Обретая дом. Интинка

Этот роман я посвящаю маленькому умирающему городу на Крайнем Севере, который посеял во мне зёрна, выросшие в новые смыслы и наполнившие мою жизнь иной глубиной.

После банкротства единственного градообразующего предприятия многим пришлось покинуть свои дома и дорогое окружение, чтобы обеспечить семье комфортную жизнь. Но даже в своё нелёгкое время город не потерял очарования, а люди остаются невероятно чистыми и добрыми.

Инта и интинцы — вы в моём сердце.

Глава первая. Чашка

Коробки она собирала профессионально.

Это умение пришло само — через повторение. Книги отдельно, одежда отдельно, кухня отдельно. Хрупкое — в бумагу, потом в пузырчатую плёнку, потом снова в бумагу. Скотч не рвать руками — только ножницами, ровно. Коробки подписывать маркером сбоку, не сверху — так удобнее искать при разборе.

Она делала это в седьмой раз за двенадцать московских лет.

За окном был конец октября. Не тот период, который бывает на картинках — с золотом и синим небом. Серый, мокрый, с запахом выхлопа и прелых листьев, которые дворники сгребали в кучи вдоль бордюров. Окно выходило во двор. Солнца не было уже неделю.

Таня работала.

Полки опустели быстро — книг было немного, она давно перестала покупать бумажные, незачем таскать. Одежда — аккуратными стопками, по сезонам. Кухня — сложнее, там всегда находилось то, про что забыла: початая пачка соли, какая-то приправа, купленная однажды для рецепта, который так и не приготовила.

На последней полке стояла чашка.

Белая, с едва заметным сколом на ручке. Таня взяла её, собираясь завернуть в газету — и остановилась.

Она не помнила, откуда эта чашка.

Не помнила квартиры, не помнила магазина, не помнила, кто подарил или сама купила. Чашка, которая кочевала с ней из переезда в переезд, из чужой кухни в чужую кухню, где-то по дороге потеряла свою историю.

Таня поставила её на подоконник.

Села на пол прямо среди коробок — в костюмных брюках, в которых с утра была на встрече в банке, — и смотрела на эту чашку. За окном шёл дождь. Капли ползли по стеклу медленно, сливались, исчезали.

Двенадцать лет.

Семь квартир.

Она была старшим аналитиком. Потом ведущим. Потом руководителем направления. Коллеги уважали, начальство ценило, цифры сходились. Каждый год — новый уровень, новая зарплата, новый проект. Всё шло правильно, именно так, как должно идти у человека, который знает, чего хочет.

Только квартира всегда была чужой.

Сначала это казалось временным. Потом — разумным: зачем покупать, если работа может переехать, если город может надоесть, если жизнь ещё не определилась. Потом временное и разумное стало привычным — как скол на ручке чашки, который перестаёшь замечать.

Она думала о квартире — о своей, московской, которой не было — примерно раз в год.

Обычно весной. Не знала, почему именно весной — может, потому что весной что-то просыпалось и начинало требовать. Определённости. Корней. Своего угла.

Первый раз — в двадцать девять лет. Зарплата выросла, накопления были, риелтор показал несколько вариантов. Она смотрела квартиры — заходила, оглядывалась, представляла. И каждый раз что-то останавливало. Не цена, не район. Что-то другое, внутри. Ощущение, что это — не то. Что если купить сейчас, здесь, вот это — значит это навсегда. Значит вот эти двадцать восемь метров с окном во двор и есть её жизнь. Окончательно. Без вариантов.

И она откладывала.

В тридцать два — снова. Рынок был хороший, коллега взял ипотеку, все вокруг брали. Она опять смотрела, опять думала. Опять находила причину подождать. Может переведут. Может захочется в другой район. Может вообще уехать из Москвы — почему нет.

В тридцать пять она уже не смотрела квартиры. Перестала — не решила, не объявила себе об этом, а именно перестала, без надрыва. Снимала — привычно. Платила каждый месяц за чужие стены и не думала об этом.

Теперь, сидя на полу среди коробок, она понимала — впервые, по-настоящему понимала — что дело было не в деньгах, и не в районе, и не в рынке.

Дело было в том, что она ждала.

Не квартиру ждала. Жизнь ждала — ту настоящую, которая вот-вот начнётся, надо только немного подождать. Купить квартиру значило признать, что жизнь уже идёт. Прямо сейчас.

