Эхо погибшего мира

– Откуда ты знал, что так можно? – спросил он, когда Эйдан замолчал. – Ты видел такое раньше?

Эйдан замялся. Сказать правду? Опасно. Не сказать? Чужак не похож на деревенского мужика, который поверит в «сам придумал».

– Я… много смотрел, – уклончиво ответил он. – И думал. Долго думал.

Чужак усмехнулся.

– Думал, значит. Это хорошо. Люди нынче мало думают. Больше верят тому, что им сказали деды.

Он порылся в висящей на поясе сумке и извлек оттуда небольшую, потрепанную книжицу.

– Это умеешь читать?

У Эйдана перехватило дыхание. Книга! Настоящая, не его тайный клад, а другая, которую ему показывают открыто. Он с трудом подавил желание выхватить ее из рук чужака.

– Немного, – осторожно сказал он. – Буквы знаю. Отец учил.

– Хороший отец, – кивнул чужак. – Редкое нынче умение. На, посмотри.

Он протянул книгу Эйдану. Тот взял ее дрожащими руками. Страницы были не из толстой бумаги, как у его книг, а из тонкого, почти прозрачного пергамента. Буквы были выведены от руки, неровно, но старательно. Эйдан пробежал глазами по строчкам. Это была летопись. История какого-то древнего рода.

– Понимаешь? – спросил чужак.

– Немного, – повторил Эйдан. – Тут про войну написано. И про город на холме.

– Верно, – чужак забрал книгу и спрятал обратно. – Ты смышленый парень. Такие мне нужны.

Отец насторожился.

– Это еще зачем? – спросил он, откладывая молот.

Чужак повернулся к нему.

– В Вольном Городе есть люди, которые собирают знания. Книги, чертежи, рассказы стариков. Мы платим тем, кто приносит нам что-то ценное. И берем к себе тех, кто умеет думать. Твой сын умеет. Я бы хотел, чтобы он приехал в город. Весной, когда дороги просохнут. Посмотрит, поучится. Если захочет – останется. Если нет – вернется. Никто его неволить не будет.

Отец молчал долго, очень долго. Эйдан смотрел то на него, то на чужака, и сердце его колотилось где-то в горле.

Вольный Город. Книги. Люди, которые собирают знания. Там, наверное, есть ответы на вопросы, которые мучили его годами. Там, наверное, есть такие же, как он – те, кто хочет понять, а не просто верить.

– Подумайте, – сказал чужак, видя колебания отца. – Я пробуду здесь еще два дня, ищу тот камень. Если решите – найдете меня у старосты.

Он кивнул на прощание и вышел, оставив после себя запах дорогой кожи и чего-то неуловимого, чужого.

В кузнице повисла тишина, нарушаемая только шипением углей.

– Не пущу, – сказал отец наконец. Голос его звучал глухо. – Мать убьет меня, если с тобой что случится.

– Отец… – начал Эйдан.

– Я сказал – нет.

Эйдан замолчал, но в голове его уже роились мысли. Вольный Город. Он никогда не был дальше соседней деревни. А тут целый город, да еще Вольный, о котором ходили легенды. Говорили, что там нет ни князя, ни старосты, что всем заправляют купцы и мастера. Что там можно купить книги, железо, диковинные инструменты. Что там живут люди, которые умеют делать такие вещи, о каких в Луговой и не слыхивали.

Он должен туда попасть. Должен.

Но как переубедить отца?

Два дня Эйдан ходил сам не свой. Он плохо ел, плохо спал, и все время косился на дом старосты, где остановился чужак. Отец делал вид, что ничего не замечает, но мать смотрела с тревогой.

На третий день, когда чужак уже собрался уезжать, Эйдан не выдержал. Он дождался, когда отец уйдет в кузницу, и побежал к дому старосты.

Чужак сидел на крыльце, чистя своего кинжала. Увидев запыхавшегося Эйдана, он усмехнулся.

– Отец не отпускает?

Эйдан кивнул, переводя дух.

– Я так и думал. Что ж, жаль. Ты мне показался смышленым.

– Я сам приду, – выпалил Эйдан. – Весной. Когда снег сойдет. Я знаю дорогу на юг, мне отец рассказывал.

Чужак посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

– Знаешь, парень, – сказал он наконец. – В твоем возрасте упрямство – это или глупость, или дар. Пока не поймешь, что из этого твое, береги его.

Он достал из сумки небольшой, сложенный в несколько раз лист пергамента.

