Призраки Ленинградской блокады

От автора

Эта книга — художественное произведение. Её герои, их имена, судьбы и поступки созданы воображением автора. Отдельные названия организаций и воинских частей, даты и обстоятельства изменены в соответствии с художественным замыслом.

Работая над романом, я обращался к общедоступным архивным материалам, воспоминаниям жителей блокадного Ленинграда, мемуарам и открытым историческим источникам. Они помогли мне почувствовать ту эпоху и передать быт, холод, голод и мужество людей, которым выпало пережить блокаду.

Эта книга не является документальным исследованием или точной реконструкцией конкретных событий. Историческая реальность стала основой для вымышленной истории, а у персонажей романа нет прямых прототипов. Любые совпадения с именами, биографиями и судьбами реальных людей случайны.

Эта история написана для того, чтобы сохранить память о людях, чьё мужество оказалось сильнее голода, холода и страха.

С глубоким уважением к памяти жителей и защитников блокадного Ленинграда от автора Ярослава Северцева.

Глава 1. Голоса под штукатуркой

Слой старой, намертво въевшейся в кирпич известковой штукатурки отвалился тяжелым, неровным пластом. Он рухнул прямо к ногам Андрея, подняв густое, серое облако въедливой, сухой пыли. Андрей инстинктивно зажмурился, отшатнулся назад и зашелся в глухом, надсадном кашле. Мелкая взвесь мгновенно забила ноздри, осела на пересохшем горле горьким, меловым привкусом. Он мазнул по лицу тыльной стороной ладони, испачканной в сером цементе, оставляя на щеке грязный, размазанный след, и сплюнул под ноги.

Реставрация исторической сцены Мариинского театра — тогда еще, в далеком сорок первом, носившего имя Кировского — шла к концу третьей недели. За это время Андрей успел возненавидеть этот подлестничный закуток за кулисами третьего яруса лож. Здесь, в недрах старого здания, воздух, казалось, не менялся с прошлого века. Театр пах сыростью, застоявшейся под паркетом водой, сухим столярным клеем, вековой пылью и почему-то тяжелым, удушливым нафталином, который, должно быть, десятилетиями въедался в стены из соседних костюмерных цехов.

Стояла душная, душная петербургская ночь. В высокие, немытые окна коридоров пробивался блеклый, призрачный свет белых ночей, но здесь, в полумраке глубокой ниши, без мощного строительного фонаря делать было нечего. Андрей приставил тяжелый стальной шпатель к стыку двух дубовых балок перекрытия. По проекту эту стену должны были просто зашить гипсокартоном и забыть, но главный реставратор — дотошный старик, помешанный на истории — требовал лично проверить каждую несущую конструкцию, прежде чем скрывать её под современными материалами.

Инструмент уперся во что-то мягкое, глухое. Это был не кирпич. И не трухлявое, крошащееся от сырости дерево.

— Ну-ка, — пробормотал Андрей себе под нос, чувствуя, как от долгого нахождения в наклонном положении начинает тупо ныть поясница.

Он перехватил фонарь левой рукой, направив узкий, резкий луч прямо в открывшуюся щель. Между толстым дубовым брусом и черновой кирпичной кладкой, глубоко в пазу, забитом ветовой ветошью, сухой соломой и вековым мышиным пометом, лежал сверток. На первый взгляд он казался просто куском старого строительного мусора. Плотная серая бумага — пожелтевшая, расслоившаяся от времени обертка от довоенной пачки махорки-крупки, туго перевязанная сухой, крошащейся бечевкой. На ощупь сверток казался невероятно хрупким, словно сухой осенний лист, готовый рассыпаться в прах от малейшего сквозняка.

Андрей аккуратно, стараясь не дышать, потянул за край бечевки. Веревка лопнула в его пальцах без малейшего сопротивления, превратившись в серую труху. Он вытянул сверток наружу, присел прямо на перевернутое пластиковое ведро из-под шпатлевки, стоявшее рядом.

Под слоем махорочной бумаги оказалась школьная тетрадь в плотном коленкоровом переплете. Страницы её по краям обгорели, местами сгнили от сырости, покрывшись крупными бурыми пятнами, но фиолетовые чернила, местами выцветшие до полной прозрачности, всё еще держали текст. Это был ровный, каллиграфический почерк человека, которого явно учили писать еще в дореволюционной гимназии — буквы стояли ровно, с аккуратными, заученными наклонами.