А она всё ждала, когда начнётся настоящая.

Можно было вернуться домой.

Родители жили в трёх часах езды, в городе, где она выросла. Там был дом — настоящий, с садом, с запахом маминых пирогов по воскресеньям, с отцовским креслом у телевизора. Там всегда были бы рады.

Но вернуться в тридцать восемь лет — это было не возвращение. Это было признание. Двенадцать лет, семь квартир, правильные карьерные шаги — и она всё равно взрослая женщина на чемоданах.

Этого она себе позволить не могла.

Телефон завибрировал на полу рядом. Она посмотрела на экран — риелтор, новый вариант, хороший район, свежий ремонт, можно смотреть завтра.

Таня не взяла трубку.

Она сидела и смотрела на чашку. На дождь. На чужой двор за стеклом, где дворник в оранжевом жилете гнал листья куда-то в сторону мусорных баков, и листья не слушались, разлетались обратно, и он снова гнал их — методично, без злости, как будто это была бесконечная и единственно возможная работа.

Как я здесь снова оказалась.

Не вопрос. Слова, которые пришли сами — без интонации, как констатация погоды.

Она не знала ответа.

Вернее, знала все ответы — рациональные, логичные, легко объяснимые на любой встрече с любым человеком. Но под этими ответами было что-то другое, тёмное и молчаливое, что жило в ней давно и чему она не давала имени.

Ощущение, что она живёт мимо себя.

Что где-то рядом идёт настоящая жизнь — с корнями, с запахом своих стен, с мужчиной, который знает, как она пьёт кофе по утрам, с пространством, которое помнит её — а она идёт параллельно, в красивом костюме, с правильными цифрами в голове, и никак не может туда попасть.

Дождь усилился.

Таня взяла чашку, завернула в газету — аккуратно, без спешки — и положила в коробку.

Встала. Отряхнула брюки.

Посмотрела на телефон. Риелтор звонил ещё раз.

Она убрала телефон в карман, не перезвонив, и вернулась к полкам — там ещё оставались вещи, которые нужно было упаковать, отнести, разобрать на новом месте, расставить по чужим полкам, привыкнуть к чужому окну.

Снова.

Глава вторая. Последний день перед отъездом

Уже спустя неделю она проснулась в новой квартире и не сразу вспомнила, где находится.

Это случалось каждый раз после переезда — первые несколько дней тело просыпалось раньше памяти. Лежишь в темноте, смотришь в потолок, и есть секунда — чистая, пустая — когда ты человек без адреса. Потом память догоняет: Таганская, третий этаж, окно на восток, батарея под подоконником гудит по ночам.

Она встала.

Коробки стояли вдоль стены — часть разобрана, часть нет. Она въехала семь дней назад и до сих пор не повесила ни одной картины. Не потому, что некогда — не хотелось вбивать гвоздь в чужую стену ради того, чтобы потом её штукатурить при выезде.

На кухне была только кофемашина, любимая кружка и три тарелки. Остальное ещё в коробках.

Она сварила кофе. Выпила стоя у окна — так быстрее, незачем садиться. За стеклом Москва собиралась на работу: внизу уже гудели машины, кто-то хлопнул подъездной дверью, голубь сел на карниз и тут же улетел.

Командировка была запланирована в пятницу.

Инта — она посмотрела на карте, когда пришло письмо от руководителя. Республика Коми, у Полярного круга. Сначала самолёт до Ухты — два часа, потом поезд ещё восемь. Раньше туда летали прямые рейсы из Москвы — когда город был городом шахтёров, когда шахты работали и людей было много. Теперь шахта обанкротилась, шахтёры разъехались с семьями, прямые рейсы отменили. Город стал дальше — не на карте, а по времени в дороге.

Очередная заурядная командировка, обычная рабочая история.

— Надолго? — спросила Лена из соседнего отдела, когда Таня оформляла командировочные.

— Две недели.

— Инта, — Лена произнесла это так, как произносят название болезни. — Это вообще где?

— Республика Коми.

— И зачем они туда едут?

Таня пожала плечами. Клиент там — значит, едем туда.

