Восставший из пепла Том 2 Пламя и Пепел

ГЛАВА 3: «ЦЕНА ГОРДЫНИ»

Вторую неделю в лазарете Радогор провёл в тишине, почти без движения. Сначала он пытался вставать, но рёбра ещё не срослись до конца, и при малейшей нагрузке в груди начинала пульсировать острая, дергающая боль, которая сбивала дыхание. Тогда он прекратил попытки. Просто лежал, глядя в потолок, и слушал, как за окном шумят деревья, как где-то в коридоре хлопают двери, как голоса студентов — их смех, их шепот — то нарастают, то затихают, словно прибой.

Он слышал всё. Ольфактория, её презренный дар, который когда-то считался уделом прислуги и ищеек, теперь работала с пугающей чёткостью. Он слышал дыхание Варвары, когда она сидела у его кровати. Он слышал сердцебиение Корнея Всеволодовича, когда старик проверял его каналы. Он слышал, как за дверью, на лестнице, студенты перешептываются о том, что случилось на полигоне.

«Нюхач проиграл».

«Нюхач сдался».

«Шереметьев размазал его по земле».

И когда он слышал это, внутри, в глубине груди, под рёбрами, начинал шевелиться холод. Не боль — холод. Это было чувство, которое он не мог описать словами. Смесь унижения, бессилия и тихой, давящей ярости, которую он не мог выплеснуть, потому что не мог встать.

На двенадцатый день Корней Всеволодович разрешил ему ходить.

— Не больше десяти минут, — сказал старик, помогая ему подняться. — Если почувствуешь боль — сразу ложись. Не геройствуй.

Радогор кивнул. Он поднялся на ноги — медленно, опираясь на стену. Ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Мышечная масса, которую он наращивал месяц тренировок с Сабуровым, почти исчезла. Он знал, что это временно, но ощущение собственной слабости било по самолюбию острее, чем любой удар.

Он прошёл по комнате туда и обратно. Потом ещё раз. На третьем круге боль в рёбрах стала сильнее, и он вернулся на кровать.

— Хорошо, — сказал старик, кивая. — Завтра будет легче.

— Когда я смогу тренироваться? — спросил Радогор.

— Через неделю. Если не будет осложнений.

— Слишком долго.

— Это недолго. Это необходимо.

Радогор сжал челюсть, но промолчал.

На тринадцатый день к нему пришёл Сабуров.

Он вошёл без стука, остановился у двери, сложив руки на груди. Он выглядел так же, как всегда — широкоплечий, с бритым черепом, в короткой кольчуге поверх мундира. Но Радогор чувствовал, что магистр напряжён. Запах его изменился — стал кислым, с металлическим привкусом. Вина.

— Потемкин, — сказал Сабуров, не здороваясь. — Ты выглядишь лучше, чем я ожидал.

— Спасибо, магистр.

— Я не за этим пришёл.

Он подошёл к кровати, присел на край, снял с пояса флягу, отпил, протянул Радогору. Тот покачал головой.

— Я должен был вмешаться, — сказал Сабуров, пряча флягу. — На дуэли. Я должен был остановить бой, когда он сломал тебе ребра. Я не сделал этого.

— Почему?

— Потому что ты принял вызов. Потому что ты сам выбрал этот путь. Потому что я думал, что у тебя есть шанс. — Сабуров помолчал, глядя в пол. — Я ошибся.

Радогор смотрел на него, не отрываясь. Слова магистра были горькими, но в них не было жестокости. Он не издевался. Он просто констатировал факт.

— Я проиграл, — сказал Радогор. — Это моя ошибка.

— Да. — Сабуров поднял глаза. — Твоя. Но я должен был предупредить тебя. Долгорукий — не просто наставник. Он — один из лучших боевых магов империи. То, что он сделал с Шереметьевым за месяц, — это чудо. Я должен был сказать тебе, что ты не готов. Я не сказал.

— Вы предупреждали меня. Вы сказали, что я слаб.

— Я сказал, что ты слаб. Но я не сказал, что ты можешь умереть. — Сабуров встал, подошёл к окну. — Шереметьев мог убить тебя. Он не сделал этого только потому, что хотел унизить. Если бы он захотел, он бы раздавил тебя, как жука. И я не вмешался бы, потому что дуэль — это святое. Если бы я вмешался, Верховный князь потребовал бы моей головы.