Андрей наугад открыл первую страницу. Бумага сухо, зловеще хрустнула под его пальцами.

«12 октября 1941 года. Говорят, Бадаевские склады еще дымят, но из нашего окна на Мойке виден только серый, жирный, неподвижный туман. Сладковатый, тошнотворный запах горелой муки и горелого сахара въелся в стены квартиры, кажется, он теперь везде — в волосах, в шерсти старого пледа, в обивке кресел, даже в глотке при каждом вздохе. Елена сегодня не пришла на репетицию. Я знаю, почему. Ее мать окончательно слегла, а карточки... карточки они потеряли где-то у Фонтанки во время вчерашнего обстрела. Если Лена не встанет к станку завтра, её мышцы начнут перерождаться. В голодном, остывающем теле балет умирает первым. Сначала уходит прыжок, уходит легкость, потом — фиксация, потом человек превращается в сухой, ломкий стебель. Я должен найти её».

Андрей замер. Шум ночного города за окнами театра — редкие автомобили на набережной, далекий, беззаботный смех молодежи у Мойки — вдруг показался ему ненастоящим, картонным, нарисованным на дешевой театральной декорации. Он перевернул страницу. Из глубины тетради на его колени, прямо на испачканные рабочей известкой джинсы, выпал маленький, пожелтевший клочок плотного картона. Пропуск на три лица в репетиционный зал Кировского театра, датированный ноябрем сорок первого года. И внизу — размашистая, бледная подпись: «Танцовщик характерной труппы Н. Веселовский».

Андрей перевел взгляд на темные, уходящие в колосники кулисы пустой сцены. Там, где сейчас тускло горели современные дежурные лампы, восемьдесят пять лет назад стояла звенящая, смертельная стужа.

...В октябре сорок первого Ленинград уже задыхался в тисках. Город не просто голодал — он каменел, выцветал, терял человеческие звуки. Трамваи еще ходили, но как-то лениво, со скрежетом, словно у них тоже не хватало сил цепляться колесами за ржавые рельсы.

Николай Веселовский шел по Садовой улице, прижимая подбородок к груди, чтобы защитить лицо от ледяного, секущего ветра. Его пальто, некогда щегольское, сшитое на заказ в тридцать девятом году после успешного бенефиса, теперь висело на нем, как на вешалке. За последний месяц он потерял двенадцать килограммов. Для характерного танцовщика, чья сила всегда была в мощном, взрывном толчке, в железной спине и сильных бедрах, это означало катастрофу. Ноги казались налитыми свинцом, а в коленях при каждом шаге возникало странное, сухое трение, будто туда насыпали крупного речного песка.

Он нес в глубоком внутреннем кармане настоящую драгоценность — половинку плитки эрзац-шоколада. Ее Николаю выделил завгар театра за помощь в разгрузке тяжелых ящиков с архивным реквизитом, предназначенным для эвакуации. Эвакуация... Большая часть труппы уехала на Урал, в Пермь, еще в августе, когда кольцо только сжималось. Николай остался. Почему? Он и сам толком не мог ответить на этот вопрос. Из-за Лены? Из-за того, что его старый отец, бывший скрипач оркестра, наотрез отказался бросать квартиру на Мойке, заявив, что не перенесет дорогу в теплушке?

— Коля! — негромкий, сиплый голос заставил его остановиться у ворот со львами.

Из подворотни доходного дома вышла женщина. Николай не сразу узнал в ней Анну Ивановну — костюмершу, которая еще весной сдувала с его камзолов невидимые пылинки перед выходом на сцену. Теперь перед ним стояло существо неопределенного возраста, укутанное в три грязных платка поверх серого ватника. Глаза её глубоко запали, превратившись в черные провалы, а кожа имела странный, зеленовато-серый оттенок папиросной бумаги.

— Коля, в театре-то что? Будет сбор? — она цеплялась за его рукав тонкими, похожими на птичьи лапы пальцами. Пальцы её дрожали от крупной, голодной дрожи.

— Будет, Анна Ивановна. Шеф сказал, концертные бригады формируют. Для госпиталей. И на передовую поедем, если ладожский лед встанет, — Николай попытался улыбнуться, но сухие, потрескавшиеся от мороза губы тут же отозвались резкой, дергающей болью. Пошла кровь. Он быстро слизнул её — солоноватую, теплую.

