Гордый Книга 3 Варяжский узел

ГЛАВА 1. «Куда пошлют, там и Родина»

Москва. Кремль. 25 марта 1944 года (вечер того же дня, когда «Гордый» вернулся в Полярный)

Сталин не курил. Это было дурным знаком.

В кабинете Верховного, пропахшем табаком и кожей, повисла неестественная тишина. Василевский замер у карты, Кузнецов стоял по струнке, даже Берия, который обычно позволял себе тереть пенсне, сидел неподвижно, как изваяние. Фомин, вызванный в Москву прямо с пирса, ещё чувствовал на губах привкус крови и солярки, но стоял прямо, не позволяя усталости взять верх.

«Тирпиц» утонул сегодня утром. А уже к вечеру его, наскоро переодетого в свежий китель, везли через всю страну на военном Ли-2. Это пахло не наградой. Это пахло бедой.

— Товарищ Сталин, — Фомин сделал полшага вперёд, когда молчание стало невыносимым. — «Гордый» после боя требует ремонта. Экипаж измотан. Если это парад по случаю потопления линкора, разрешите попросить отсрочку.

Сталин медленно повернул голову. Его взгляд — тяжёлый, гипнотический — упёрся в Фомина, но привычной льдинки в нём не было. Было что-то другое. Расчёт. Холодный, до скрежета зубовного, расчёт игрока, который видит ходы на десять шагов вперёд.

— Фомин, — голос Сталина был хрипловатым, с грузинским акцентом, который он почти не скрывал в узком кругу. — Вы говорите — ремонт. Экипаж, говорите, измотан. А я вам скажу так: пока вы топили одного жирного немца, другие немцы взяли на прицел тысячи наших солдат. «Тирпиц» был прошлым. Я хочу, чтобы вы позаботились о будущем.

Он поднялся, опираясь на трубку, и прошёлся к карте Прибалтики. Фомин понял всё раньше, чем Сталин начал говорить.

— Балтика, — сказал Верховный, ткнув мундштуком в Финский залив. — Вы знаете, что такое Балтика, генерал-майор? Это гнилое болото войны. Там каждый корабль — на ладони у немецких батарей. Там нельзя развернуться. Там умирают героями, но не побеждают.

— Знаю, — ответил Фомин. — В моём времени там стоял Балтийский флот. Самая нервная служба. Каждые пятнадцать минут — ложное срабатывание радара.

— В вашем времени, — Сталин невесело усмехнулся. — А здесь нет времени. Здесь только даты. И дата сегодня такая: немцы испытывают в Пиллау ракеты, которые могут разнести любой наш корабль за горизонтом. Ваш «Шторм» их не достанет. Их авиация — догонит. И ваша «Буря» захлебнётся.

Василевский, воспользовавшись паузой, вставил:

— Hs 293, товарищ Сталин. Управляемая планирующая бомба. Немцы перебрасывают их под Кёнигсберг. Цель — сорвать подготовку к Выборгской операции. Мы теряем контроль над заливом.

Сталин поднял руку, заставляя маршала замолчать.

— Фомин, — он посмотрел прямо в глаза. — Я перебрасываю вас на Балтику. Не потому, что у меня нет других адмиралов. Потому что вы — единственный, кто видел будущее и выжил. Ваш корабль не должны видеть радары. Ваши пушки должны сбивать эти ракеты. А ваши люди… — он запнулся, что было редкостью. — Ваши люди должны научить наших балтийцев не бояться смерти. Потому что на Балтике смерти больше, чем воды.

Фомин молчал. Мысленно он уже прокладывал курс: Белое море — Онежское озеро — Ладога — Нева. Восемьсот миль по рекам и каналам, где глубина меньше трёх метров, а любой мост может снести мачты. Безумие. Но привычное безумие.

— Боится только тот, кто не знает, за что умирает, — сказал он наконец. — Мои люди знают.

