Бизнес леди Империи

Глава 6. Сто стежков до славы

Платье привезли на следующий день в девять утра.

Не просто привезли — привезли в отдельной карете, запакованное в шёлковую простыню, перевязанное лентами. Вместе с платьем прибыл сундук: чёрный бархат (отличного качества, итальянский, Вера узнала ворс), серебряные нити (настоящее серебро, тонкое, мягкое), катушка шёлка в тон, пуговицы из чёрного агата и записка от княгини: «Работайте осторожно. Ткань дорогая. З.Ю.».

Вера развернула платье на столе в комнате для прислуги. Маша стояла рядом, грызла ноготь и мешала.

— Отойди, — сказала Вера спокойно. — Ты создаёшь вибрацию.

— Какую вибрацию? — не поняла Маша.

— Которую я не люблю.

Маша обиделась, но отошла.

Вера начала с того, что сняла мерки. Не с манекена — с платья. Она измеряла каждый шов, каждую вытачку, каждую складку. Ей нужно было понять, где именно мастера ошиблись.

Ошибка нашлась быстро. И она была глупой до слёз.

Лиф был скроен на женщину с узкой спиной и широкой грудью. Юбка — на женщину с широкими бёдрами. Княгиня Юсупова была пропорционально сложена — у неё не было ни узкой спины, ни широких бёдер. Поэтому платье и тянуло. Потому что лиф сидел на полтора сантиметра уже, чем нужно, а юбка — на два сантиметра шире.

«Идиоты, — подумала Вера с профессиональной злостью. — Как можно было не снять мерки с заказчицы? Сделали на глаз, по типовой выкройке. За такие деньги!»

Она взяла маленькие ножницы, которые Маша раздобыла у портнихи Шереметевой, и начала распарывать.

Распарывать чужую работу — это как читать чужое письмо. Ты видишь почерк мастера, его привычки, его ошибки. Этот портной, например, всегда делал слишком мелкие стежки — красиво, но непрактично. Тот, кто шил юбку, экономил нитки — стежки были редкими, кое-где уже начала расходиться строчка.

Вера работала медленно, почти медитативно. Кусочек за кусочком, стежок за стежком.

К обеду платье лежало на столе в виде отдельных деталей — лиф, юбка, рукава, турнюр (который она отложила в сторону и больше не трогала).

— Турнюр мы не используем, — сказала она Маше. — Отдай кому-нибудь на подушки.

— Ты с ума сошла? — ахнула горничная. — Княгиня велела перешить платье, а не выбрасывать половину!

— Княгиня велела сделать так, чтобы она выглядела великолепно, — сказала Вера. — Без турнюра она будет выглядеть великолепнее. Доверься.

Маша недоверчиво покачала головой, но спорить не стала.

Следующие два дня Вера почти не спала.

Она кроила новый лиф из старого шёлка — пришлось убирать лишние сантиметры, переделывать вытачки, заново прокладывать строчки. Бархат для юбки она резала с молитвой — один неверный взмах ножницами, и ткань испорчена. А заменить её нечем.

Вера работала при свечах. Маша приносила ей чай и сухари, ругалась, что она себя не жалеет, но смотрела на её руки с благоговением.

Потому что руки Веры творили чудо.

Бархат ложился идеальными складками. Шёлк блестел, как вода. Серебряные нити ложились в узор — растительный, плавный, как стебли полевых цветов. Вера вышивала вручную, без пялец, просто держа ткань на весу — так вышивали монахини в Средние века, и так никто не вышивал в девятнадцатом веке.

— Где ты научилась так вышивать? — спросила Маша на второй день, глядя, как Вера выводит серебряную нить в замысловатом завитке.

— Во сне, — ответила Вера, не поднимая глаз.

— Ты уже говорила про сны. Я не верю.

— Не веришь — не надо. Тебе главное, чтобы платье получилось красивым, верно?

— Верно.

— Тогда дай мне ещё чаю и не мешай.

На третье утро Вера закончила.

Она отошла от стола на три шага и посмотрела на платье, висящее на манекене.