— Какая передовая, сынок... — выдохнула костюмерша, и её пар коснулся лица Николая. — У Ленки-то матушка преставилась вчера. Третий день в холодной комнате лежит, Ленка её одеялом накрыла и сидит рядом. Не плачет даже, просто смотрит в стену. Иди к ней, Коля. У нее ж никого, кроме театра, не осталось.

Николай кивнул. Сердце ухнуло куда-то вниз, заколотилось тяжело, редко, отзываясь тупым давлением в висках. Он ускорил шаг, почти побежал, насколько позволяли непослушные, ватные ноги.

Дом Елены на канале Грибоедова встретил его зловещей, ватной тишиной. Подъезд был раскрыт настежь, двери в некоторые квартиры стояли выбитыми — люди уходили на фронт, умирали или перебирались к родственникам, оставляя жилье мародерам или холоду. На лестнице пахло гарью, сыростью и чем-то еще — сладковатым, тяжелым запахом, который Николай уже научился узнавать с закрытыми глазами. Запах скорой, неотвратимой смерти.

Он поднялся на третий этаж, толкнул незапертую дверь квартиры.

В комнате было едва ли теплее, чем на улице. На окнах крест-накрест были наклеены полосы старых газет — защита от взрывной волны. На комоде стояла маленькая железная буржуйка, её труба уходила прямо в форточку, но печь была холодной, из неё пахло горелой бумагой. Книги из домашней библиотеки, кажется, уже закончились.

Елена сидела на полу у стены. Да, её отец, тоже когда-то балетный, прибил к стене настоящий деревянный поручень — станок. Она сидела, обхватив колени руками, в своих старых, заношенных пуантах. На ней было надето репетиционное трико, поверх которого были натянуты две тяжелые шерстяные кофты и старый мужской пиджак. Лицо её, всегда точеное, с острыми скулами, сейчас казалось прозрачным, как фарфор. Сквозь кожу на висках отчетливо проступали синие, извилистые вены.

В углу, на кровати, под кучей тряпья и тяжелым зимним пальто, лежало что-то неподвижное, длинное и прямое.

— Лена, — тихо позвал Николай.

Она не вздрогнула. Медленно, словно её шея была сделана из несмазанного, ржавого железа, она повернула к нему голову. Глаза её — огромные, лихорадочно блестящие на исхудавшем лице — казались неестественно большими.

— Коля, — её голос был едва слышным шелестом. — Я пыталась сделать plié. Понимаешь? Пыталась. А ноги не держат. Мышцы... они как кисель. Если я не смогу танцевать, зачем мне карточка? Зачем мне эта четвертушка хлеба, Коля? Чтобы просто смотреть, как мама...

Она не договорила, тихо кивнув в сторону кровати в углу.

Николай подошел ближе, опустился перед ней на корточки. Достал из кармана ту самую половинку эрзац-шоколада. Развернул серую бумагу. Шоколад был блеклым, с белесым налетом от долгого хранения, но для них сейчас он был ценнее всего золота мира.

— Ешь, — приказал он. Голос его прозвучал неожиданно жестко, чужой для него самого. — Ешь, Ленка. Завтра мы идем в театр. Шеф собирает тех, кто остался. Мы будем ставить «Жизель». Хватит сидеть в этой могиле. Если помирать, так на сцене. Слышишь меня?

Елена посмотрела на шоколад, потом на его руки — пальцы Николая дрожали от крупной, голодной дрожи. Она протянула руку, взяла крошечный отломанный кусочек, положила его под язык и закрыла глаза. На её ресницах заблестели слезы — первые слезы за эти три дня.

А за окном, далеко, в районе Кировского завода, глухо и размеренно заухала немецкая артиллерия. Город содрогался, но паркет под ногами Николая и Елены оставался твердым. Единственной твердой вещью в их рушащемся мире.

Глава 2. На полозьях

Сани нашлись далеко не сразу. Николай искал их в темных, заваленных обломками кирпича и смерзшимся мусором закоулках двора-колодца почти полчаса. Старые, детские деревянные саночки с одной полностью выломанной продольной щепой сиротливо торчали из глубокого сугроба прямо около помойной ямы, из которой несло застарелой тухлятиной. Николай долго расчищал их пальцами, ломая ногти об обледенелую корку, пока под ногтевыми пластинами не запеклась темная, густая кровь вперемешку с грязной ледяной крошкой.