— Хорошо, — Сталин кивнул, и в его глазах на секунду мелькнуло уважение. — Тогда готовьтесь. Кузнецов даст вам карты Балтийского мелководья. Берия обеспечит связь с агентурой в Пиллау. А вы, — он сделал ударение на последнем слове, — вы выйдете в море через неделю. Ремонтируйте свой «Гордый» на ходу. В Кронштадте ваши инженеры получат всё, что просят.

Он вернулся к столу, взял в руки какую-то папку — красную, с грифом «Совершенно секретно. Лично» — и протянул Фомину.

— Здесь приказ о вашем новом назначении. И здесь, — он постучал по корочке, — опись того, что немцы прячут в Пиллау. Изучите в самолёте.

Фомин взял папку, козырнул. На пороге кабинета он обернулся.

— Товарищ Сталин. А если мы не успеем? Если ракеты немцев разнесут Кронштадт до нашего прихода?

Сталин раскурил потухшую трубку, выпустил облако дыма к потолку.

— Тогда, Фомин, вы будете воевать на том берегу. В пехоте. С винтовкой. Ведь вы, кажется, умеете всё?

Вопрос повис в воздухе. Фомин не нашёлся с ответом, лишь кивнул и вышел в коридор, где его уже ждал адъютант с билетом на рейсовый «Дуглас» до Мурманска. В кармане лежала тяжёлая звезда Героя. На сердце — тяжесть новой войны.

06:00. 1 апреля 1944 года. Полярный. Пирс.

«Гордый» стоял у причала, облепленный рабочими, как муравейник. Кац, не спавший третьи сутки, лично проверял крепления глубинных бомб для Балтийского мелководья — там, где глубина едва достигала 15 метров, обычная торпеда воткнулась бы в ил, как спичка.

Фомин собрал экипаж на корме, у временного мемориала с шевронами погибших. Ковальчука, Савельева, Алика (ещё живого, но уже приговорённого судьбой в этой книге), Корсакова. Всех, кто ушёл на дно вместе с врагом или раньше.

— Товарищи моряки, — голос Фомина был сухим, командирским. — Нам приказано идти на Балтику. Там нет просторов Баренцева моря. Там каждый кабельтов — под прицелом. Но там гибнут наши корабли. Там немцы испытывают оружие, против которого мы бессильны.

Он обвёл взглядом строй. Морозов — с костылём, но без кашля. Журавлёв — с перевязанной головой (контузия). Кривошеин — синяки на лице после того, как заклинило податчик. Вершинина — бледная, как полотно, но с твёрдым взглядом. Алик — белые пятна на висках от постоянного ношения наушников.

— Наше оружие — не калибр. Наше оружие — хитрость. Мы будем делать вид, что мы — слабые. Мы будем притворяться мёртвыми. Мы будем бить тогда, когда нас уже похоронят. Потому что другого способа выжить на Балтике нет.

— А если не выживем? — спросил кто-то из молодых, кого Фомин не запомнил по имени.

— Тогда умрём так, чтобы в 2035 году на парадах в честь Дня Победы носили наши портреты, — ответил Фомин, и в этой простоте ответа матросы вдруг услышали то, чего не слышали никогда: не приказ, а исповедь.

Он отпустил строй и подошёл к Кацу, который возился с новой системой — радиопеленгатором помех, скопированным с трофейных немецких установок.

— Семён Ильич, сколько нам ещё стоять у пирса?

— Трое суток, товарищ генерал-майор, — ответил инженер, вытирая руки промасленной ветошью. — Меньше нельзя. Германиевые диоды для новой системы мы наскребли по всей Мурманской области. Работают, собаки, как наши лампы, но стабильнее. Я на «Купол» повесил блокировку от акустических мин — если уловят определённую частоту, система сама скорректирует ход.

— Акустические мины? — Фомин нахмурился. — Откуда данные?

— Немцы применили их у Ладоги, когда вы гнали конвой, — Кац понизил голос. — Транспорт «Нева» подорвался не на обычной мине. Шум винтов. «Купол» зафиксировал спектрограмму. Я дал обработать её новому нашему… э-э… коллеге, — он кивнул на человека в гражданском, который стоял у станка для проточки стволов.