Чёрный бархат юбки струился вниз, как ночная река. Тёмно-синий шёлк лифа мерцал в утреннем свете. Серебряная вышивка переливалась — цветы и листья, которые казались живыми. Рукава-жиго — широкие от плеча, узкие ниже — придавали силуэту лёгкость и изящество. Никакого турнюра. Только естественная линия спины, которую подчёркивал глубокий, но скромный вырез.

Платье было красивым. Не модным — красивым. Мода проходит, а красота остаётся.

— Маша, — сказала Вера. — Зови барыню. И посыльного к княгине. Платье готово.

Первое платье Катерины

Княгиня Юсупова приехала сама.

Не прислала горничную, не велела доставить платье к ней домой — приехала. В простом дорожном платье, без украшений, но с теми же тёмными глазами, которые видели насквозь.

Она вошла в комнату для прислуги (вошла! княгиня — в комнату для прислуги!), остановилась перед манекеном и замерла.

Молчала она долго. Целую минуту.

Потом сняла с себя перчатки. Потрогала бархат. Потрогала вышивку. Отошла на шаг. Вернулась. Посмотрела на Веру.

— Ты это сделала? — спросила она тихо.

— Я, ваше сиятельство.

— За три дня?

— За три дня.

Княгиня повернулась к Елизавете Павловне, которая стояла в дверях с любопытством на лице.

— Лиза, — сказала она. — Я хочу примерить. Прямо сейчас. Здесь.

Елизавета Павловна хлопнула в ладоши.

— Маша! Ксюша! Дуняша! — закричала она. — Раздеть княгиню!

Через десять минут Зинаида Николаевна Юсупова стояла перед зеркалом в платье, которое Вера перешила из парижского хлама.

Стояла и молчала.

Вера стояла позади, не дыша. Если княгиня сейчас скажет «снимите», если она поморщится, если она просто промолчит слишком долго — всё пропало.

Княгиня повернулась к зеркалу боком. Потом спиной. Потом снова лицом.

— Лиза, — сказала она. — Посмотри.

Елизавета Павловна подошла ближе. Посмотрела.

— Боже мой, — прошептала она. — Зина, ты в этом платье выглядишь на двадцать лет. И на сто тысяч.

Княгиня улыбнулась. Впервые за всё время.

— Катя, — сказала она, не оборачиваясь. — Подойди.

Вера подошла.

Княгиня смотрела на неё в зеркало — две пары глаз встретились: тёмные янтарные и серые, огромные, уставшие, но живые.

— Я не знаю, кто ты, — сказала княгиня. — Но ты — гений. Я скажу об этом всем. Ты будешь шить на меня. Только на меня. Поняла?

— Поняла, ваше сиятельство.

— И не называй меня вашим сиятельством. Для тебя я Зинаида Николаевна. Ты это заслужила.

Она сняла с пальца кольцо — маленький сапфир в серебряной оправе — и протянула Вере.

— Это задаток. Завтра пришлю сто рублей, как обещала. А это — чтобы ты не забыла, что даже княгини умеют быть благодарными.

Вера взяла кольцо. Оно было тёплым от княгининой руки.

— Спасибо, Зинаида Николаевна, — сказала она.

И впервые за три дня — улыбнулась

Глава 7. Слухи и сплетни

Следующие две недели Вера почти не видела улицы.

Она жила в комнате для прислуги в доме Шереметевой, ела вместе с горничными, спала по четыре часа в сутки и шила. Шила как одержимая. Потому что после того, как княгиня Юсупова появилась в её платье на званом вечере у графа Воронцова-Дашкова, телефон (в смысле — сарафанное радио) разрывался.

В имперской России не было телеграм-каналов и инстаграма. Но была молва. И молва работала быстрее любого интернета.

— Ты слышала? Юсупова в новом платье — все ахнули.

— Говорят, турнюра нет, а смотрится лучше, чем с турнюром.

— Кто шил? Парижанин? Нет, какая-то девка, сирота, у Шереметевой на кухне живёт.