— Я понимаю.

— Понимаешь ли? — Сабуров обернулся. — Ты — мой ученик. Я взял тебя, потому что видел в тебе что-то. Но то, что я увидел на дуэли, — это не то, на что я рассчитывал. Ты сдался. Ты не бился до конца. Ты просто лёг и сказал «сдаюсь».

Радогор молчал. Слова Сабурова резали глубже, чем любые удары.

— Ты думаешь, что я не знаю, что такое проигрывать? — продолжил магистр. — Я проигрывал. Много раз. Меня били, ломали, оставляли умирать. Но я никогда не сдавался. Потому что сдаться — значит признать, что ты слаб. А ты — не слаб. Ты просто боишься.

— Чего? — тихо спросил Радогор.

— Себя. — Сабуров посмотрел ему прямо в глаза. — Ты боишься того, что скрываешь. Я не знаю, что это, но я чувствую это. Когда мы дрались на спаррингах, я иногда чувствовал, как от тебя исходит что-то... нечеловеческое. Что-то древнее. И ты боишься этого. Ты боишься выпустить это наружу.

Радогор ничего не ответил. Сабуров был прав, и это было хуже всего.

— Я отстраняю тебя от тренировок, — сказал магистр. — Не на время восстановления. Навсегда. Ты больше не будешь заниматься со мной.

— Почему? — спросил Радогор. В голосе его впервые за долгое время появилась дрожь.

— Потому что я не могу тренировать того, кто не готов сражаться до конца. Ты сдался. Ты предал себя. А если ты предаёшь себя, ты предашь и меня. — Сабуров развернулся к двери. — Я не хочу быть частью этого.

Он вышел, не попрощавшись.

Дверь закрылась. Радогор остался один.

Он сидел на кровати, сжимая руками простыню, и чувствовал, как внутри него, в груди, медленно просыпается холод. Не боль. Холод. Чувство потери, которое было сильнее, чем любое поражение.

«Ты потерял Сабурова, — сказал Михаил. — Ты потерял наставника, который верил в тебя».

«Я знаю».

«Ты потерял его из-за своей гордыни. Ты не послушал Корнея Всеволодовича. Ты пошёл на дуэль, когда не был готов. Ты сдался, когда мог сражаться до конца».

«Я знаю».

«Это твоя вина».

Радогор закрыл глаза и не отвечал.

Он просидел так до вечера. Когда в дверь постучали, он не ответил. Дверь открылась, и вошла Варвара.

— Ты не спал? — спросила она, подходя к кровати.

— Нет.

— Я слышала, что Сабуров был здесь.

— Да.

— Он отстранил тебя?

— Да.

— Он дурак, — сказала Варвара, садясь на стул. — Ты проиграл один бой. Это не повод отказываться от тебя.

— Я сдался, — сказал Радогор. — Я сказал «сдаюсь». При всех.

— И что? — Варвара пожала плечами. — Ты жив. Ты восстановишься. Ты станешь сильнее. Сдаться — не значит проиграть. Проиграть — значит не встать.

Радогор посмотрел на неё. Она была серьёзной, и её голос не дрожал.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я тоже сдавалась. — Она отвела взгляд. — Когда меня хотели выдать замуж за Долгорукого, я сказала «да». Я не сопротивлялась. Я сдалась. Но потом я сбежала. И теперь я здесь. Я сдалась, чтобы выжить. И я не виню себя за это.

Радогор молчал. Он не знал, что сказать.

— Ты должен встать, — сказала Варвара, вставая. — Не ради меня. Ради себя. Ты не можешь лежать здесь и жалеть себя. Шереметьев не будет ждать. Долгорукий не будет ждать. Они станут сильнее. Если ты не встанешь, ты проиграешь навсегда.

Она вышла, оставив его одного.

Ночь спустилась на Академию, такая же холодная, как в тот день, когда он проиграл.

Но внутри него, где-то в глубине, под рёбрами, молния шевельнулась. Ещё слабо, ещё неуверенно, но она была жива.

Он не будет жалеть себя. Он встанет.

Но сначала он должен принять свою слабость. Принять то, что он больше не бог. Принять то, что он — просто человек, который пытается выжить.

И только тогда он сможет стать сильнее.

ГЛАВА 4: «ТРЕЩИНА»

Прошло три дня с того разговора с Сабуровым.