Человек обернулся. Фомин узнал его. Тот самый пленный инженер из Варангер-фьорда, которого «Альфа» помог захватить. Фамилию Фомин не запомнил — какая-то сложная немецкая, начиналась на «Фон» или «Фор». Но глаза у него были умные, и пальцы не дрожали. Не как у пленного. Как у человека, которому дали второй шанс.

— Рудольф, — представился он, вытирая руки. — Гражданский инженер. Я не нацист, герр генерал. Я хочу домой. А чтобы домой — нужно, чтобы война кончилась. А чтобы она кончилась быстрее — нужно, чтобы вы получили эти ваши… — он запнулся, подбирая слово, — …ваши чипы из будущего. Но у меня нет чипов. У меня есть знания акустики. И я скажу вам: немецкая мина ТМА-32 реагирует на частоту вращения ваших турбин. Если вы смените режим работы, я дам вам окно в пятнадцать герц, где мина не сработает.

Кац смотрел на Рудольфа как на ожившее чудо.

— Он гений, Макар Палыч, — выдохнул инженер. — Я сам бы до этого дошёл через месяц.

— А у нас нет месяца, — напомнил Фомин. — Рудольф, вы идёте с нами. Как гражданский специалист. В случае боя — в трюм, и не высовываться. Даю слово командира, что вы вернётесь домой живым.

— Слово командира из будущего? — усмехнулся немец. — Звучит как сказка. Но я верю. Потому что если вы — из будущего, то там моя родина проиграла эту войну. И я хочу понять, почему. Может быть, увидев вас в бою, я пойму.

23:00. Кронштадт. Штаб Балтийского флота.

Пока «Гордый» готовился к переходу, в Кронштадте уже знали о прибытии «корабля-призрака». Слухи по флоту расползались быстрее радиограмм. Балтийцы, измотанные обороной Ленинграда, потерявшие сотни кораблей в минно-артиллерийских позициях, ждали чуда. Но ждали со злостью, с недоверием. «Северный корабль», «сталинская игрушка», «генерал-майор на сторожевике» — так перешёптывались офицеры в кают-компаниях.

Контр-адмирал Владимир Петрович Дрозд (командующий эскадрой Балтийского флота) встретил новость о прибытии «Гордого» без энтузиазма.

— Головко прислал нам проблем, — сказал он своему начальнику штаба, глядя на радиограмму. — Корабль с секретной установкой, экипаж из будущего, командир — Герой, который не знает Балтики. Что нам с ним делать? Пристрелить к стенке и забыть?

— Он потопил «Тирпица», товарищ контр-адмирал, — осторожно заметил штабист.

— «Тирпиц» — это океан, — отмахнулся Дрозд. — А у нас тут — болото. Здесь он сядет на мель на третьем кабельтове. И его «Купол» сдохнет от радиочастот нашего Кронштадта. У нас каждый фонарь фонит на всех диапазонах.

Но приказ из Москвы был железным: «Гордому» обеспечить базирование, ремонтные мощности, личный состав для изучения технологий.

Дрозд, подумав, нацарапал на клочке бумаги:

«Фомину. Ждём через пять суток. Кронштадт, пирс № 7. Ваш сектор — острова Сескар и Гогланд. Держитесь подальше от моего штаба. Дрозд».

Он не подписал «с уважением». Он вообще не привык уважать тех, кто не нюхал балтийского пороха.

Но Фомин ещё не знал об этом.

Он стоял на мостике «Гордого», вглядываясь в туман над Белым морем. Корабль готовился к переходу внутренними водами — опасному, полному неожиданностей. Канал имени Сталина (ныне Беломорско-Балтийский) был мелким, извилистым, и любой обрыв шлюза мог превратить «Гордого» в груду металла на гранитных плитах.