День прошёл, как всегда: совещание в десять, звонок в двенадцать, обед за рабочим столом, снова цифры, снова экран, снова кофе. В шесть она закрыла ноутбук, собрала сумку и вышла в московский вечер — тёмный уже в октябре, с мелким дождём и запахом мокрого асфальта.

В метро было тесно. Она стояла, держась за поручень, и смотрела на людей напротив. Женщина с пакетами из супермаркета. Мужчина в наушниках с закрытыми глазами. Девочка лет семи, которая что-то рисовала в блокноте прямо в вагоне — серьёзно, не отвлекаясь на толчки и остановки.

Таня подумала: у этой девочки есть дом. Она едет домой. Там её ждут, там знают, что она любит на ужин, там её рисунок повесят на холодильник.

Она вышла на своей станции.

Дома она открыла чемодан и начала собираться. Тёплые вещи, термобельё, ботинки на серьёзной подошве. Коллега, который ездил в Коми три года назад, предупредил: там другой холод. Не московский, не влажный — сухой, чистый, который забирается под одежду иначе.

Она сложила всё аккуратно, застегнула чемодан.

Потом долго сидела на краю кровати и смотрела на коробки вдоль стены. На незанавешенное окно. На гвоздь, который она так и не вбила.

Две недели.

Она улетала завтра в семь утра и должна была вернуться через две недели — в эту же квартиру, к этим же коробкам, к этому же окну и стене без картины.

Всё будет точно так же.

Она легла, закрыла глаза.

За стеной ровно гудела батарея.

Глава третья. Инта

Таня вышла из самолёта в Ухте — маленький аэропорт, запах керосина и хвои, таксист с картонкой, на которой было написано её имя. Он отвёз её на вокзал, взял деньги, уехал.

До поезда было сорок минут.

Она купила чай в бумажном стакане и села на скамейку в зале ожидания. Вокзал был небольшой, тёплый, с высокими потолками и запахом, который она не сразу опознала — потом поняла: столовая где-то рядом, борщ и котлеты, настоящие, не доставочные.

Поезд пришёл точно по расписанию.

Она нашла своё купе, закинула чемодан, села у окна. За стеклом медленно потянулась темнота — не ночная ещё, а та особая северная темнота, которая приходит днём в октябре, когда солнце уходит рано и без предупреждения.

Попутчиков не было.

Она смотрела в окно — как мелькают деревья, редкие огни каких-то деревень, чёрная полоса реки. Телефон убрала в сумку — здесь почти не было сети, и это почему-то не раздражало. Наоборот.

* * *

Инта встретила её запахом мороза и скрипом снега под ногами.

Таня вышла на перрон — и остановилась.

Снег лежал уже везде. Не московский снег, который живёт день и превращается в грязную кашу, а настоящий, плотный, взявший город в аккуратные белые руки. Под ногами скрипело — чисто, сухо, как скрипит только очень холодный снег, которому некуда спешить таять.

Но не снег остановил её.

Небо.

Оно было лиловым. Не серым, не тёмно-синим — именно лиловым, таким глубоким и тихим, что она несколько секунд стояла и смотрела вверх, забыв про чемодан, про командировку, про то, что её кто-то должен встретить. Такого неба она не видела никогда. Оно было как что-то очень старое и очень живое одновременно — как будто здесь оно не менялось с тех пор, как земля была молодой.

— Татьяна Сергеевна!

Она опустила взгляд.

Перед ней стоял мужчина лет сорока пяти — невысокий, плотный, в тёмной куртке и шапке, надвинутой на лоб. Лицо открытое, с морозным румянцем.

— Да, — сказала она.

— Николай. Вас встречаю. — Он взял у неё чемодан так естественно, будто иначе и быть не могло. — Машина здесь, недалеко.

Они шли по перрону, и Таня смотрела по сторонам.

Вокзал был советский — с колоннами, крашенными в белый, с фигурными решётками на окнах, с той особой архитектурной серьёзностью, которая говорила: здесь строили не на время. Рядом со входом стояла скамейка, на которой сидел старик в ватнике и кормил голубей — методично, горстями, как будто это было самое важное дело на сегодня. Голуби не боялись, толклись прямо у ног.

Она поняла, что улыбается.

Не вежливо, не для кого-то. Сама по себе.

Город открывался медленно, пока они ехали.

