Последний из рода. Том 7. Семь печатей!

Двери открылись прежде, чем Кирилл успел постучать.

На пороге стоял граф. Высокий, сухой, с сединой на висках и глазами выцветшего серебра — теми самыми, что он передал дочери. Без балахона, без знаков отличий. В домашнем халате, накинутом поверх рубахи, босиком. Он ждал их. Он знал.

— Заходите, — сказал граф. — Топить велел со вчерашнего вечера.

Они вошли в прихожую, где пахло яблоками и воском, и Кирилл вдруг осознал, что забыл, каково это — быть в месте, которое не дышит магией. Которое просто живёт. Тёплый пол, мягкий свет, тишина без эха пустоты.

— Где источник? — спросил граф, глядя прямо на Кирилла.

— Во мне, — ответил тот.

Граф не вздрогнул. Только кивнул, медленно, как судья, выносящий приговор.

— Тогда ложись, — сказал он. — Завтра будем думать.

Ночь в усадьбе Воронцова была первой ночью без дороги за долгие недели.

Кириллу отвели комнату в восточном крыле — небольшую, с низким потолком и окном, выходящим на реку. Вероника принесла ему чистое бельё, сама отвернулась, пока он переодевался, а потом села на край кровати и долго смотрела на него, не мигая.

— Ложись, — сказал Кирилл.

— Я посижу, — ответила она. — Пока не уснёшь.

— Я усну быстро. Я почти не живой.

— Тем более.

Он лёг. Простыни были холодными, накрахмаленными, пахли лавандой. Кирилл закрыл глаза и провалился в сон не постепенно, а мгновенно, как камень в чёрную воду.

И там, во сне, его уже ждали.

Сначала казалось, что он всё ещё в экипаже. Те же толчки, та же мгла за окном. Но потом пол ушёл из-под ног, и Кирилл понял, что падает. Не вниз — внутрь. В себя. Туда, где пульсировала чернота седьмого источника, запечатанного в груди, как бомба с часовым механизмом.

Он приземлился на холодный пол.

Знакомый пол.

Зал под Зимним дворцом.

Но не тот, где был источник. Другой — его отражение, вывернутое наизнанку. Здесь стены были не серыми, а чёрными, и вместо рун по ним текли вены. Живые, пульсирующие, полные той самой тьмы, что вилась внутри Древного. В центре зала, на троне из костей, сидел он.

Теперь Древный выглядел иначе.

Не туманный. Не скользкий. Плоть его обрела плотность, лицо — черты, и Кирилл с ужасом узнал в них собственное отражение, только старое, изъеденное временем и злобой. Те же скулы, тот же разрез глаз, но глаза — не багровые, не зелёные. Пустые. Как источник. Как вечность.

— Здравствуй, — сказал Древный. Голос его звучал прямо в черепе Кирилла. — А я говорил, что мы ещё встретимся.

Кирилл попытался двинуть рукой — и не смог.

Тело не слушалось. Там, наяву, оно лежало на кровати в усадьбе Воронцова, дышало, моргало, сжимало пальцы — но здесь, во сне, он был парализован. Грудная клетка не поднималась. Глаза не закрывались.

— Что ты делаешь? — спросил Кирилл. Губы не шевелились, но Древный слышал. Или читал прямо в мыслях.

— Забираю то, что моё, — ответил тот. — Ты думал, что запечатал меня? Ты поглотил источник и думал это конец. Ты пригласил меня в гости . Дверь открыл сам.

Древный поднялся с трона. Шаг — и он оказался в двух шагах от Кирилла. Ещё шаг — и его лицо нависло над ним, холодное, тяжёлое, как надгробная плита.

— Ты спишь, — прошептал он. — А во сне воля слабеет. Во сне меридианы расслаблены. Во сне я могу делать с тобой всё, что захочу.

Он протянул руку — и та вошла в грудь Кирилла.

Боли не было. Был холод. Абсолютный, космический холод, который не сравнится ни с горным, ни с ледяной магией Вероники. Это был холод отсутствия. Холод пустоты, в которой нет ничего — ни тепла, ни времени, ни надежды.

— Ты будешь моим, — сказал Древный. — Не сегодня. Не завтра. Но скоро. Я буду подтачивать твою волю каждую ночь. Каждый раз — чуть глубже. И однажды ты проснёшься, но главным уже буду я.

И тогда Кирилл разозлился.

Не от страха. От усталости. Той самой, глубокой, древней, которая не имеет ничего общего с мышцами и костями. Он устал быть тем, кого пытаются сломать. Устал быть полем битвы. Устал быть тем, кто платит.

— Ты во мне, — сказал он. — И мне решать где тебе быть. И это моё тело.

Он не знал, откуда взялись силы. Может быть, от Вероники, которая сидела рядом наяву и держала его за руку. Может быть, от Кузьмы, который спал этажом ниже и на всякий случай разложил вокруг кровати защитные печати. Может быть, от самого камня этой усадьбы, который помнил времена, когда магии не боялись, а умели с ней жить.

Кирилл поднял руку.

В этом сне, в этом чёрном зале, где гравитация принадлежала Древному, он всё же согнул локоть. Медленно. С хрустом, будто ломая собственные кости.

— Не может быть, — сказал Древный.