Радогор почти не выходил из лазарета — не потому, что не мог, а потому что не хотел. Он знал, что увидит в коридорах: взгляды студентов, полные смеси жалости и презрения. Он знал, что услышит за спиной: «Нюхач сдался», «Потемкин трус», «Шереметьев размазал его как мокрицу».

Он не был готов к этому. Не был готов смотреть в глаза тем, кто видел его поражение. Не был готов чувствовать запах их эмоций — кислый, сладковатый, приторный — запах чужого превосходства, от которого его тошнило.

Корней Всеволодович навещал его каждый день, но теперь он почти не говорил. Приносил зелья, проверял каналы, записывал что-то в свой блокнот. Иногда он смотрел на Радогора так, будто хотел что-то сказать, но в последний момент передумывал.

На четвёртый день после отстранения Радогор решил, что больше не может лежать.

Он поднялся с кровати, когда за окном только начинало сереть. Тело ещё болело, но уже не так сильно — рёбра срослись окончательно, лёгкое дышало свободно. Он оделся в свой старый мундир, тот самый, в котором проиграл дуэль, и, не оглядываясь, вышел из лазарета.

Коридоры были пусты. Он шёл быстро, не глядя по сторонам, спустился по лестнице, миновал главные ворота и направился к старой лесопилке.

Туда, где никто не видел его.

Лесопилка встретила его всё тем же запахом гнилой древесины и сырости. Крыша провалилась ещё больше, чем в прошлый раз — часть перекрытий обрушилась, открывая небо. Внутри было темно, но света снаружи хватало, чтобы видеть.

Радогор остановился в центре зала и закрыл глаза.

Он пришёл сюда тренироваться. Не бегать, не отжиматься — он знал, что тело ещё не готово к этому. Он пришёл, чтобы поговорить с молнией.

Внутри, под рёбрами, она спала. Фиолетовый зверь, который должен был спасти его во время дуэли, но остался неподвижным, когда он нуждался в нём больше всего.

«Проснись», — мысленно сказал он.

Тишина.

«Я сказал, проснись».

Ничего. Только слабое, едва заметное шевеление, как будто зверь во сне повернулся на другой бок.

Радогор сжал кулаки. Он вспомнил дуэль. Вспомнил, как Шереметьев наступил ему на грудь. Вспомнил, как смеялась толпа. Вспомнил запах победы — сладкий, приторный, тошнотворный. Вспомнил, как он сказал «сдаюсь».

Боль от этих воспоминаний была острее, чем от любых рёбер.

«Ты должен был проснуться! — мысленно закричал он. — Ты должен был спасти меня! Почему ты не проснулся?»

И в ответ — тишина.

Молния не отвечала. Она просто лежала там, в глубине его груди, и не шевелилась. Как будто её не было. Как будто он потерял её навсегда.

Радогор открыл глаза. Внутри стало пусто. Не страх, не боль — пустота. Такая, какая бывает, когда теряешь что-то важное и не знаешь, как это вернуть.

Он попытался снова. Сосредоточился, вызвал в себе гнев, который помогал ему прошлый раз. Вспомнил Святогорова, его холодные глаза, его слова: «Ты умрёшь здесь». Вспомнил, как он убил его, как молния вырвалась из груди и прожгла каменную кожу насквозь. Вспомнил этот запах — запах озона, смешанный с кровью и горелой плотью. Запах победы.

Он поднял руку и попытался вызвать искру.

Ничего.

Он попробовал снова. Сосредоточился сильнее, напрягся так, что виски заболели. В груди шевельнулось что-то слабое, едва заметное, как дыхание, которое не может вырваться наружу.

Искра не появилась.

— Ты предала меня, — сказал он вслух. Голос его звучал глухо, пусто.

Тишина была ответом.

Он стоял на лесопилке, смотрел на свои руки и не знал, что делать. Без молнии он был просто магом десятого ранга с ольфакторией и медвежьей силой, которой едва хватало, чтобы выжить в драке с обычным человеком. Шереметьев имел восемнадцатый уровень и тренировался с Долгоруким. Он был сильнее, быстрее, лучше подготовлен. И он не остановится. Он будет давить, пока Радогор не сломается окончательно.

«Что делать?» — спросил Михаил внутри.

«Не знаю», — честно ответил Радогор.

«Ты всегда знал».

«Я не знаю сейчас».

