, что она влюбилась в меня? Да у нас с ней были мимолетные отношения. Были. Я скрывать не буду. Но я просто пожалел ее. Она влюбилась в меня как дурочка! Мне стало даль девчонку! Просто жаль. Вот я и так поступил. Сейчас поверь, я сам жалею. И все в прошлом. Поверь. Извини, если тебе было неприятно. Я ее больше не увижу. Я так решил.
Лидия обиделась. Она вдруг почувствовала, что ревнует его. И не просто ревнует, а изнывает в злобе к нему и этой молодой и красивой блондинке. Скрябина рассмеялась жестоко и сухо. Это был даже не смех, а какое-то карканье.
Воронье!
Покачав головой, Лидия, ледяным тоном сказала:
– Да. Пожалел ее. Понятно. Это в твоем репертуаре. Пожалеть значит дать понять женщине, что ты отвечаешь ей взаимностью? Так, по-твоему? Пустить ее в свое сердце, пусть даже и на день. На час, на минуту?! Дать ей надежду?! Надежду любви! А потом просто так раз и растоптать эти чувства. Мол, хватит. Я же пожалел тебя. Словно щенка, погладил за ушком и налил блюдце молока. А потом выбросил этого щенка. Нет, это не жалость. А ты о ней подумал? Как ей сейчас? Она ведь мучается! И я, ее понимаю. Но я и понимаю себя. И тебя. Ты думаешь все так в прошлом. Раз и все разорвал. Нет. Ты не видел ее глаз. Ты не видел ее глаз во время нашего разговора. Как они блестели. Они блестели с такой ненавистью и злобой, от которой, мне стало страшно. Поверь. Да и боюсь, просто теперь мы от нее не отделаемся. Она напористая. Девица еще та. Кстати кто ее папа?
Он виновато посмотрел не нее. Он увидел, Лидия разозлилась и ей сейчас лучше не грубить. Вилор ответил заискивающим и ласковым тоном:
– Ее Папа депутат Госдумы. Известный человек. Его фамилия Маленький. Смешная, не правда ли?
– Маленький? Это тот самый Маленький? Ну, ты даешь! Ты Вилор совсем с ума сошел! Да, теперь я точно знаю, она от меня не отцепится. И от тебя тоже. Вилор. Ты не понимаешь, что происходит. Не понимаешь. Это надо как-то решать. Угрозы ее вполне реальны!
Щукин понял, она немного остыла. Она больше интересуется девушкой, чем его «чувствами» к ней. И это хорошо. Вилор попытался улыбнуться и разрядить обстановку. Но гримаса на лице, вяло походила на «позитивную»:
– Да брось ты! Она же девчонка еще! Ну, если ты так боишься, хочешь, я сам поговорю с ней?
Лидия и впрямь немного остыла. Она махнула рукой и грустно сказала:
– Уж сделай доброе дело, изъяснись и успокой девочку! И не просто успокой, а встань перед ней на колени и извинись. Я прошу тебя Вилор. Я боюсь, честно говоря. И за себя, и за тебя тоже. Поверь мне, она готова на все. А вообще-то на ее месте я бы тебя убила, а не меня. Шучу. Ладно. Мне надо идти.
Лидия еще хотела добавить, что решилась порвать с Валерианом. Но, посмотрев на пьяные глаза Вилора, поняла это «не тот момент». Скрябина встала, и тяжело вздохнув, обняла Щукина. Тот, попытался ее поцеловать, но Лидия отстранилась. Она грустно улыбнулась, погладив Вилора по щеке, сказала:
– Мне надо идти…
– Ты за этим приходила?
– А ты, как думал? Конечно. Да. Мне нужно было посмотреть на твою реакцию. Сказать тебе, что б ты очнулся, наконец. Узнать, как у тебя дела. Вижу все плохо. Ты действительно… заводил себе молодую любовницу, которая собирается убить меня. Мой муж действительно тебе поставил палки в колеса. Но я хочу исправить ситуацию.
Но Щукин, подумал, она шутит, улыбнувшись, переспросил довольным тоном:
– Кстати насчет Парижа тебе надо подумать. Я не шутил. Я серьезно. Очень серьезно. И у тебя мало времени. От твоего ответа будет зависеть многое. Я жду.
Лидия ничего не ответила. Она повернулась и направилась к выходу. Вилор стоял и смотрел ей вслед. Он даже не попытался ее остановить. Дверь хлопнула как топор гильотины. Щукин поморщился.
Вилор поплелся в свой кабинет. Лениво плюхнулся в кресло и зажмурил глаза. Он долго сидел в тишине. Слушал, как тикают в углу часы. Было одиноко и противно.
Щукин тяжело вздыхал. Он пытался прислушиваться к монотонному шороху маятника. Ловил вялые звуки, напрягая слух, но это не успокаивало. Напротив, тревога и обида грызло сознание.
«Алкоголь, только алкоголь снимает, этот чертов груз. Алкоголиком становятся, не от того что хочется напиться, а от того, что хочется забыться. Какая глупая и убийственная философия! Эдакое оправдание собственной слабости. Или нет?! Или алкоголь – это действительно способ! Способ уйти и этого гнусного и противного мира, куда-то в параллель, забыться. Вот-вот оправдания слабого человека! Проще простого, напиться. Напиться или нет. Алкоголь может только спровоцировать. Наделать глупости пьяному проще. Этот чертов папаша, он, он как змей-искуситель прямо. Прямо как библейский персонаж, хм» – Вилор открыл глаза.