— Не может быть. Сирота? И такое платье? Врёшь.

Не верили. Но приезжали смотреть.

Первой приехала графиня Орлова-Давыдова — женщина лет пятидесяти, грузная, с двойным подбородком и глазами-щёлочками. Она ворвалась в комнату для прислуги, не спросив разрешения, и уставилась на манекен, на котором висело новое платье — Вера как раз заканчивала его для Елизаветы Павловны.

— Это вы шили для княгини Юсуповой? — спросила графиня, не глядя на Веру.

— Я, ваше сиятельство.

— Покажите, что вы можете мне предложить.

Вера показала. Она достала эскизы — те, что рисовала по ночам при свечах. На них были платья, которых никто никогда не видел: вечерние туалеты с завышенной талией, дневные платья с асимметричной застёжкой, домашние пеньюары из мягкого шёлка, напоминающие те, что будут носить в двадцатых годах двадцатого века.

Графиня смотрела долго. Потом ткнула пальцем в один эскиз:

— Это мне. Через неделю. Синий бархат, отделка — горностай. Сделаете?

— Сделаю, — сказала Вера.

— Сколько?

— Сто пятьдесят рублей.

Графиня прищурилась:

— Дорого.

— Это дёшево, ваше сиятельство, — сказала Вера спокойно. — В Париже такое платье стоило бы пятьсот франков. Я делаю здесь и сейчас. И я делаю так, что ваша фигура будет выглядеть лучше, чем она выглядит на самом деле.

Графиня вспыхнула. Но не от гнева — от неожиданной похвалы.

— Хамка, — сказала она без злобы. — Но дело говоришь. Через неделю.

И уехала.

Через два дня приехала княгиня Голицына. Через три — баронесса Корф. Через пять — сама великая княгиня Мария Фёдоровна, супруга цесаревича, прислала свою камеристку с запиской: «Желаю видеть эскизы. Привезите во дворец».

Вера прочитала записку три раза, чтобы убедиться, что у неё не галлюцинации.

Великая княгиня. Будущая императрица. Жена наследника престола.

— Ты побледнела, — заметила Маша. — Боишься?

— Нет, — соврала Вера. — Я просто... не ожидала так быстро.

— Дурь ты, Катя, — усмехнулась Маша. — Ты сделала платье для Юсуповой, а Юсупова — это вход в любой дом Петербурга. Теперь тебе от ворот поворот не сделают. Даже во дворце.

Вера взяла себя в руки.

— Маша, помоги мне собрать эскизы. И найди что-нибудь приличное надеть. Во дворец в ситцевом платье не пустят.

Дворец великой княгини на Английской набережной был не самым большим в Петербурге, но самым изысканным. Вера знала это из книг по истории архитектуры, которые читала в прошлой жизни. Теперь она стояла у парадного входа, в платье, которое сшила себе сама за одну ночь — тёмно-серый шёлк, строгий, без украшений, но с идеальной посадкой. Единственной роскошью был маленький воротник из чёрного кружева, который Вера сделала из обрезков.

Она выглядела как скромная гувернантка или компаньонка. Не как нищенка. И это было главным.

Камеристка — сухая женщина в белом чепце — провела её через анфиладу комнат. Вера шла, не поднимая глаз, но краем зрения успевала заметить: лепнина на потолках, паркет из ценных пород дерева, картины в массивных рамах, китайские вазы ростом с человека.

«Здесь не принимают, — подумала Вера. — Здесь демонстрируют богатство. Каждая вещь в этом доме стоит больше, чем я заработаю за год».

Она не почувствовала зависти. Только холодную решимость.

«Всё это может стать моим. Не сейчас — потом. Не это — другое. Но я буду в этом мире. Я не останусь на кухне».

Великая княгиня Мария Фёдоровна принимала в Малиновой гостиной — небольшой комнате с шёлковыми обоями цвета пыльной розы.

Она была красива. Не той красотой, которая видна на портретах — живой, подвижной, с быстрыми глазами и улыбкой, которая появлялась и исчезала, как солнечный зайчик. Датская принцесса, ставшая русской великой княгиней, она сохранила лёгкий акцент и манеру держаться, которую в Петербурге называли «слишком свободной».