Он простоял так ещё несколько минут, пытаясь вызвать хоть искру, хоть отблеск, хоть признак того, что молния не умерла. Но ничего не происходило.

Тогда он повернулся и пошёл обратно в Академию.

По пути ему встретился Шуйский.

Рыжий парень стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел взволнованным и бледным, под глазами залегли тени. Когда он увидел Радогора, он вздрогнул, но не убежал.

— Потемкин, — сказал он, когда Радогор поравнялся с ним. — Я хотел... я должен кое-что сказать.

— Говори, — ответил Радогор, не останавливаясь.

— Я слышал, что Сабуров отстранил тебя.

— Ты слышал правильно.

— Я... — Шуйский замялся, потом решился: — Я хочу помочь тебе.

Радогор остановился и посмотрел на него. Шуйский был тем, кто предупредил его о Святогорове. Тем, кто сдал его Долгорукому под давлением. Тем, кто был трусом. Но сейчас в его глазах было что-то новое — не страх, а решимость.

— Помочь мне? — переспросил Радогор. — Ты знаешь, что Шереметьев объявил всех, кто общается со мной, своими врагами.

— Знаю.

— И ты всё равно хочешь помогать?

— Я уже предал тебя однажды, — сказал Шуйский, и голос его дрогнул. — Я рассказал Долгорукому о Святогорове. Я не хотел, но он давил на меня, и я сломался. Я не хочу быть трусом. Не хочу больше быть трусом.

Радогор смотрел на него долго. Парень не врал — запах его был горьким, с примесью страха и стыда, но он был честен.

— Что ты можешь сделать? — спросил он.

— Я знаю одно место, — сказал Шуйский, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их услышат. — За старой лесопилкой. Там есть подземелье. Старое, заброшенное. Его не видно на картах Академии. Я нашёл его случайно, когда искал травы для алхимии. Там есть источник сырой магии. Небольшой, но он есть. Если ты сможешь восстановить свои каналы там...

— Откуда ты знаешь, что мои каналы повреждены?

— Я не знаю. Я просто думаю, что тебе нужно место, где можно тренироваться тайно. Шереметьев ищет тебя, чтобы добить. Долгорукий не успокоится, пока не найдёт твою тайну. Ты не можешь тренироваться в Академии. А там — никто не увидит.

Радогор молчал. Идея была рискованной, но Шуйский не врал.

— Покажешь, — сказал он.

— Сегодня ночью. Через час, когда все уснут. Я буду ждать тебя у старых ворот.

— Я приду.

Шуйский кивнул, развернулся и быстро пошёл прочь.

Радогор остался стоять у ворот, смотря ему вслед. Внутри, в груди, молния по-прежнему молчала. Но что-то другое, какая-то новая, холодная решимость начала просыпаться в нём.

Он потерял Сабурова. Он потерял контроль над молнией. Он потерял уважение студентов. Но он не потерял себя.

«Ты всё ещё здесь», — сказал Михаил.

«Да, — ответил Радогор. — Я всё ещё здесь. И я буду бороться, пока жив».

Он повернулся и пошёл в сторону общежития, чтобы подготовиться к ночи.

ГЛАВА 5: «ДОНОС»

Ночь опустилась на Академию густая, тягучая, беззвёздная. Небо затянуло тучами так плотно, что даже лунный свет не пробивался сквозь них. В такой темноте можно было пройти в двух шагах от человека и не заметить его, если тот не хотел быть замеченным.

Радогор стоял у старых ворот ровно в назначенное время. Он не взял с собой ничего — ни кинжалов, ни фляги с водой, ни даже плаща. Только лёгкий мундир и сапоги, в которых можно было бежать и драться, если понадобится. Он не знал, можно ли доверять Шуйскому до конца. Парень уже предал его один раз — под давлением Долгорукого он рассказал о Святогорове. Теперь он предлагал помощь. Радогор знал, что это могла быть ловушка. Шуйский мог привести его в подземелье, где ждали бы люди Долгорукого. Или сам Долгорукий. Или Шереметьев, который хотел его смерти больше, чем воздуха.

Но Радогор пошёл. Потому что иного выбора у него не было.

Шуйский появился из темноты бесшумно, как тень. Он был одет в тёмное, лицо скрывал капюшон, но Радогор узнал его по запаху — резкому, кислому запаху страха, смешанному с запахом пота и влажной земли.