— Скорость — пять узлов, — приказал он Журавлёву. — Вахта — усиленная. Кац, смотреть за осадкой. Если начнём цеплять дно — стоп-машина и доклад.

Кац кивнул, и на его лице не было улыбки. Он знал то, чего не знал никто: балтийский поход мог стать последним для «Гордого». Не из-за немцев. Из-за глупости. Из-за того, что в 1944 году ни одна карта глубин не соответствовала реальности.

А в ставке Гитлера, в Растенбурге, тем временем открывали красную папку с пометкой «Операция «Адлерйегер». Час охоты начинался.

Глава 2. «Эшелон на запад»

04:00. 3 апреля 1944 года. Беломорско-Балтийский канал. Шлюз № 9.

«Гордый» вошёл в канал затемно, когда звёзды ещё не погасли, а туман над водой стоял такой плотный, что с мостика не видели носового орудия. Фомин не рискнул включать «Купол-2» — слишком много металла вокруг, каждый шлюзовой затвор давал ложное отражение. Шли на глаз. На старые карты. На доверие лоцману — седому капитану дальнего плавания, которого посадили на борт в Беломорске.

Лоцмана звали Ефрем Ильич Ступин. Ему было под семьдесят, он помнил ещё царскую флотилию на Белом море, ходил на деревянных клиперах вокруг Скандинавии. Немцы для него были «фрицами», большевики — «товарищами», а канал имени Сталина — «рукотворной жилой, которая кормит хлебом». Когда он увидел «Гордый», то долго молчал, потом спросил у Фомина:

— Это чего, подводная лодка? Больно гладкая.

— Сторожевик, — ответил Фомин.

— А чего без мачт? — не унимался старик. — И без дыма? У тебя, товарищ генерал, турки, что ли, какие? Слыхал я, турки бывают бездымные, но чтоб на корабле — впервой.

— Ефрем Ильич, — Фомин устало вздохнул. — Ведите канал. Отвечаете головой.

Ступин головой отвечать не боялся — он уже тридцать лет отвечал за каждую проведённую посудину. Сплюнул за борт, перекрестился мелко-мелко и скомандовал:

— Малый вперёд. Право руля пять. Держись левой гранитной стенки, там намыло. Правую не бери — коряги.

04:30. Шлюзование.

Канал был узким — в самом опасном месте ширина не превышала сорока метров. «Гордый» со своей угловатой надстройкой едва вписывался в створ шлюза. Справа и слева — гранитные стены, чёрные от времени, покрытые мхом и копотью. Сверху — заснеженные сосны, редкие, корявые, прижатые северным ветром к земле.

Кац стоял у пульта контроля осадки, вцепившись в поручни. Рядом — Рудольф, немецкий инженер, который впервые видел канал не с воздуха, а изнутри.

— Грандиозно, — сказал Рудольф, рассматривая шлюзовые ворота. — Мы, немцы, построили Зигфрид-линию. Но это… это другой масштаб. Кто это строил?

— Зеки, — коротко ответил Кац. — Заключённые. Беломорканал строили руками каторжан. Погибли тысячи.

Рудольф побледнел.

— В моей стране такие проекты делали военнопленные. Тоже умирали.

— И у нас умирали, — Кац не стал скрывать. — Война, Рудольф. И стройка. Разницы нет, кто умирает — главное, чтобы результат был.

— А результат есть? — спросил немец, кивнув на стены канала.

— Есть, — ответил Фомин, подходя к ним. — Мы прошли. Значит, есть.

06:00. Сегозеро. Разговор на ходу.

Когда «Гордый» вышел из последнего шлюза и оказался в акватории Сегозера, Фомин разрешил прибавить ход до восьми узлов. Туман рассеялся, открыв серую гладь воды и низкие, скалистые берега, покрытые редким лесом.

Он стоял на мостике, пил остывший чай и смотрел на карту. Журавлёв, сменившийся с вахты, стоял рядом.

— Родион, — спросил Фомин, не оборачиваясь. — Как думаешь, зачем нас на Балтику послали? Реально зачем?