Окаменевшая на сорокаградусном морозе бечевка поддавалась неохотно. Пальцы в обрезанных перчатках окоченели, превратившись в негнущиеся деревяшки, и Николаю пришлось зубами затягивать мертвый узел, чувствуя на языке горький, пыльный вкус грязного пенькового волокна.

В комнате у Елены за это время ничего не изменилось. Там по-прежнему стояла та особая, ватная тишина, какая бывает только в замерзающих помещениях, где лежит покойник. Воздух застоялся, сделался густым, серым и тяжелым.

— Помоги, — хрипло сказал Николай, не поднимая глаз на девушку.

Они заворачивали тело Анны Борисовны в старое, тяжелое байковое одеяло в крупную клетку. Мать Елены весила теперь не больше подростка — затяжной голод полностью иссушил её, превратив в легкий, обтянутый пергаментной кожей костяной каркас. Когда Николай перехватывал её под мышки, чтобы приподнять, его пальцы явственно ощутили, как под слоями сукна глухо и сухо хрустнули хрупкие, истонченные ключицы. Елена не смотрела на лицо матери. Она туго, виток за витком, стягивала получившийся серый сверток длинными кусками старых театральных кулис, которые когда-то, еще в мирные тридцатые годы, её отец принес из театра на хозяйственные тряпки.

Спускать груз по обледенелой, совершенно темной лестнице доходного дома было невыносимо тяжело. Ступени сузились от намерзших нечистот и пролитой воды — канализация в доме лопнула еще в начале ноября, и люди выплескивали ведра прямо на пролеты. Николай шел спиной вперед, упираясь коленями в выступы холодных стен, чтобы не поскользнуться. Его дыхание вырывалось изо рта густыми, белыми клубами пара, мгновенно оседая колючим инеем на воротнике пальто. Сердце колотилось где-то в самом горле — сухим, горячим, болезненным комком.

На улице их встретил мелкий, частый, похожий на поваренную соль снег. Он не падал, а летел горизонтально, больно колол воспаленные глаза. Николай впрягся в пеньковую бечевку, перекинув её через правое плечо поверх старого ватника. Елена шла чуть сзади, придерживая сани за выломанный деревянный край обеими руками, чтобы они не заваливались на ухабах и ледяных торосах, наметенных у перекрестков.

Они шли в сторону Смоленского кладбища. Путь, который в довоенное время занимал у них от силы полчаса неспешного шага вдоль набережной, теперь казался бесконечным, как дорога через полярную тундру. Город вокруг них полностью выцвел, потерял краски. Пропали все привычные звуки — ни трамвайного звона, ни окриков редких извозчиков, ни шума работающих магазинов. Только глухой, шуршащий скрежет деревянных полозьев по насту да редкий, протяжный скрип шагов редких прохожих.

Люди попадались навстречу похожие на тени: укутанные до самых глаз в темное тряпье, с серыми, покрытыми копотью и морозом черепами вместо лиц, они везли за собой точно такие же длинные, укутанные в ковры или половики свертки. Никто ни на кого не смотрел. Взгляд каждого человека был намертво прикован к трем метрам снега впереди себя — шаг, еще шаг, только бы удержать равновесие, только бы не упасть. Падение на этой обледенелой тропе означало скорый и неотвратимый конец.

У моста через Фонтанку сани резко занесло на обледенелом стыке гранитных плит. Серый сверток сполз в сторону, и из-под тяжелого байкового сукна вывалилась кисть руки — тонкая, с пожелтевшими, загнутыми ногтями. Елена молча, без единого звука опустилась на колени прямо в грязный снег, бережно заправила руку матери обратно под одеяло и сильно, до белизны в суставах пальцев, затянула узел пенькового шпагата.

— Коля, — тихо позвала она, не поднимаясь с коленей и глядя на серый лед реки. — Если я упаду на озере... не бросай тетрадь. Отец всегда говорил: пока нас помнят, мы танцуем. Даже если сцены больше нет.

— Замолчи, — огрызнулся Николай, чувствуя, как под мышками, несмотря на лютый, пронзительный холод, течет липкий, пахнущий животным страхом пот. — Вставай, Ленка. Нам еще назад через весь город идти. Нам в театр надо. Шеф ждет.