— Ты пришёл, — сказал Шуйский шёпотом, и в голосе его слышалось облегчение.

— Я здесь, — ответил Радогор.

— Идём. Быстро. Я не хочу, чтобы нас увидели.

Он развернулся и быстро пошёл в сторону леса, держась тенистых мест, огибая открытые участки. Радогор следовал за ним, почти не отставая, хотя тело ещё не полностью восстановилось после травм. Рёбра ныли при каждом шаге, но боль была терпимой — он научился не обращать на неё внимания.

Они прошли мимо старой лесопилки, свернули на едва заметную тропинку, заросшую кустарником, и через несколько минут оказались у небольшого оврага. Шуйский остановился, прислушался, потом отодвинул в сторону пучок сухой травы и веток, обнажая вход в подземелье — узкий лаз, уходящий в темноту.

— Здесь, — сказал он, указывая на лаз. — Я нашёл это месяц назад, когда искал корень горечавки. Внутри есть источник сырой магии. Маленький, но живой. Он не выходит наружу, поэтому его никто не замечает. Долгорукий не знает о нём.

— Как ты нашёл его? — спросил Радогор.

— Я почувствовал. — Шуйский пожал плечами. — Я не такой сильный, как ты или Шереметьев, но я чувствую магию. Она течёт под землёй, как вода. Этот источник — как ручеёк. Маленький, но чистый.

Радогор принюхался. Запах из лаза шёл слабый, но отчётливый — влажная земля, гниль, и что-то ещё. Сырая магия. Такая же, как в подвале Академии, но слабее. Он чувствовал её кожей, каждой клеткой. Она манила его, обещая силу, восстановление, новую надежду.

— Ты знаешь, что будет, если Долгорукий узнает, что ты привёл меня сюда? — спросил Радогор.

— Знаю, — сказал Шуйский, и голос его дрогнул. — Он уничтожит меня. Исключит из Академии. Отправит в рудники. Или хуже — сделает меня примером для других.

— И ты всё равно пришёл.

— Потому что я не хочу быть трусом, — тихо сказал Шуйский. — Я уже один раз предал тебя. Я не хочу предавать второй раз.

Радогор смотрел на него долго. Парень не врал — в его запахе не было лжи, только страх и желание искупить вину. И это было ценнее, чем любое обещание.

— Спасибо, — сказал Радогор.

Он шагнул к лазу, но Шуйский остановил его.

— Потемкин, — сказал он. — Там темно. Холодно. Источник питает только сырую магию — ты не сможешь сразу использовать её для культивации. Тебе нужно будет привыкнуть. И будь осторожен — я чувствую, что внизу что-то есть. Я не знаю, что именно, но я чувствую это. Живое. Не опасное, но живое.

Радогор кивнул.

— Я справлюсь, — сказал он.

Он опустился на колени и начал спускаться в лаз.

Стены были узкими, шершавыми, покрытыми глиной и корнями. Он пробирался вниз, сгибаясь почти вдвое, и с каждым шагом запах сырой магии становился сильнее. Она обволакивала его, проникала через кожу, через поры, заставляя каналы пульсировать слабым, едва заметным теплом.

Через несколько минут лаз расширился, и он смог выпрямиться.

Он стоял в небольшой пещере. Здесь было влажно, темно, но в центре, на полу, виднелось тусклое свечение — небольшое углубление, заполненное мутной, светящейся жидкостью. Источник. Маленький, слабый, но живой.

Радогор подошёл к нему и опустился на колени. Он провёл рукой по поверхности — вода была тёплой, пульсирующей, как живое сердце. Она отдавала магией, слабой, но чистой.

Он прикрыл глаза и начал дышать. Медленно, глубоко, как учил Корней Всеволодович. Вдыхая, он представлял, как магия входит в него через лёгкие, через кожу, через каждую пору. Выдыхая — как старая, застоявшаяся, больная энергия покидает его тело.

Каналы отозвались. Сначала слабо, потом сильнее. Они начали пульсировать, наполняться теплом, которое он почти забыл.

«Оно работает», — сказал Михаил.

«Да», — ответил Радогор.

Он сидел у источника и впитывал магию, как иссохшая земля впитывает дождь. Боль уходила. Слабость отступала. Каналы, которые были забиты после дуэли, начали расширяться, очищаться, наполняться новой энергией.

