Запасной из будущего

— Стой в позиции. Накатывайся углом. Я закрою центр.

Князь пошел в обводку, намереваясь проскочить между нами. В прошлый раз Мишка Соколов от такого финта просто улетел бы в сугроб за бортом. Но я за секунду прочитал его замах. Князь слишком сильно наклонил корпус влево, собираясь уйти вправо — классическая ошибка молодых игроков, у которых нет жесткого контроля центра тяжести.

Вместо того чтобы пятиться, я резко сделал шаг навстречу. Короткий, взрывной толчок внутренним ребром конька, которому я учился утром.

Бам!

Я не стал бить его локтем или ломать клюшкой — за такое Палыч сразу выгонит. Я просто грамотно вкатился «в тело», поймав Князя на противоходе, и жестко встретил плечом в плечевой сустав, одновременно заблокировав его клюшку своей прямой деревянной «Эфси».

Сила удара вышла приличной. Сто килограммов опыта против семидесяти килограммов подростковой наглости.

Князь охнул, потерял равновесие и кубарем полетел на лед, потеряв свою дорогую клюшку. Шайба осталась у меня. Я даже не посмотрел на него — развернулся на пятках, отдал четкий, звенящий пас низом через две линии прямо на ход Серому и рванул на пятак, уводя за собой защитника.

— Гол! — заорал Серый, с ходу вогнав шайбу в ближний угол ворот.

На коробке повисла мертвая тишина. Было слышно только, как гудят прожектора и тяжело дышит Князь, поднимаясь со льда. Лицо у него было белое от ярости, шлем съехал набок, а на подбородке красовалась красная царапина от ремешка.

Палыч у бортика медленно опустил секундомер. Его глаза за стеклами старых очков округлились. Он посмотрел на меня так, словно у вечного запасного Соколова внезапно выросли крылья.

— Это... это что сейчас было, Соколов? — тихо, но отчетливо спросил тренер, шагнув на лед. — Где ты такую встречу подсмотрел? Это же чистый силовой прием, по учебнику... Кто тебя учил корпус так ставить?

Князь, тяжело дыша, подлетел ко мне, тыча крагой в грудь:

— Ты чё, страх потерял, придурок?! Подножка была! Палыч, он мне чуть плечо не выбил! Скотина нищая!

Я медленно перехватил его руку, аккуратно, но с такой взрослой, стальной силой сжал его запястье, что Князь осекся и поморщился.

— Чистый лед, Толя, — спокойно, без капли страха сказал я, глядя ему прямо в глаза под визором. — Учись голову поднимать, когда в зону входишь. В хоккее еще и защитники бывают.

Палыч внимательно смотрел на нас двоих. Назревал грандиозный скандал, ведь отец Князя мог стереть нашу секцию в порошок одним звонком в горком. Но Палыч был мужиком старой закалки. Он резко свистнул, прерывая конфликт.

— Князев, рот закрой! Прием был чистый, в плечо. Сам виноват — расслабился, как на прогулке в парке. А вот ты, Соколов... — тренер прищурился, разглядывая мою потертую форму. — Ты после тренировки зайди ко мне в каптерку. Разговор есть.

Князь зло сплюнул на лед, зыркнул на меня волком и покатился к скамейке. Первые искры полетели. Война внутри команды была объявлена, и отступать мне было некуда.

Глава 5. Ночной дозор

В каптерке Палыча густо пахло махоркой, крепким чаем и влажной кожей. На электроплитке с открытой спиралью шумел старый эмалированный чайник. Тренер сидел за столом, заваленным рапортовыми тетрадями, и молча разглядывал меня через толстые стекла очков.

— Садись, Соколов, — он кивнул на колченогий табурет. — Чай будешь?

— Спасибо, Николай Павлович, обойдусь, — я сел, держа баул на коленях.

Палыч откинулся на спинку стула, потер натруженную переносицу.

— Рассказывай. Где нахватался? Тот силовой — это не наша школа. У нас так жестко в тело на уровне юношей не ходят, берегут пацанов. А ты встретил Князя как канадский профессионал. Четко, в момент переноса веса. И кистевой твой утренний... Серый мне все уши прожужжал в раздевалке. Откуда?

Внутри меня включился холодный расчет. Советскому тренеру в 1976 году нельзя было говорить про НХЛ, Кубок Стэнли и XXI век — закроют в дурку, и прощай лед. Нужна была легенда, бьющая по струнам души старого фронтовика.

— Отец тетради старые привез, — соврал я, не моргнув и глазом. — От дядьки покойного остались. Тот в пятидесятых в Москве играл, еще при ВВС, когда футбол с хоккеем совмещали. Там зарисовки были, схемы канадские, разбор их Суперсерии-72. Я летом на земле упражнения делал. На координацию, на кисти. Каждый день по три часа свинцовую шайбу о стену машзавода бросал.