– Здесь карта. Примерная, но до Вольного Города дойдешь. И вот еще…

Он протянул Эйдану медную монету с выбитым на ней странным знаком – круг с тремя расходящимися лучами.

– Если дойдешь, спроси лавку «Три луча». Покажешь это. Меня зовут мастер Альдо. Запомнишь?

– Мастер Альдо, – повторил Эйдан, сжимая монету в кулаке так, что она впилась в ладонь.

– А теперь беги, – сказал чужак. – И помни: путь на юг долог и опасен. Но если уж решил – иди до конца.

Эйдан кивнул и, сунув монету и карту за пазуху, побежал обратно, оглядываясь, не видит ли кто.

Он не знал, что за ним следили.

Из-за угла дома старосты вышел старший сын, тот самый детина с кулаками-молотами. Он видел, как Эйдан разговаривал с чужим, как тот что-то передал ему. Видел и монету.

И ухмыльнулся.

Вечером, когда семья сидела за ужином, в дверь постучали. На пороге стоял старший сын старосты, а за его спиной маячил сам староста.

– Добрый вечер, кузнец, – сказал староста, проходя в дом без приглашения. – Разговор есть. О твоем сыне.

Отец нахмурился, мать побледнела.

– А что случилось?

– Слухи ходят, – староста говорил медленно, веско. – Что твой парень с чужим знается. Что тот ему что-то передал. Монету, говорят, какую-то особенную. С колдовским знаком.

Эйдан похолодел. Монета жгла карман.

– Ничего я не передавал, – начал он, но отец жестом остановил его.

– Мой сын ни с кем не знается, – твердо сказал кузнец. – А если у тебя, староста, есть дело – говори прямо, без обиняков.

Староста помялся.

– Дело такое. Чужак этот – он не простой писец. Люди говорят, он из тех, кто старых богов ищет. Из еретиков. Которые в древние книги верят, а не в святых отцов. Если твой сын с ним водится…

– Не водится, – отрезал отец. – А если у тебя есть доказательства – показывай. Нет – убирайся.

Староста сверкнул глазами, но спорить не решился. Кузнеца в деревне уважали и побаивались.

– Ладно, – буркнул он. – Но я за вами присмотрю. И за твоим выродком тоже.

Когда они ушли, в доме повисла тяжелая тишина. Мать тихо всхлипывала, закрыв лицо руками. Отец молчал, глядя в стену.

– Отдай, – сказал он наконец.

– Что? – Эйдан сделал вид, что не понимает.

– Монету. И бумаги, что он тебе дал. Отдай.

Эйдан колебался лишь секунду. Он вытащил из-за пазухи карту и монету и положил на стол.

Отец взял их, повертел в руках, потом, не говоря ни слова, подошел к печи и бросил в огонь.

Эйдан вскрикнул, рванулся вперед, но было поздно. Пергамент вспыхнул ярким пламенем, монета упала в угли.

– Все, – сказал отец. – Забудь. И думать забудь. Здесь твой дом. Здесь твоя жизнь. А туда… туда дорога заказана.

Эйдан стоял, глядя на догорающие угли, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не надежда даже – часть его самого. Та самая, что тянулась к знаниям, к пониманию, к свету.

Мать подошла, обняла его, но он не чувствовал тепла.

Он смотрел на огонь и молчал.

А в голове его, вопреки всему, уже выстраивался новый план.

Глава 4. Угли тлеют

Огонь в печи давно погас, но Эйдан все еще смотрел на почерневшие угли, в которые отец швырнул его будущее. Мать ушла в другую комнату, всхлипывая и шепча молитвы. Отец сидел за столом, тяжело опершись на него локтями, и молчал.

– Ты не понимаешь, – тихо сказал Эйдан, не оборачиваясь.

– Понимаю, – голос отца звучал глухо, устало. – Лучше, чем ты думаешь. Я тоже был молодым. Тоже хотел уйти. Посмотреть мир, узнать что-то новое. Мой отец… твой дед… он меня не пустил. Я злился. Долго злился. А потом понял: он прав. Мир снаружи жесток. Там люди убивают за то, что ты знаешь буквы. Там сжигают на кострах тех, кто читает старые книги.

– Но мастер Альдо…

– Мастер Альдо уедет и забудет о тебе через месяц, – перебил отец. – А мы останемся здесь. С тобой или без тебя. И если с тобой что-то случится… – он запнулся, голос его дрогнул. – Ты наша кровь. Наша плоть. Мы не отдадим тебя чужакам.