Она ожидала чего угодно — облупленных фасадов, разбитых дорог, того провинциального уныния, которое угадывается ещё до въезда. Инта была другой.

Пятиэтажки стояли крепкие, кирпичные — добротные, с широкими подъездными дверями и большими окнами. Не новые, но не сломленные. Такие дома строят, когда хотят, чтобы люди в них жили по-человечески, а не перебивались. На главной улице — сталинки с фасадами, украшенными лепниной, с высокими потолками, которые угадывались даже снаружи по пропорциям окон. Кто-то строил этот город с уважением. К людям, к месту, к труду.

Шахтёры жили здесь хорошо, подумала Таня. Это было видно.

Не в деньгах — в масштабе. В том, как широко были разбиты улицы, как много места было между домами, как стояли деревья — высокие, старые, в белых снеговых шапках.

— Красиво, — сказала она негромко, почти себе.

Николай посмотрел на неё в зеркало заднего вида.

— Красиво, — согласился он. Без удивления. Как соглашаются с очевидным.

Николай взял у неё чемодан у входа в гостиницу.

— Спасибо, Николай.

— Не за что. — Он помолчал секунду. Посмотрел на неё — коротко, без церемоний. — Вы как, понравилось?

— Город? — Таня удивилась вопросу. — Да. Неожиданно.

— Неожиданно — это хорошо, — сказал он. — Значит, не ждали. — Поставил чемодан у двери. — Ещё приедете — Интинкой станете.

Он сказал это буднично, как говорят очевидное. Развернулся и пошёл к машине.

Таня смотрела ему вслед.

Интинка.

Она не знала ещё, что это значит.

Гостиница была на главной улице — пятиэтажная, кирпичная, с советской вывеской и тяжёлыми деревянными дверями. Внутри пахло чистотой и чуть-чуть — деревом. За стойкой сидела женщина лет шестидесяти в вязаном жилете. Посмотрела на Таню — оценивающе, но без враждебности. Как смотрят на человека, которого видят впервые, но уже готовы принять.

— Из Москвы? — спросила она, листая журнал.

— Да.

— Надолго?

— Две недели.

Женщина кивнула, протянула ключ — настоящий, металлический, с деревянной грушей.

— Завтрак с семи до десяти. Если голодная — там вы можете найти буфет, — она показала куда-то в сторону коридора, — он ещё работает.

Номер был небольшой, чистый, с белыми занавесками и видом на улицу. Таня поставила чемодан, подошла к окну.

Небо над крышами всё ещё держало тот же глубокий оттенок — медленно светлело, нехотя. Внизу по улице шла женщина с авоськой, в пуховом платке, не торопясь. Навстречу ей — мужчина, они остановились, поговорили секунду, оба засмеялись чему-то и разошлись.

Два человека на улице.

Таня стояла у окна и думала: в Москве она не знала ни одного соседа. Ни одного.

Она открыла чемодан, достала тёплый свитер.

За окном Инта жила своей жизнью — неспешной, без объяснений. Снег лежал ровно.

Где-то в глубине города протяжно и низко загудел гудок. Звук прошёл сквозь стены, сквозь стекло, сквозь неё.

Она стояла и слушала, пока он не затих.

Раньше сюда летали самолёты из Москвы, подумала она. Когда город был нужен большому миру.

Теперь восемь часов на поезде, после двухчасового перелёта.

Она не знала ещё, почему эта мысль не печалит её — а наоборот.

Глава четвёртая. Чудные люди

Отделение банка находилось в пятиэтажке на центральной улице — первый этаж, отдельный вход, вывеска над дверью. Таня пришла ровно в девять.

Внутри было тепло и немного тесно. Три операционных окна, очередь из четырёх человек, в углу — живой фикус в горшке, такой большой, что непонятно было, как он вообще сюда попал. На стене — стенд с информацией для клиентов, аккуратный, без единого оторванного уголка.

За стеклом одного из окон сидела девушка лет двадцати пяти и разговаривала с пожилой женщиной — медленно, терпеливо, объясняя что-то про перевод. Не казённо, не дежурно.

Таня остановилась у входа, огляделась.

— Татьяна Сергеевна?

Из боковой двери вышла женщина — лет пятидесяти, невысокая, в тёмном костюме, с короткой стрижкой и живыми серыми глазами. Протянула руку крепко, по-деловому.