— Подойдите ближе, — сказала она, когда Вера остановилась у порога.

Вера подошла. Поклонилась — не в пол, как крестьянка, а лёгким наклоном головы, как учили в прошлой жизни на курсах этикета.

— Вы не похожи на сироту, — заметила великая княгиня. — У вас слишком прямая спина.

— Я учусь держать спину прямо, ваше императорское высочество, — сказала Вера. — Потому что сутулые плечи портят даже самое красивое платье.

Мария Фёдоровна усмехнулась.

— Зинаида сказала, что вы дерзкая. Я не поверила. Теперь вижу. — Она указала на стул. — Садитесь. Показывайте эскизы.

Вера разложила рисунки на столике. Великая княгиня смотрела молча, водя пальцем по линиям, как будто читала их, а не видела.

— Это платье, — она ткнула в один эскиз, — без корсета?

— С облегчённым корсетом, ваше высочество, — ответила Вера. — Я не против корсетов, они дают осанку. Но я против того, чтобы женщины не могли дышать. В этом платье можно будет танцевать весь вечер и не упасть в обморок.

— А это? — палец переместился на другой рисунок. — Рукава как у мужского сюртука?

— Да. Это мода из будущего, — сказала Вера и тут же прикусила язык.

— Из будущего? — великая княгиня подняла бровь.

— Я хотела сказать — из моей фантазии, — поправилась Вера. — Я не знаю, что будет модно через год. Но я знаю, что хотела бы носить сама.

Мария Фёдоровна смотрела на неё несколько секунд. Потом откинулась на спинку стула.

— Я закажу у вас три платья, — сказала она. — Вечернее, бальное и для верховой езды. Эскизы утвердим через неделю. Оплата — триста рублей за каждое. Вас это устраивает?

У Веры перехватило дыхание.

Девятьсот рублей. Это были огромные деньги. На них можно было снять комнату, купить ткани, нанять помощницу — и больше никогда не спать на соломенном тюфяке.

— Да, ваше императорское высочество, — сказала она как можно спокойнее. — Меня это устраивает.

— Хорошо. — Великая княгиня встала, давая понять, что аудиенция окончена. — Ваши эскизы я оставляю себе. Приходите через неделю.

Вера поклонилась и вышла.

На улице она прислонилась к холодной стене дома и закрыла глаза. Сердце колотилось как бешеное.

«Ты сделала это, — сказала она себе. — Ты получила заказ от будущей императрицы. Ты больше не нищенка».

Но спокойствие длилось недолго.

На следующий день к Шереметевой пришёл он.

Вера сидела на кухне, пила чай и перебирала нитки, когда Маша влетела бледная как полотно.

— Катя, там... там пришли, — зашептала она. — К барыне. Какой-то француз. Говорит, что ты воровка. Что ты украла его эскизы. Что он пожалуется полиции.

Вера поставила кружку.

— Француз? — переспросила она. — Портной?

— Да. Месье Леклер. У него мастерская на Невском. Он шьёт для половины Петербурга. И он говорит, что никогда не видел такого нахальства, чтобы какая-то дворовая девка перебивала у него заказы.

Вера встала.

— Маша, проведи меня к нему.

— Ты с ума сошла! Он тебя съест!

— Проведи, — повторила Вера. — И не бойся. Французов я не боюсь. Я с ними договоры подписывала, когда ты ещё в люльке качалась.

Она не уточнила, в какой именно жизни.

Месье Жан-Батист Леклер оказался мужчиной лет пятидесяти, с бакенбардами, лысиной и брюшком, которое он тщетно пытался скрыть дорогим жилетом. Он сидел в гостиной Шереметевой, пил коньяк и жестикулировал.

— C'est un scandale! — кричал он. — Эта девка, эта... оборванка... она украла мои идеи! Платье Юсуповой — это моя работа! Мои рукава «жиго»! Моя идея с бархатом!