Эйдан наконец повернулся. Он смотрел на отца – огромного, сильного человека, который не боялся ни молота, ни огня, ни разбойников на большой дороге – и видел в его глазах страх. Не за себя. За него, за Эйдана.

– Я не хочу умирать, – сказал Эйдан. – Я хочу понять.

– Что понять? – отец встал, подошел к сыну, положил тяжелую руку ему на плечо. – Как устроен мир? Зачем? Он и так устроен. Солнце встает по утрам, дождь поливает поля, зима сменяет лето. Так было всегда и так будет. А те знания, что ты ищешь… они убили тех, кто их создал. Посмотри вокруг. Руины. Пустоши. Мертвые города. Они слишком много знали и не смогли уберечь себя. Ты хочешь той же участи?

Эйдан молчал. Он думал о книгах, спрятанных под половицей. О формулах, которые он не понимал до конца, но чувствовал их красоту и стройность. О картинках с изображением планет, летящих в бесконечной черноте. В словах отца была своя правда, горькая и тяжелая, как наковальня. Но была и другая правда – та, что жила в нем самом.

– Я не хочу умирать, – повторил он. – Но и жить, не понимая… это как быть слепым. Ты видишь мир, но не знаешь, что за ним.

Отец вздохнул. Этот разговор вымотал его сильнее, чем день тяжелой ковки.

– Спать иди, – сказал он. – Завтра много работы.

Эйдан кивнул и поплелся в свою каморку. Но не спать. Он сел на край лежанки и долго смотрел на половицу, под которой лежало его сокровище.

Отец сжег карту и монету. Но он не знал о книгах. И Эйдан поклялся себе, что не узнает никогда.

Весна пришла в Луговую, как всегда, неожиданно. Снег растаял за неделю, превратив дороги в непролазное месиво, а потом земля просохла, зазеленела молодая трава, и воздух наполнился терпким запахом пробуждения.

Эйдан работал в кузнице от зари до зари. Отец, словно пытаясь выбить из него дурные мысли, нагружал работой до изнеможения. Эйдан не сопротивлялся. Физическая усталость притупляла тоску, но не убивала ее. Каждый вечер, падая на лежанку, он мысленно возвращался к своему плану.

Вольный Город был где-то на юге. Карту он запомнил. Каждую линию, каждую отметину. Его память, цепкая, как репей, запечатлела всё. Он не знал точного расстояния, но понимал: это несколько дней пути. Может, неделя. Пешком – дольше.

Деньги? У него не было ничего, кроме медяков, что иногда перепадали от отца за мелкую работу. На дорогу не хватит. Значит, нужно идти пешком, питаться тем, что даст лес и поле. Рискованно, но возможно.

Самое главное – уйти так, чтобы не хватились раньше времени. Отец, если узнает, догонит и притащит обратно. Мать будет плакать. Староста, возможно, обрадуется – одним еретиком меньше.

Эйдан ждал подходящего момента.

Он наступил в середине весны, когда в деревню пришли вести, взбудоражившие всех. На юге, говорили, неспокойно. Какие-то отряды жгут деревни, ищут что-то. Кто говорит – разбойники, кто – люди Вольного Города, которые воюют с соседним княжеством. Правды никто не знал, но мужики собрали ополчение, староста распорядился выставить дозоры.

Отец ушел в дозор на три дня.

Эйдан понял: это шанс.

Матери он сказал, что пойдет в лес, проверить силки, которые поставил на прошлой неделе. Она не заподозрила ничего – он часто уходил в лес, собирал травы, которые, как он вычитал в книгах, могли помочь при болезнях.

Вместо силков он взял узелок с едой, отцовский нож, который стащил тайком (потом вернет, если вернется), и самое главное – книги. Две из трех. Третью, самую потрепанную, с картинками, он оставил. Если найдут – это будет уликой. Да и тяжелая она, лишний груз.

Он шел на юг по едва заметной тропе, которую когда-то показывал ему отец. Лес встретил его прохладой и птичьим гомоном. Сердце колотилось где-то в горле, но ноги несли вперед, словно сами знали дорогу.

Эйдан уходил из дома. В неизвестность. В опасность. Туда, где, может быть, его ждала смерть.

Но он шел.

Потому что не идти было нельзя.

Первый день прошел на удивление спокойно. Тропа привела его к небольшому ручью, где он напился и перекусил краюхой хлеба. К вечеру лес поредел, сменившись холмистой равниной, поросшей кустарником. Вдали виднелись огоньки какой-то деревни.