На Смоленском кладбище у ворот стояла старая полуторка с открытым задним бортом. В кузов двое мужчин в огромных брезентовых рукавицах лениво сгружали привезенные за день тела — обычное дело для той страшной зимы, общие рвы на окраинах копали саперы при помощи аммонала и тротиловых шашек. Земля промерзла почти на метр вглубь, обычные лопаты ломались со звоном при первом же ударе.

Николай отдал смотрителю кладбища их последнюю семейную ценность — три папиросы «Беломорканал», оставшиеся в жестяной коробке от покойного дяди, и крошечную четвертинку липкого, тяжелого хлеба из своего вчерашнего пайка. Смотритель молча, не говоря ни слова, забрал подношение, спрятал его в глубокий карман тулупа и указал грязной рукавицей в сторону глубокой, дымящейся на морозе траншеи за старой, полусломанной березой.

Когда всё было кончено, они повернули обратно к центру. Без страшного груза сани шли значительно легче, но силы у Николая были уже на исходе. В глазах то и дело вспыхивали яркие фиолетовые круги, а в ушах стоял навязчивый, тонкий, сверлящий зуммер — первый верный признак скорого голодного обморока. Елена шла рядом, крепко держась за его локоть. Ее походка изменилась до неузнаваемости: полностью ушла былая балетная выворотность, она волочила ноги, как столетняя старуха, глубоко загребая носками ботинок серый, перемешанный с золой снег.

К Кировскому театру они подошли, когда зимние сумерки уже налились густой, чернильной синевой. Огромное здание с колоннами на Театральной площади казалось мертвой, покинутой скалой. Окна нижнего этажа были наглухо заколочены серыми досками и завалены мешками с песком. На фасаде чернели глубокие следы от копоти — осколок немецкой фугаски срезал угол лепнины над центральным входом неделю назад.

Они вошли через узкий служебный вход со двора. В длинных коридорах пахло карболкой, сыростью и замерзшей мочой. Кое-где на облупившихся стенах всё еще висели довоенные яркие афиши: «Лебединое озеро», «Дон Кихот»... Лица улыбающихся, подтянутых танцовщиков казались выходцами из какой-то другой, придуманной и давно потерянной жизни.

В репетиционном зале на третьем этаже было темно. Единственным источником света была коптилка — жестяная банка из-под консервов с фитилем из медицинского бинта, заправленная темным машинным маслом. Вокруг нее, укутавшись в тяжелые шубы и рваные шерстяные одеяла, сидели всего три человека.

Старый балетмейстер Илья Филиппович — человек с бледным лицом из слоновой кости и вечно прямой, несмотря на голод, спиной — сидел на венском стуле, положив обе ладони набалдашником на старую деревянную трость. Рядом на полу устроилась балерина помоложе, Тоня, и аккомпаниатор Борис Михайлович, чьи тонкие пальцы в обрезанных шерстяных перчатках непрерывно, судорожно массировали друг друга, пытаясь вернуть чувствительность.

— Пришли... — выдохнул Илья Филиппович. Его голос шелестел, как сухая трава на ветру. — А я думал, всё. Думал, не соберем сегодня и тройки для репетиции.

Николай довел Елену до станка. Она ухватилась за деревянный поручень обеими руками со всей силой, словно это был её единственный спасательный круг в рушащемся мире.

— Мы готовы, Илья Филиппович, — сказал Николай, медленно снимая шапку. Волосы его слиплись от пота и тут же начали присыхать к темени на ледяном сквозняке зала. — Надо начинать. Если мы не начнем сейчас, мы просто замерзнем по своим углам в коммуналках.

Балетмейстер медленно поднял глаза. В полумраке коптилки они казались черными, бездонными провалами.

— «Жизель», Коля? — старик горько, беззвучно усмехнулся, и его кадык дернулся под серым шарфом. — Ты посмотри на нас внимательно. Тонечка вчера упала на Фонтанке, у нее правое колено не разгибается до конца. Борис Михайлович не чувствует три пальца на левой руке уже два дня. Чем играть? На чем танцевать? В зале минус четыре градуса. Канифоль замерзла, превратилась в стеклянную, острую пыль. На пуантах ноги срежет до самой кости за первые пять минут репетиции. Это не балет будет, Коля. Это будет настоящая казнь.

Елена вдруг выпрямилась. Она медленно отпустила станок, сделала один тяжелый шаг вперед, в самый круг тусклого, чадящего света от коптилки. Медленно, с явным физическим увеличением, она подняла руки в первую позицию. Ее кисти мелко дрожали, но пальцы удерживали идеальную, заученную годами форму.