Журавлёв замялся.

— Ракеты немецкие, Макар Палыч. Вы слышали, что говорил Сталин.

— Не только, — Фомин отставил чашку. — Он мог послать туда авиацию. Мог дать задание подводникам. Он послал нас. Потому что мы — единственные, кто может выжить на Балтике. Но мы там ещё не воевали. А он знает, что мы не воевали. Значит… — он запнулся, подбирая слова.

— …значит, он хочет от нас не подвига, — закончил Журавлёв. — Он хочет от нас смерти?

— Нет, — Фомин покачал головой. — Он хочет, чтобы мы научили их воевать. Своей смертью. Своей кровью. Показали пример.

Журавлёв помолчал.

— Дорогой способ обучения.

— Другого нет, — ответил Фомин.

09:00. Над Ладогой — «Юнкерс».

Переход через Ладожское озеро был самым опасным участком маршрута. Немцы контролировали почти всё побережье, и их авиация патрулировала водную гладь каждый день, охотясь за баржами с продовольствием для блокадного Ленинграда.

Алик, который всё ещё нёс вахту связиста (вопреки трагическому будущему, которое автор запланировал ранее), поднял руку в 09:15.

— Товарищ генерал-майор, воздух! Одиночный «Юнкерс» Ju-88. Высота три тысячи. Курс пересекающий. Через пять минут будет над нами.

— Засёк нас? — спросил Фомин.

— Не уверен. Он идёт без смены курса. Может, случайно.

— «Бури» к бою, — приказал Фомин. — Но не стрелять без команды. Пусть пройдёт.

«Юнкерс» прошёл в полукилометре от «Гордого», даже не довернув. Немецкий лётчик смотрел на воду, но в тумане принял угловатый силуэт корабля за баржу или плавучий кран. Не сбросил бомбы. Ушёл на запад.

— Пронесло, — выдохнул Кривошеин, который стоял у «Шторма».

— Не пронесло, — ответил Алик, вслушиваясь в эфир. — Он передал по рации: «Вижу неопознанную цель на южном курсе. Предположительно — крупная баржа». Его запеленговали. Через час с аэродрома в Тихвине вылетят разведчики.

— Час — это много, — сказал Фомин. — Родион, прибавь до двенадцати узлов. Нам нужно уйти под прикрытие береговых батарей Кобоны.

— Но там мелко, Макар Палыч! Осадка не позволит.

— Позволит, — отрезал Фомин. — Мы пройдём там, где не ходят. Потому что у нас нет выбора.

11:00. Кобона. Береговые батареи.

«Гордый» подошёл к Кобоне — маленькой деревне на восточном берегу Ладоги, где держала оборону 48-я отдельная береговая батарея. Комендант — капитан-лейтенант Григорий Григорьевич Шаповалов, седой, с нашивкой за три ранения, вышел на пирс встречать «Гордого».

Корабль встал на якорь в двухстах метрах от берега — ближе нельзя, под килем песок.

— Товарищ генерал-майор, — Шаповалов козырнул, когда Фомин спустился в шлюпку и причалил к деревянному настилу. — Слыхали про вас. Северный флот гордится. А у нас тут не гордятся. У нас тут воюют.

— Я не горжусь, капитан-лейтенант, — ответил Фомин, пожимая ему руку. — Я делаю дело. У вас есть горючее? Нам нужно дозаправиться перед выходом в Неву.

— Есть, — Шаповалов кивнул. — Трофейное, немецкое, из сбитых «Юнкерсов». Смесь бензина с соляркой, но ваши турбины, говорят, всё едят.

— Всё едят, — усмехнулся Фомин. — Спасибо.

— Не благодарите, — Шаповалов отвернулся. — Лучше скажите: правда, что вы из будущего?

Фомин посмотрел на него. На его выцветшие глаза, на седые виски, на орден Красной Звезды на засаленном кителе.

— Правда, — сказал он.

— И что там, в будущем? — спросил старый капитан-лейтенант. — Немцев победили?