Прошло несколько часов. Он не знал, сколько именно — время в пещере текло по-другому, медленно, тягуче, как мёд. Когда он открыл глаза, то почувствовал, что стал сильнее. Не намного, но достаточно, чтобы заметить.

Он встал, потянулся, чувствуя, как мышцы напрягаются и расслабляются. Рёбра почти не болели. Лёгкие дышали полной грудью. Тело восстанавливалось быстрее, чем он ожидал.

«Ты должен возвращаться», — сказал Михаил. — «Скоро рассвет. Шуйский ждёт».

Радогор кивнул. Он оглядел пещеру ещё раз, запоминая каждую деталь, каждый запах. Потом развернулся и начал подниматься обратно.

Шуйский ждал у входа. Он сидел на корточках, обхватив руками колени, и вздрагивал при каждом звуке. Когда Радогор вылез из лаза, он облегчённо выдохнул.

— Ты был долго, — сказал он. — Я уже думал, что с тобой что-то случилось.

— Всё в порядке, — ответил Радогор. — Это место — настоящее сокровище. Спасибо тебе.

— Не благодари, — Шуйский покачал головой. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя.

Они быстро покинули овраг и направились обратно к Академии. Небо на востоке начинало светлеть, но в лесу было ещё темно. Они шли молча, каждый думал о своём.

Когда они вышли из леса и увидели стены Академии, Шуйский остановился.

— Мне нужно идти, — сказал он. — Я не хочу, чтобы кто-то видел нас вместе.

— Иди, — сказал Радогор. — Я запомню это место.

Шуйский кивнул и быстро пошёл к боковому входу в Академию. Радогор остался стоять у кромки леса, глядя на стены, которые стали для него и домом, и тюрьмой.

Он чувствовал себя сильнее. Каналы наполнились магией, тело восстанавливалось. Но внутри, где-то в глубине, молния по-прежнему молчала. Она не проснулась, даже когда он касался источника. Она просто лежала там, холодная, неподвижная, как мёртвый зверь.

«Почему она не просыпается?» — спросил Михаил.

«Потому что я боюсь её», — честно ответил Радогор. — «Я боюсь выпустить её наружу. Я боюсь, что она уничтожит меня. И пока я боюсь, она спит».

«Ты должен перестать бояться».

«Я знаю. Но это не так просто».

Радогор развернулся и пошёл к Академии. Он должен был успеть в свою комнату до того, как проснутся студенты.

Но он не знал, что за ним уже наблюдают.

Варвара стояла в тени старого дуба, в ста шагах от ворот. Она видела, как Радогор и Шуйский вернулись из леса. Видела, как они разошлись. Видела, как Радогор остановился и посмотрел на стены.

Она видела всё.

И она видела, как из груди Радогора, на мгновение, вырвалась слабая фиолетовая вспышка. Короткая, едва заметная, но Варвара заметила её.

Она замерла, прижавшись к дереву. Сердце колотилось где-то в горле.

«Что это было? — подумала она. — Что он скрывает?»

Она знала, что Радогор хранит тайну. Она чувствовала это с первого дня знакомства. Но она не ожидала увидеть нечто подобное.

Фиолетовая вспышка. Магия, которую она никогда не видела раньше.

Варвара выдохнула, развернулась и пошла обратно в Академию. Она не знала, что делать с этой информацией. Она не знала, кому можно доверять. Но она знала одно: она должна узнать правду.

Утро началось как обычно. Студенты собирались в столовой на завтрак, преподаватели ходили по коридорам, в воздухе витал запах варёной каши и серого хлеба. Радогор сидел за своим столом в углу, как всегда, и медленно ел кашу, заставляя себя глотать даже через силу.

Он чувствовал себя лучше, чем вчера. Каналы гудели от сырой магии, которую он впитал у источника, но внутри всё ещё была пустота. Молния молчала. Она не отвечала на его призывы, как будто её никогда не существовало.

«Ты должен дать ей время», — сказал Михаил.

«У меня нет времени, — ответил Радогор. — Шереметьев не будет ждать. Долгорукий не будет ждать. Если я не восстановлю силу до следующей встречи, я умру».

Он доел кашу, поднялся и направился к выходу. В дверях столовой он столкнулся с Варварой.

Она смотрела на него странно — не как обычно, с лёгкой усмешкой и любопытством. Теперь в её взгляде было что-то новое. Настороженность. Изучение. Словно она видела его впервые.