— Месье Леклер, — сказала Вера, входя в гостиную без стука.

Он обернулся. Увидел её — худую, бледную, в сером платье — и скривился.

— Это вы? — спросил он по-французски. — Это вы та самая воровка?

— Я та самая, — ответила Вера на идеальном парижском французском, без единого акцента. — И я ничего у вас не воровала.

Леклер поперхнулся коньяком.

Он ожидал, что нищая девка будет мямлить на ломаном французском, едва связывая слова. А тут — беглое произношение, правильные интонации, парижское «r» гортанное, как у уроженца Монмартра.

— Откуда... — начал он.

— Оттуда же, откуда и мои эскизы, — перебила Вера. — Из головы. Ваши рукава «жиго»? Месье, рукава «жиго» носили ещё при дворе Наполеона Третьего. Это не ваше изобретение. Моя идея с бархатом? Бархат с шёлком комбинировали ещё мастера эпохи Возрождения. Не присваивайте себе то, что принадлежит всем.

Леклер побагровел.

— Как вы смеете! — закричал он. — Вы — никто! Вы — грязь под моими ботинками! Я буду писать императрице! Я добьюсь, чтобы вас выслали из Петербурга!

— Валяйте, — сказала Вера спокойно. — Только сначала подумайте: великая княгиня Мария Фёдоровна только что заказала у меня три платья. Юсупова носит моё платье. Орлова-Давыдова ждёт свою очередь. Если вы начнёте войну с девушкой, которая шьёт для будущей императрицы, кто, по-вашему, проиграет?

Леклер замолчал.

Он смотрел на Веру так, будто видел привидение. И, в каком-то смысле, он видел его — привидение женщины из другого времени, которая не боялась никого и ничего.

— Вы... вы пожалеете, — сказал он тихо, вставая. — В этом городе есть законы. И есть цеха. Мы не допустим, чтобы какая-то девка разрушала наш бизнес.

Он поклонился Шереметевой, которая всё это время молча наблюдала сцену, и вышел, громко хлопнув дверью.

Елизавета Павловна повернулась к Вере.

— Вы только что приобрели врага, Катя, — сказала она. — И не простого. Леклер — это целая сеть. У него связи в министерстве двора, у него покровители среди придворных. Он может вам навредить.

— Знаю, — кивнула Вера. — Но у меня есть кое-что, чего нет у него.

— И что же?

— Талант, — сказала Вера. — И знание того, что будет модно через десять лет. У него есть связи. У меня — будущее.

Елизавета Павловна покачала головой.

— Вы либо станете величайшим модельером России, — сказала она. — Либо умрёте в канаве. Третьего не дано.

— Меня устраивает, — сказала Вера.

И пошла обратно на кухню — шить.

Глава 8. Петербург закройщиц

Три недели спустя Вера сняла комнату.

Не ателье на Невском, не мастерскую в Гостином дворе — просто комнату в подвале доходного дома на Малой Морской. Сырую, с низким потолком, единственным окном под самым карнизом, выходящим в колодец двора. Но со своим входом — чёрным, с улицы, через железную дверь, которую можно было запереть на засов.

— Ты с ума сошла, — сказала Маша, когда Вера показала ей это помещение. — Здесь же крысы.

— Крыс мы переловим, — ответила Вера. — А за эту комнату я плачу пять рублей в месяц. Это дёшево.

— Дёшево — потому что здесь никто не хочет жить!

— А я не жить буду, — сказала Вера. — Я работать буду.

Она уже получила деньги от княгини Юсуповой и задаток от великой княгини. На руках у неё было двести тридцать рублей — целое состояние для бывшей нищенки. Вера потратила их с умом: три швейные машины (ручные, «Зингер», новенькие, с иголками и маслёнками), два манекена (один большой, для взрослых, один поменьше, для подростков — Вера планировала шить и на девочек-подростков, это была ниша, которую никто не занял), рулоны тканей — ситец, шёлк, бархат, несколько кусков кружева, купленных с рук у купца, который торговал бракованным товаром с фабрики.