— Победили, — ответил Фомин. — В сорок пятом.

— А Ленинград уцелел?

— Уцелел. Его назовут городом-героем. А вас, если выживете, наградят медалью «За оборону Ленинграда».

Шаповалов отвернулся, чтобы скрыть слёзы.

— Мне медаль не нужна, — сказал он хрипло. — Мне бы хлеба. И чтобы дети не умирали.

— С этим сложнее, — Фомин положил руку ему на плечо. — Но мы работаем.

13:00. Растенбург, Восточная Пруссия. Ставка «Вольфшанце».

Гитлер не спал уже вторые сутки. Дозатор вкалывал амфетамины каждые четыре часа, и к середине дня фюрер находился в состоянии нервного возбуждения, граничащего с безумием. Он стоял у карты Балтийского моря и водил по ней указкой, словно дирижёрской палочкой.

В бункере собрались: гросс-адмирал Дёниц, рейхсминистр Шпеер, генерал-полковник Йодль и невысокий, жилистый человек в форме капитана цур зее, с лицом, изрезанным шрамами от дуэли. Это был фрегаттен-капитан Рольф Венде — командир 6-й флотилии эсминцев, один из немногих немецких моряков, кто имел опыт охоты на советские корабли в шхерах.

— Венде, — Гитлер повернулся к нему. — Вы прочитали донесение о русском «корабле-призраке»?

— Так точно, мой фюрер, — голос Венде был тихим, вкрадчивым, как у человека, привыкшего говорить шёпотом даже в атаке. — Я изучил его тактику. Он силён в открытом море. Там у него есть пространство для манёвра. Его радары видят дальше наших. Его пушки бьют быстрее.

— А на Балтике? — спросил Дёниц.

— На Балтике у него будут проблемы, — Венде усмехнулся, сверкнув золотым зубом. — Там глубина — пятнадцать метров. Там берег — в двух кабельтовых. Там каждая мина, каждая скала, каждая рыбацкая сеть могут стать для него ловушкой. Я потоплю его. Дайте мне четыре миноносца и два торпедных катера.

— Дам, — Гитлер кивнул. — И ещё. Я приказал передать вам новое оружие. Управляемые бомбы Hs 293. Они могут поражать корабли за горизонтом. Ваша задача — не только потопить «Гордый». Ваша задача — захватить его. Или хотя бы образцы его вооружения. Наши инженеры должны изучить его технологии.

Венде склонил голову.

— Мой фюрер, захват корабля в бою — почти невозможен. Он взорвёт себя, как делают русские.

— Тогда сделайте так, чтобы он не успел взорвать, — отрезал Гитлер. — Используйте газ. Или диверсантов. Или торпеды с акустическим наведением. Я не принимаю отговорок.

Венде выпрямился.

— Есть, мой фюрер. «Гордый» будет потоплен. Или захвачен. Или я погибну.

— Вы погибнете в любом случае, — холодно заметил Дёниц. — Вопрос в том, успеете ли вы выполнить приказ до своей смерти.

Венде не ответил. Он повернулся и вышел из бункера. Через час он уже был в Киркенесе, где готовились к переброске на Балтику его корабли.

16:00. Нева. Вход в блокадное горло.

«Гордый» вошёл в Неву в шестнадцать часов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в кроваво-красный цвет. Берега были изрыты воронками, на месте деревень — чёрные печи, торчащие из снега, как пальцы мертвецов.

Фомин стоял на мостике, глядя на Петропавловскую крепость, которая виднелась на горизонте серым силуэтом.

— Красивый город, — сказал он тихо.

— Был красивым, — ответил Морозов, стоявший рядом. — Теперь — город-призрак. Полмиллиона умерших с голоду. И ещё столько же — эвакуированных.

— Я знаю, — Фомин сжал поручни. — Я видел фильмы. Но видеть вживую — другое.

— Не отвлекайтесь, товарищ генерал-майор, — Морозов тронул его за локоть. — Впереди — Кронштадт. А там — война.