Палыч долго молчал. Внимательно всматривался в мое лицо, пытаясь поймать на лжи. Но у меня за плечами были сотни послематчевых интервью с дотошными канадскими журналистами, лицо я держать умел.

— Тетрадки, говоришь... — протянул тренер, переведя взгляд на закипающий чайник. — Ладно. Допустим. Но запомни, Соколов: Князев-старший — человек тяжелый. Сын у него — свет в оконце. Если ты Тольку на лед еще раз так приземлишь, его папаша меня сожрет вместе с секцией. Но... — Палыч вдруг хитро прищурился, и в его глазах блеснул чисто спортивный, азартный огонек. — Сыграл ты красиво. Завтра на двусторонке поставлю тебя в центр третьей тройки. Посмотрим, система это у тебя или случайность. Свободен.

Я вышел со стадиона, когда город уже окончательно уснул. Дома отец снова спал под хрип телевизора, мать тихо шуршала на кухне. Быстро поужинав остатками каши, я прилег на два часа, поставив старый механический будильник под подушку, чтобы не разбудить домашних.

В полночь будильник глухо звякнул. Я мгновенно открыл глаза. Профессиональная привычка — вставать по первому требованию организма.

Через десять минут я уже пробирался через дыру в заборе городского парка. За парком раскинулось старое Лебяжье озеро. Лед здесь был дикий, не зализанный машинами, покрытый тонким слоем пухляка. Но для моих целей — идеальный. Никаких лишних глаз. Никакого Князя с его связями. Только я, мороз под минус двадцать и тяжелое деревянное весло в руках.

Я расчистил фанерной лопатой, спрятанной днем в кустах, небольшую площадку — метров десять на десять. Достал из кармана пальто три старые литые шайбы и разложил на льду в ряд три обычные сосновые шишки вместо фишек.

«Ну что, Мишка, — подумал я, затягивая коньки на лютом морозе. — Пора делать из тебя машину».

Я начал с дриблинга. Канадский дриблинг кардинально отличался от советского. В СССР игроков учили вести шайбу широкими, размашистыми движениями рук, перекладывая корпус из стороны в сторону — так называемый «русский веер». Это было красиво, но требовало много пространства. За океаном, на маленьких площадках, играли иначе: короткие, взрывные, почти незаметные движения одними кистями. Шайба буквально прилипала к крюку, пока корпус оставался неподвижным.

Ток-ток-ток-ток — глухо разносился стук дерева о лед в ночной тишине.

Сначала шайба срывалась. Прямой крюк «Эфси» не прощал ошибок. Пальцы Мишки быстро немели от холода через тонкие шерстяные перчатки. Но я заставлял себя крутить кистями снова и снова. Вокруг шишек, восьмерками, спиной вперед.

Затем я перешел к плиометрике — взрывным прыжкам с конька на конек на ограниченном пространстве. Это развивало те самые мелкие мышцы-стабилизаторы голеностопа, которых так не хватало хлипкому подростковому телу. Ноги наливались свинцом, легкие хрипели, выплевывая густые клубы белого пара. Каждый вдох отзывался болью в груди, но я не останавливался. В НХЛ меня научили: когда тебе кажется, что ты умираешь, это значит, что тренировка только началась.

Спустя два часа изнурительной пахоты я попробовал исполнить то, ради чего пришел — скрытый канадский бросок из-под защитника. В этот момент игрок не делает глубокого замаха, а использует прогиб черенка клюшки, бросая в противоход движению конька.

Я разогнался, заложил крутой вираж вокруг шишки, имитируя обводку, и в момент, когда правая нога только коснулась льда, резко довернул кисти.

Хрясь!

Старая деревянная «Эфси» издала жалобный, сухой треск. Черенок не выдержал чудовищного кистевого давления взрослого мастера и лопнул ровно посередине. Черная литая шайба улетела в темноту, скрывшись в сугробах на берегу.

Я замер посреди ночного озера, держа в руках обломок своей единственной клюшки. Передо мной встала суровая стена советского дефицита 1976 года. Завтра тренировка. Палыч обещал поставить меня в центр третьей тройки. А у меня нет инвентаря. Новая клюшка в спорттоварах стоила три рубля пятьдесят копеек — огромные деньги для Мишки Соколова, у которого в кармане звенели только тридцать копеек на школьные обеды. А просить у отца — значит гарантированно получить пустой бутылкой по голове.

Я посмотрел на обломок в руке, и на моем лице появилась злая, упрямая ухмылка.