— Галина Ивановна. Руководитель отделения. Добро пожаловать в Инту.

— Приятно познакомиться, Галина Ивановна. Спасибо.

Галина Ивановна чуть улыбнулась — как улыбаются люди, которые всё про тебя уже поняли, но не торопятся говорить вслух.

— Пойдёмте, покажу вам рабочее место. Кофе будете?

— Буду, — сказала Таня. — Спасибо.

Кабинет был небольшой — стол, два стула, окно на улицу. На подоконнике стоял ещё один цветок, поменьше. Таня поставила сумку, достала ноутбук, огляделась профессионально: розетка есть, вай-фай есть, стол устойчивый. Работать можно.

Галина Ивановна принесла кофе — в настоящей чашке, не в одноразовой.

— Сколько человек на обучении? — спросила Таня, открывая ноутбук.

— Восемь. Все наши, местные. — Галина Ивановна села напротив. — Вы первый раз в Инте?

— Первый.

— Как добрались?

— Нормально. — Таня посмотрела на экран. — Поезд немного укачивает.

— Это да, — согласилась Галина Ивановна. — Мы уже привыкли. Восемь часов — это у нас просто съездить.

Таня кивнула и начала открывать рабочие файлы. Галина Ивановна не ушла — сидела, держала свою чашку, смотрела на неё без спешки.

— Вы надолго к нам? — спросила она.

— Две недели.

— А потом?

— Потом Москва.

— Конечно, — сказала Галина Ивановна. Не с обидой — констатация. — Все потом Москва.

Таня подняла взгляд.

— Вы сами местная?

— Родилась здесь. Сорок восемь лет назад. — Она сказала это ровно, без извинений. — Муж тоже отсюда. Дети вот уехали — один в Сыктывкар, второй в Питер. Внуки там.

— И вы остались.

— И я осталась, — подтвердила Галина Ивановна.

Таня хотела спросить — зачем, почему, как можно — но не спросила. Не потому, что неприлично, а потому что вопрос показался ей вдруг странным. Как будто это она должна объяснять, зачем уехала, а не Галина Ивановна — зачем осталась.

Она вернулась к экрану.

* * *

Обучение началось после обеда.

Восемь человек — семь женщин и один мужчина, все в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти, все местные, смотрели на неё с той смесью вежливого внимания и скрытого любопытства, с которой смотрят на человека из другого мира.

Таня провела первый блок чётко, профессионально. Она умела это — объяснять сложное ясно, держать аудиторию, не терять темп. Москва научила.

В середине блока одна из женщин — полная, с добрым лицом, в мягком свитере — подняла руку.

— Татьяна Сергеевна, можно вопрос не по теме?

— Можно.

— Вы первый раз у нас?

— Первый.

— И как вам?

Таня секунду помолчала.

— Работу мы только начали, — сказала она ровно. — Ещё преждевременно что-либо оценивать.

Женщина кивнула — без обиды, с той же мягкой улыбкой. Как будто ответ её вполне устроил.

После занятия Таня вышла на улицу — подышать, голова была тяжёлой от долгого экрана.

Октябрьский воздух ударил сразу — чистый, сухой, без единой примеси. Она остановилась у входа, подняла воротник.

Напротив, через улицу, стоял кирпичный дом — сталинский, с лепными деталями над окнами, с аркой во двор. Арка была широкая, тёмная, и из неё во двор выходила женщина с коляской — медленно, без суеты, как будто никуда не спешила и не собиралась. Из арки тянуло запахом подъезда — деревом, чуть сыростью, чем-то домашним.

Таня смотрела на этот дом и думала: квартира в таком доме в Москве стоила бы целое состояние. А здесь он просто стоял — спокойно, на своём месте, без всякого пафоса.

Чудно, подумала она.

Не вслух. Мысль пришла и ушла.

Она убрала руки в карманы и пошла обратно в отделение.

Работы было ещё на три часа.

Глава пятая. Две недели

Она привыкла к распорядку быстро.

Подъём в семь. Завтрак в гостиничном буфете — каша, яйцо, чашка чая. Буфетчица Люда, женщина лет сорока с негромким голосом и привычкой подкладывать лишний кусок хлеба, не спрашивая, приветливо встречала её по утрам.