Он понял, что ему непременно сейчас нужно выпить. Коньяка или водки. Выпить! Щукин вскочил с кресла и осмотрелся по углам. Бутылка коньяка, словно диверсант торчала за письменным столом на полу. Вилор улыбнулся. Но шагнуть к ней не успел. Тревожный звонок нарушил тишину этого одиночества.
– Лидия. Она. Она пришла. Нет, я так и знал. Она не уйдет! – Вилор улыбнулся.
Ему вдруг стало приятно. Он нужен. Он нужен людям. Лидии… деду! Он нужен. Щукин радостно прошел к двери. Быстрым движением открыл замок. Скрип пропищал изменником.
В проеме двери стоял незнакомый человек. Мужчина на него смотрел внимательными и добрыми глазами. Гладкая кожа натянута на щеках. Слегка горбатый нос. Безупречно выбритый подбородок и щеки. На незнакомце надет большой нелепый плащ грязно-зеленого цвета. На ногах массивные ботинки с резной подошвой. Вилор внимательно осмотрел непрошеного гостя и удивленно спросил:
– Вам кого?
– Мне нужен Павел Сергеевич Клюфт? Я правильно попал?
Пауза, Щукин тяжело вздохнул и почему-то шире распахнул дверь, словно предлагая незнакомцу войти. Но тот не шелохнулся, ожидая ответа.
– Его нет, он, ушел. По делам. Вы из ЖЭКа, как я понимаю, инспектор что ли? По поводу переоформления? Так к нам уже приходили, я все документы подавал, – Вилор виновато улыбнулся. – Или из Энергонадзора?
– Нет, я не инспектор, я просто, просто его знакомый, – мужчина грустно кивнул головой.
Вилор вдруг стало жалко этого человека. Он неожиданно широко распахнул дверь и махнул рукой:
– Да вы проходите! Подождите! Придет скоро.
Мужчина шагнул решительно. Он не сомневался. Вилора смутило то, что непрошеный гость, не снял свою обувь и плащ, а так и прошел одетым, прямо на кухню. Он вел себя как-то вызывающе уверенно. Сел на табуретку и улыбнулся:
– Вы, я вижу, тут борщ варили? Его Павел Сергеевич варил? – и, не дожидаясь ответа, добавил. – Он всегда любил борщ. Борщ и сало.
– Да, но, – растерялся Вилор. – Быть может, вы есть хотите? Вы, тогда у нас руки мойте, садитесь, я вас угощу…
– О! Нет-нет! Я сыт! Сыт! И руки мыть не буду! Это я так, для разнообразия спросил, – мужчина обвел взглядом кухню.
Вилор стоял и не знал, как себя вести. Ему вдруг стало неловко в присутствии этого странно человека в плаще. Щукин покосился на початую бутылку водки у шкафчика. Ему стало стыдно.
– Вы, его родственник?
– Да, внук.
– Хм, похож и не похож, в тоже время…
– Хм, не понял, – Вилор переминался с ноги на ногу.
Он чувствовал себя школьником перед завучем. От внутреннего дискомфорта горели кончики ушей. Какая-то скованность мешала расслабиться и нормально говорить с этим человеком в грязно-зеленом плаще.
– Я вижу вы меня стесняетесь? Нет, не надо! Я могу уйти, если конечно вы себя совсем плохо чувствуете?!…
– Нет-нет, – Вилор отмахнулся. – Я просто. Вот, – он вновь покосился на бутылку водки.
– Ах! – гость поймал его взгляд. – Вы выпить хотите?! Так пейте! Но я вот не буду. Не пью. Вообще.
Вилор неожиданно шагнул к шкафчику. Он неловким движением налил себе водки и выпил. Вкус спиртного даже не почувствовал, словно в рюмке была обыкновенная вода. Но ему стало легче. Щукин улыбнулся, всплеснув руками, довольно сказал:
– Вы я вижу, давно знакомы с дедом? Я только вас не припомню, вы коллега по работе его? Или просто знакомый?
– Нет, я просто знакомый. Я не коллега. Я работаю в другой сфере. Если так выразится. А вы тоже журналист?
– С чего вы взяли? – опешил Вилор. – Почему журналист?
– Ну, как же, пошли по стопам деда, – незнакомец тяжело вздохнул и улыбнулся.
– Как? Вы что-то путаете, мой дед не был журналистом. Он работал экономистом. Снабженцем. Отправлял спецгрузы в Норильск.
Незнакомец рассмеялся. Он махнул рукой и как-то уверенно добавил:
– Нет, молодой человек, я-то уж точно знаю, ваш дед был журналистом.
Вилор обиделся. Он зло покосился на непрошеного гостя и буркнул:
– Уж извините! Это вы что-то путаете. Мой дед не когда не был журналистом. Я-то уж точно знаю,
Гость вдруг стал серьезным. Он внимательно посмотрел на Щукина и грустно добавил:
– Да? Может быть, может. Хотя я не уверен. Я ведь не видел его давно.
– Как давно? – миролюбиво спросил Вилор и налил себе еще водки.
– Ну, не знаю, несколько десятков лет. В общем, очень давно, – мужчина опять покосился на бутылку водки. – А вы значит сам-то не журналист?