«Ничего. Русская школа хоккея учит не только играть, но и выживать. Из этой щепки я сделаю такое орудие, от которого у всей нашей лиги глаза на лоб полезут».

Глава 6. Анатомия отставания

Остаток ночи я почти не спал. Вернувшись домой, засунул обломки клюшки под кровать и до утра крутился на скрипучей панцирной сетке, высчитывая в уме калории и граммы. Растущему телу Мишки Соколова, которое я теперь сознательно насиловал взрослыми нагрузками, требовалось качественное топливо. В НХЛ за моим рационом следила целая лаборатория: протеиновые коктейли, аминокислоты, выверенные порции сложных углеводов. В январе 1976 года моим рационом заведовала уставшая мать и пустой холодильник «Орск-7».

В семь утра на кухне я провел ревизию. Половина пачки серого маргарина, банка кабачковой икры, три сморщенные луковицы и сиротливый бумажный треугольник с молоком жирностью три и два процента. Белка — ноль. Спортивное питание по-советски нужно было изобретать на ходу из того, что давала обычная розница.

«Так, — думал я, собирая учебники в дерматиновый портфель. — Нам нужен чистый белок. Творог в магазине «Молоко» стоит чуть больше рубля за килограмм. Плюс яйца — девяносто копеек за десяток. Если столоваться на тридцать копеек, которые мать дает на школу, я протяну ноги».

По дороге в школу я заглянул за Серым. Наш защитник жил в соседнем бараке. Он вышел на крыльцо, кутаясь в потрепанный шарф, и сразу заметил, что из моего портфеля не торчит привычный черенок «Эфси».

— Сокол, а клюшка где? Сломал, что ли? — вытаращился он.

— Ночью на озере переусердствовал, — глухо отозвался я, когда мы двинулись по хрустящему насту мимо серых сугробов. — На замахе пошла трещина. Серый, у тебя в гараже или у отца эпоксидный клей есть? И стеклоткани кусок?

Серега оживился, шмыгнул носом:

— Эпоксидка есть, батя карбюратор клеил. И стеклоткань найдем, он с завода притаскивал трубы изолировать. А зачем? Выкинуть же проще, Палыч новую выдаст. Ну, как новую… бэушную от старшаков.

— От старшаков такое же полено прилетит, — отрезал я. — Мне нужен инструмент. Вечером после уроков идем к тебе в гараж. Будем делать вещь, которой в этой области еще никто не видел.

Учебный день пролетел как в тумане. На уроках истории и физики я сидел на задней парте, полностью отключившись от школьной программы девятого класса. Память тридцатилетнего мужика легко подкидывала ответы, когда учителя пытались меня подловить, но все мои мысли занимал предстоящий ремонт.

Сразу после звонка мы с Серым закрылись в его холодном бревенчатом гараже, где пахло бензином и консервационной смазкой. На верстаке, под тусклой лампочкой, я разложил обломки. Черенок лопнул по косой — идеальный излом для склейки.

— Смотри сюда, Серый, — я взял ножовочное полотно. — Сначала зачищаем стык. Потом разводим эпоксидку, пропитываем стеклоткань и наматываем в три слоя с натягом. Будет крепче, чем заводская. Но главное не это. Главное — крюк.

Я взял обычную паяльную лампу, стоявшую на полке. Воронин удивленно замер:

— Ты чё, сжечь ее хочешь?

— Греть буду, — ухмыльнулся я. — Наша русская школа всегда славилась смекалкой, но до этого метода в глубинке еще не додумались. На заводах клюшки прессуют прямыми. А канадцы крюк гнут. Загиб позволяет шайбу контролировать, как привязанную, и поднимать под перекладину без замаха, одними кистями.

Я аккуратно разжег лампу. Синее пламя с шумом вырвалось из сопла. Я начал водить огнем по деревянному перу «Эфси», внимательно следя, чтобы древесина не обуглилась, а лишь прогрелась насквозь, отдавая внутреннюю влагу. Волокна размякли.

Когда дерево дошло до нужной кондиции, я зажал крюк между массивными стальными губками верстачных тисков и нажал на черенок, формируя плавный, аккуратный загиб «винтом» — примерно на полдюйма, с легким открытием пера кверху. Точно такой, каким я играл в своем лучшем сезоне в НХЛ.

— Елки-палки… — прошептал Серый, глядя как прямое советское полено превращается в изящное оружие. — Она же теперь как… как заграничная. Как у чехов на чемпионате мира!

— Лучше, Серый. Она под мою руку сделана, — я затянул тиски до упора. — Теперь обматываем стык стеклотканью с клеем и оставляем у печки до завтра. К дневной двусторонке высохнет.