Древний дёрнулся назад, но Кирилл перехватил его запястье. Пальцы сомкнулись на чужой, ледяной плоти, и в этом касании он вдруг понял то, чего не понимал раньше. Древный был не сильнее. Он был просто старее. И он ничего не создал — только паразитировал на источниках, высасывая силу из тех, кто думал, что заключает с ним сделку.

— Ты ничего не забираешь, — сказал Кирилл. — Я сам решаю, кому здесь быть.

Багровый свет вспыхнул в его груди — и ударил в лицо Древного. Следом — зелёный, из пятого источника, холодный, как воля. Потом золотой, живой, как смола. Все шесть запели, закричали, переплетаясь, и седьмой — тот, что спал внутри — дёрнулся, пытаясь примкнуть к хору.

Древный заорал.

Не от боли — он не чувствовал боли. От бессилия. И от того, что впервые за тысячу лет кто-то посмел не подчиниться.

— Ты пожалеешь, — прошипел он, тая, как дым, отступая вглубь, в темноту, из которой пришёл. — Ты не знаешь, на что я способен. Ты не знаешь, что я сделаю с тобой.

— Узнаю, — ответил Кирилл. — Но не сегодня.

Он выдохнул — и проснулся.

Вероника сидела на краю кровати, вцепившись в его руку побелевшими пальцами. Её лицо было мокрым — то ли от слёз, то ли от испарины, выступившей от напряжения. Рядом, в дверях, стоял граф с подсвечником и лицом, на котором читалась его тревога!

— Ты кричал, — сказала Вероника. Тихим, странно спокойным голосом человека, который только что смотрел, как любимого убивают во сне со звуком. Низким таким, будто земля гудела.

— Древный пытался, — ответил Кирилл, садясь. Простыня упала, открывая грудь, и он с удивлением увидел, что там, под рёбрами, пульсирует чёрное пятно. Не синяк — печать. Живая, шевелящаяся, размером с кулак.

— Это было, — сказал граф. Подошёл, прищурился, постучал пальцем по воздуху над пятном, не касаясь. — Остаточная метка. Он пытался забрать твое тело. Ты его вышвырнул.

— На этот раз.

— А что будет в следующий раз? — спросил граф жёстко.

Кирилл поднял на него глаза. Те самые — не багровые теперь, а серые, человеческие, уставшие.

— В следующий он может победить, — ответил он. — Я чувствую. Каждую ночь я буду становится слабее. А он — нет. Он — внутри. Он питается моим сном, моими страхами, моей усталостью. Я не знаю, сколько продержусь. Неделю. Может, месяц.

— А потом?

— А потом он получит моё тело и семь источников. Силу, которая может раздавить империю. И тогда всё, что мы сделали, не будет иметь значения.

В комнате повисла тишина.

Было слышно, как за окном плещется Нева. Как где-то внизу, в кухне, звякнула посуда — кто-то из слуг уже встал, грел воду. Обычная, мирная, такая хрупкая жизнь.

— Что ты хочешь делать? — спросила Вероника.

— Мне нужна информация, — ответил Кирилл. — Древного не победить силой. Я это понял ещё в зале. Мне нужно понять. Кто он был до того, как стал тьмой? Как первый Димидов его запечатал? Почему источник оказался тюрьмой, а не ключом? Ответы не в подземельях. Они в книгах.

— В каких книгах? — спросил граф.

— В тех, которые никто не читал последние сто лет. В тех, что хранятся в императорской тайной библиотеке!

Граф медленно опустил подсвечник на комод.

— Это не просто библиотека, — сказал он. — Это Чёрный Круг. Туда допускают по личному распоряжению императора, и даже я, при всём моём титуле, не могу войти. Там хранятся манускрипты первого Димидова. И других древних родов Империи. Их личные дневники, записи . Ритуалы, которые считаются слишком опасными даже для своих детей.

— Значит, я пойду к императору, — сказал Кирилл.

— Он тебя не примет, — возразил граф.

— Примет, — ответил Кирилл и расстегнул ворот рубахи до конца, показывая чёрное пятно. — Потому что если он не примет меня, через месяц ему придётся встречать Древного. А Древный не станет просить аудиенции.

На рассвете они сидели в малой столовой усадьбы. Кузьма накладывал себе кашу, сонно щурясь, и трижды промахивался ложкой мимо рта. Сеня пил чай маленькими глотками и вздрагивал от каждого шороха — купол держал во сне, и теперь его источники восстанавливались с болью, как мышцы после долгой гонки.

Михаил молчал. Он сидел у окна, смотрел на серое небо и иногда касался пальцами своего левого предплечья — там, под рукавом, тлел крошечный огонёк. Успокаивающий. Тёплый.

Алексей привёл себя в порядок первым — почистил сюртук, пригладил волосы. Он собирался с ними к императору. Никто не спрашивал, почему. Это было просто.

— Ты уверен? — спросил Алексей, когда они уже выходили во двор. Утро было промозглым, ветер дул с залива, и кучера кутались в тулупы.

— Нет, — ответил Кирилл. — Но другого пути нет.

Он сел в экипаж. Вероника — рядом, молча, только пальцы её лежали на его запястье. Алексей — напротив. Кузьма хотел было полезть следом, но Кирилл покачал головой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.