19:00. Кронштадт. Пирс № 7.

«Гордый» ошвартовался в Кронштадте, когда уже стемнело. Пирс № 7 оказался полуразрушенным — бомбёжки 1941 года не пощадили даже гранит. Навстречу вышли встречающие: контр-адмирал Дрозд, его начальник штаба и два офицера с портфелями.

Дрозд — невысокий, плотный, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом — посмотрел на «Гордого» без интереса.

— Фомин? — спросил он, когда командир спустился на пирс.

— Фомин, — ответил тот.

— Я надеялся увидеть линейный корабль. А вижу… не знаю, что. Катер? Сторожевик? У вас нет мачт. Как вы ловите радиопеленги?

— У нас есть «Купол-2», — ответил Фомин. — Он лучше мачт.

— «Купол-2», — Дрозд усмехнулся. — Слышал. Баловство. Вам не придётся здесь сидеть на радарах, Фомин. Вам придётся смотреть в перископ, как подводникам. Потому что каждый ваш сигнал — это ориентир для немецкой артиллерии. Они бьют по радиоизлучению с точностью до ста метров.

— Мы учтём, — Фомин не стал спорить.

— Учтёте, — Дрозд кивнул. — Завтра в восемь — совещание в штабе. Я введу вас в курс дела. А сейчас — располагайтесь. Ваш сектор — острова Сескар и Гогланд. Там сейчас немцы ставят акустические мины. Если ваша техника их видит — будьте добры, нарисуйте карту. Мои тральщики за месяц потеряли четыре единицы.

Дрозд козырнул и ушёл, не дожидаясь ответа.

Морозов сплюнул ему вслед.

— Хорош гусь.

— Не лезь, — осадил его Фомин. — Он прав. Мы здесь новички. Нам придётся доказать, что мы чего-то стоим.

— А если не докажем?

— Докажем, — ответил Фомин. — У нас нет другого пути.

Глава 3. «Балтийский прилив»

08:00. 4 апреля 1944 года. Кронштадт. Штаб Балтийского флота.

Штаб размещался в здании бывшего Морского собора — высокие своды, колонны из серого гранита, запах махорки и сырости. Вместо икон на стенах висели карты Балтийского моря, утыканные флажками. Вместо амвона — длинный стол, накрытый зелёным сукном, за которым сидели командиры соединений.

Фомин вошёл ровно в восемь, без опоздания, что Дрозд отметил коротким кивком. Морозов — за ним, с папкой данных по «Гордому». Остальные офицеры — балтийцы, с обветренными, жёсткими лицами — смотрели на «северного гостя» без интереса, как на случайного человека, который зашёл не в ту дверь.

— Товарищи, — Дрозд поднялся, постучал карандашом по стакану. — Перед вами генерал-майор Фомин, командир сторожевого корабля «Гордый». Он прибыл к нам с Северного флота по приказу Верховного. Его задача — обеспечить противовоздушную и противолодочную оборону в нашем секторе. А также, — он сделал паузу, — поделиться опытом.

— Опытом чего? — спросил капитан 1 ранга с нашивкой за ранение, сидевший слева. — Топить линкоры в открытом море? У нас линкоров нет. У нас есть мины, скалы и немецкие батареи на каждом мысу.

Фомин повернулся к нему.

— У вас есть немецкие управляемые ракеты, которые могут уничтожить любой корабль за горизонтом. Опыта борьбы с ними нет ни у кого. Ни у вас, ни у американцев, ни у англичан. Кроме меня.

В кабинете повисла тишина. Дрозд усмехнулся в усы.

— Продолжайте, Фомин.

— Я не буду учить вас воевать, — сказал Фомин, обводя взглядом присутствующих. — Вы воюете здесь три года. Я — три месяца. Но я знаю, как работает техника немцев, потому что видел её образцы. Я знаю, как их ракеты наводятся на цель — по радиокомандам с берега или с самолёта. И я знаю, как эти команды заглушить.