В девять — отделение. Обучение шло по плану, люди схватывали быстрее, чем она ожидала. Не потому, что система несложная — потому что они старались. По-настоящему старались, без показухи. Записывали в тетради — в настоящие, бумажные, с ручкой. Таня не видела этого давно.

Один раз во время перерыва она вышла в коридор и услышала, как две сотрудницы разговаривают на кухне. Негромко, серьёзно — о чём-то своём. Потом одна засмеялась, и смех был такой открытый, без задней мысли, что Таня остановилась у двери и послушала секунду.

Затем вернулась обратно в кабинет.

* * *

На третий день Галина Ивановна пригласила её на обед — не в кафе, домой.

— Я всегда хожу обедать домой, — сказала она. — Живу в пяти минутах. Пойдёмте, если хотите. Борщ сварила с утра.

Таня хотела отказаться — у неё не было правила смешивать работу и личное, тем более в командировках. Но Галина Ивановна уже надевала пальто, и в этом движении было что-то такое естественное, что отказ показался бы странным. Как отказаться от протянутой руки.

Они шли пять минут по заснеженной улице. Галина Ивановна шла уверенно, здоровалась с каждым встречным — коротко, по имени. Первой встретившейся женщине она кивнула, тому мужчине сказала два слова про что-то, третьего спросила про здоровье матери. Таня шла рядом и считала: семь человек за пять минут.

В Москве она не знала имени ни одного соседа.

Квартира была на втором этаже сталинки — высокие потолки, старый паркет, тяжёлые шторы. Пахло борщом и чем-то деревянным, домашним. На стене в прихожей висели фотографии — много, в разных рамках, без единого стиля, жизнь на стене.

— Раздевайтесь, — сказала Галина Ивановна. — Тапочки вот.

Таня надела тапочки — большие, мягкие, явно мужские.

— Мужа нет дома?

— На работе. Он в администрации. — Галина Ивановна уже гремела на кухне. — Садитесь, я сейчас.

Таня села за большой стол на кухне. Стол был накрыт не для гостей — по-домашнему: кремовая скатерть, хлеб в хлебнице, солонка. Всё это стояло здесь всегда, каждый день, не убиралось и не доставалось специально.

Галина Ивановна поставила перед ней тарелку борща. Красного, густого, с белой ложкой сметаны посередине.

— Ешьте. Хлеб берите сами.

Таня взяла ложку.

Борщ был настоящим. Она не умела объяснить разницу — знала: вот настоящий, а вот не настоящий.

— Вкусно, — сказала она.

— Ну и хорошо, — ответила Галина Ивановна, садясь напротив.

Они ели, не разговаривая. Не неловко — как едят люди, которым не нужно заполнять паузы словами. За окном шёл снег. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.

— Вы скучаете по детям? — спросила Таня вдруг. — Они далеко.

Галина Ивановна подумала секунду.

— Скучаю. — Она отломила хлеб. — Но они живут свою жизнь. Это правильно.

— И вас не обижает, что они уехали?

— Нет, — сказала она. — Они могут сами выбирать, как проживать свою жизнь.

Таня посмотрела на неё.

В этом ответе не было ни обиды, ни показного смирения, ни той особой материнской жертвенности, которую Таня видела у московских женщин её возраста — с надрывом, с претензией, завёрнутой в заботу. Просто факт.

Она снова взяла ложку.

* * *

За окном снег шёл ровно, без ветра.

На шестой день она пошла гулять.

Не по делу. Рабочий день закончился раньше обычного, до темноты оставалось меньше часа, и она поняла, что не хочет идти в гостиницу. Не потому, что там плохо — потому что хочется пройтись.

Это было странно. В Москве она никогда не гуляла без цели. Там ходьба всегда была про что-то — до метро, до кофейни, до встречи. Здесь — ходьба ради ходьбы. Город ради города.

Она пошла не по главной улице — свернула в переулок, потом ещё раз, туда, где дома стояли тише и ниже, где не было витрин и почти не было машин.

Инта в сумерках была другой.

Не парадной — домашней. Окна зажигались одно за другим — жёлтые, тёплые, у каждого своя жизнь внутри. Вот кухня — силуэт женщины у плиты, пар над кастрюлей. Вот детская — что-то яркое мелькнуло, ребёнок. Вот гостиная — двое за столом, склонились над чем-то, разговаривают.