Бракованный товар оказался не бракованным, а просто прошлогодним. Вера знала, что прошлогодний шёлк ничем не хуже нынешнего, если его правильно скроить.

— Ты колдунья, — сказала Маша, глядя, как Вера раскладывает ткани по полкам. — Откуда ты всё это знаешь?

— Книги читала, — отмахнулась Вера.

— Ты и читать-то, говорят, не умела, когда очнулась.

— Научилась, — Вера усмехнулась. — У меня память хорошая.

Маша покачала головой, но помогать не перестала. Она приходила каждый вечер после того, как Елизавета Павловна отпускала её по хозяйству, и сидела с Верой до полуночи — нарезала ткани, заметывала швы, училась шить на машинке.

— Ты быстро учишься, — заметила Вера как-то вечером.

— Ты хорошо учишь, — ответила Маша. — Я у других портних работала, они показывали — не понимала. А ты покажешь один раз — и как в голове вспыхивает.

Вера задумалась.

— Маша, а у тебя есть подруги? Такие же, как ты? Кому нужна работа?

— А то как же, — вздохнула Маша. — Весь Петербург полон девок, которые шьют за еду. У барыни моей, вон, судомойка есть, Палаша, — она из бывших портних, но её хозяин прогнал, когда она палец поранила и шить перестала быстро. Теперь посуду моет. А другая у меня есть знакомая, Акулина, — та вообще в ночлежке живёт, потому что шить умеет, а работу найти не может: все говорят, что она «не из цеха».

— Что значит «не из цеха»? — спросила Вера.

— А то и значит, — объяснила Маша. — В Петербурге есть Портновский цех. Если ты не в нём состоишь, ты не имеешь права шить на заказ. Тебя могут в полицию забрать, оштрафовать или вообще выслать из города. Месье Леклер, которого ты тогда выгнала, — он как раз старшина этого цеха. Поэтому он и злится. Ты работаешь без разрешения.

Вера помолчала.

— А как в этот цех вступают?

— Надо иметь рекомендации от двух мастеров, заплатить взнос — кажется, сто рублей — и сдать экзамен. Работу показать.

— Сто рублей?

— Да. Поэтому бедные и не могут. Дорого.

Вера поставила ножницы и посмотрела на Машу.

— Значит, — сказала она медленно, — цех — это способ, которым богатые портные не пускают бедных на рынок. Это не про качество. Это про деньги.

Маша пожала плечами:

— Наверное. Я не разбираюсь.

— А я разбираюсь, — сказала Вера. — Это называется картельный сговор. В моё время за такое сажали.

— В твоё время? — не поняла Маша.

— В моё время, когда я читала книги, — поправилась Вера. — Ладно. С цехом будем разбираться отдельно. А пока — зови своих подруг. Палашу и Акулину. И ещё кого знаешь. Мне нужны руки.

Палаша пришла на следующий день.

Она была невысокой, коренастой, с красными, обветренными руками и лицом, которое казалось старым, хотя ей было всего двадцать два. Правый указательный палец был кривым — сросся неправильно после того, как его зашили без кости.

— Я медленная теперь, — сказала она, пряча руку за спину. — Не возьмёте.

— Покажи, — сказала Вера.

Палаша нехотя протянула руку. Вера взяла её в свои, повертела, пощупала.

— Палец работает, — сказала она. — Ты не можешь делать тонкую работу — вышивку, бисер. Но ты можешь кроить. Для кроя нужна сила, а не точность. Кроить будешь.

Палаша заплакала.

— Меня никто не брал, — всхлипнула она. — Два года никто. Я думала, умру в судомойках.

— Не умрёшь, — сказала Вера сухо. — Будешь получать десять рублей в месяц плюс еда. Устроит?

— Устроит, — выдохнула Палаша.

Акулина пришла на следующий день.

Она была полной противоположностью Палаше — высокая, худая, с длинными пальцами пианистки и глазами, которые смотрели исподлобья. Она жила в ночлежке на Обводном канале и приходила пешком через весь город, потому что на конку не было денег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.