— Играйте, Борис Михайлович, — тихо, но удивительно отчетливо сказала она в пустоту зала. — Без музыки... без музыки совсем темно становится.

Глава 3. Ритм мертвой комнаты

Андрей затушил сигарету о зазубренный край жестяной банки из-под растворимого кофе. Его пальцы, испачканные сухой известковой побелкой и серым цементом, мелко, неупорядоченно дрожали. На экране смартфона, лежащего прямо на досках лесов, высветилось: 03:40. Ночь перевалила за экватор. На строительных лесах над сценой Мариинского театра гулял сквозняк, с тихим шуршанием колыхая тяжелую полиэтиленовую пленку, которой укрывали свежую гипсовую лепнину. Город за окнами тонул в прозрачной, призрачной синеве петербургского рассвета, но парню казалось, что из темноты пустых лож на него смотрят сотни провалившихся, голодных глаз.

Он открыл ноутбук, подключенный к мобильной сети. На официальном портале архивных документов Петербурга система долго, с натужным шуршанием кулера, крутила колесико загрузки. Андрей вбил в поисковую строку: «Веселовский Николай, артист балета, 1941». Ничего. Экран выдал сухую, мертвую системную строчку: «Запрос не дал результатов. Проверьте правильность написания».

— Не там ищу, — пробормотал Андрей, чувствуя, как от долгого сидения на корточках затекли и заныли голени.

Он залез в закрытый чат питерских реставраторов и историков театра, нашел контакт Ольги Сергеевны — старейшего архивариуса Мариинки, которая знала каждый кирпич в этих стенах. Несмотря на глухой ночной час, набрал сообщение: «Ольга Сергеевна, простите за беспокойство. При вскрытии простенка ложи третьего яруса нашли дневник. Николай Веселовский. Характерный танцовщик. Сорок первый год. Слышали о таком?»

Ответ пришел неожиданно быстро, через три минуты, словно пожилая женщина тоже не спала, карауля свои архивные тайны: «Веселовского? Боже мой, Андрюша... Его нет в официальных списках эвакуированных. И в списках погибших от бомбежек тоже нет. Считался пропавшим без вести зимой сорок первого. Старики говорили, ушел на фронт в народное ополчение, но документов нет никаких. Что там в дневнике? Пришлите фото хотя бы одной страницы, умоляю».

Андрей вместо ответа осторожно, едва дыша, перевернул хрупкий коленкоровый лист тетради. На него снова пахнуло сухой гарью и застарелым холодом. Текст дальше шел неровно, строки съезжали вниз, фиолетовые чернила размылись от упавших и замерзших когда-то капель. Он начал читать, невольно проговаривая слова сухими губами.

«16 октября 1941 года. Борис Михайлович умер за роялем. Это случилось на третьем такте адажио. Он просто перестал нажимать на клавиши, медленно склонил голову на пюпитр, будто прислушивался к фальшивой ноте в басах. Мы не сразу поняли. Думали — устал, бережет силы. Когда Илья Филиппович подошел и легонько тронул его за плечо, Борис Михайлович беззвучно повалился набок вместе со стулом. Руки у него так и остались согнутыми в запястьях, как будто он все еще держал последний аккорд. Кладбищенские сани мы отдали соседям снизу за ведро технической олифы для буржуйки, поэтому завернули его в старый суконный половик из реквизита "Дон Кихота" и оставили в подвале под третьим костюмерным цехом. Там сейчас холодно, как в леднике. Лежать будет долго, до весны».

Андрей сглотнул сухой, вставший поперек горла ком штукатурной пыли. Страница хрустнула под его указательным пальцем.

«...Репетировать без музыки оказалось физически невозможно. Балетный шаг требует жесткой опоры на звук, иначе тело теряет ориентацию в пространстве, заваливается набок на каждом шаге. Тогда Илья Филиппович принес из своего кабинета старый немецкий метроном. Тяжелый деревянный треугольник из темного ореха с латунным маятником. Старик завел его ржавым ключом, и по ледяному, пустому залу покатился этот звук. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Точно такой же, как из репродуктора на Садовой, когда радиоузел не передает известия со сводками Совинформбюро. Ритм умирающего сердца».

Повествование дневника увлекло Андрея в ту ледяную комнату сорок первого года, стирая современные звуки ночного города.