Птица в клетке. Хроника жизни Авиценны

Глава 9. Ультиматум из Газны

Весть о письме султана Махмуда дошла до Ургенча на два дня раньше, чем сам гонец успел спешиться у дворцовых ворот. Дурные слухи в Хорасане всегда обгоняли самых резвых коней.

Семь лет покоя кончились в одно утро. Семь лет сытой, размеренной жизни в Академии Мамуна, где никто не считал изведённую бумагу, где споры о движении светил длились до третьих петухов, а в тишине библиотечных залов пахло сушёной полынью и старой кожей переплётов. Ибн Сине исполнилось тридцать два. Впервые за долгие годы скитаний ему казалось, что он наконец врос корнями в эту землю, обретя дом, учеников и время для главного труда жизни.

Письмо из Газны вырвало эти корни с сухим треском.

Ибн Сина узнал обо всём не от эмира. Абу Сахль аль-Масихи вошёл в его лекарскую без стука, тяжело дыша с дороги, и по его бледному, заострившемуся лицу всё стало ясно ещё до первого слова.

— Тебя требует Мамун, — сказал христианский врач, отирая рукавом испарину со лба. — Во дворец пришли послы Махмуда. Созван тайный совет.

В приёмном зале, где ещё накануне чертили круги на медных астролябиях и разбирали трактаты Галена, царило глухое оцепенение. Эмир Абу-ль-Аббас Мамун сидел не на возвышении, а прямо на тростниковой циновке среди учёных — верный знак того, что стряслась беда, перед которой правитель и подданные равны.

Шёлковый свиток с золотой печатью султана лежал перед ним развёрнутым. Мамун держал на нём ладонь, словно прижимая открытую рану.

— Султан Махмуд не просит, — произнёс эмир глухо. — Он требует. Троих. Врача из Бухары Ибн Сину. Звездочёта из Кята аль-Бируни. И лекаря-христианина аль-Масихи. Требует отправить их в Газну немедленно, в свите его послов. Если мы откажем — к осени его конница будет стоять под стенами Ургенча.

По залу прокатился тяжёлый шорох одежд.

— Я не могу воевать с Газной, — продолжил Мамун, глядя прямо перед собой. В его голосе не было ни малодушия, ни оправданий — только сухой, безжалостный расчёт правителя, знающего пределы своих сил. — У Махмуда сто тысяч закалённых в боях всадников и боевые слоны из Индии. У меня — торговые пошлины, сады и Академия. Я готов отдать половину казны, но не могу положить весь Хорезм под копыта его конницы ради троих мужей, как бы высоко я вас ни ценил.

Эмир поднял глаза на Ибн Сину и аль-Масихи.

— Силой я вас не выдам, — твёрдо сказал он. — Но и защитить мечами не смогу. Решайте сами, и делайте это до полуночи.

Старый законовед у стены подал голос, приглаживая дрожащей рукой седую бороду:

— А если подчиниться воле султана? При дворе Газны ученым жалуют халаты из парчи и мешки с золотом. Книги можно писать и там.

— Махмуд щедро платит за книги, пока они славят его имя, — негромко отозвался Ибн Сина. — Но горе тому, чья мысль окажется шире его суждений о вере.

Эмир опустил голову, ничего не ответив. Совет был окончен.

* * *

Записка от Бируни пришла в сумерках. Её принёс мальчик-служка в кожаном футляре, с которым они обычно пересылали друг другу чертежи и математические выкладки.

Почерк был резким, быстрым, буквы ложились на плотную самаркандскую бумагу с тем же безжалостным нажимом, с каким Абу Рейхан разбивал в спорах доводы о строении небесных сфер:

«Я еду в Газну. Не из страха перед султаном и не ради его золота. Город без войска обречён, а учёный, похороненный под развалинами вместе с недописанными книгами, не оставит миру ничего. В Газне есть рукописи из Индии, каких не видели в Багдаде, и обсерватории на вершинах гор. Султан жесток и слеп к науке, но пока он ведёт войны, я буду наблюдать звёзды и измерять землю. Лучше остаться живым свидетелем своего века, чем истлеть в безымянной могиле».

Ибн Сина перечитал письмо дважды. Чернила Бируни пахли дубильным орешком и железным купоросом. Пальцы Ибн Сины были испачканы собственной тушью — въевшейся в поры кожи так глубоко, что смыть её не бралась ни одна щелочь.

— Он выбрал свой путь, — сказал Ибн Сина, протягивая лист аль-Масихи.

Они сидели во внутреннем дворике у сухого фонтана, куда не долетал гомон городских улиц.

— Бируни выдержит, — ответил аль-Масихи, мельком глянув на строки. — Он умеет смотреть на тиранов как на природные стихии: засуху, чуму или град. А ты не умеешь. Ты начнёшь спорить с Махмудом на третий день. Почему ты не хочешь ехать с ним?

Ибн Сина перевёл взгляд на темнеющее небо, где зажигались первые тусклые звёзды.

— Потому что я помню Бухару. Двор Саманидов казался вечным, пока дворец не сожгли тюрки Караханидов. Я лечил эмиров и знаю: правители любят врачей только до тех пор, пока боятся смерти. В Газне я стану птицей в клетке, которую заставляют петь по расписанию султана. А когда султан насытится или заболеет неизлечимо, он просто сломает птице шею.

— Значит, бегство? — спросил аль-Масихи.

— Бегство. На запад, через пески Каракумов в сторону Джурджана и Рея. Туда, куда рука Махмуда ещё не дотянулась. Это тяжёлая дорога, Абу Сахль. Ты не обязан идти со мной.

Аль-Масихи слабо усмехнулся, прислонившись затылком к холодной каменной кладке:

— Мне шестой десяток, Хусейн. Я учил тебя врачеванию, а теперь смотрю, как ты уходишь дальше меня во всём. Что мне делать в Газне среди чужих богословов и придворных льстецов? Если умирать в дороге от жажды, то хотя бы рядом с другом и свободным человеком. Я иду с тобой.

* * *

В дальнем покое дома, где размещались младшие слуги Академии, мерцала тусклая конопляная лучина. Молодой служка Фаррух чистил дорожную флягу из кованой меди, тщательно оттирая песком потемневшие бока.

Тень за его спиной выросла бесшумно. Человек стоял в дверном проёме так тихо, будто соткался из ночного сквозняка.

— Не вздумай кричать, — раздался тихий, шелестящий голос. — И не поворачивай головы.

Фаррух застыл, уронив тряпицу в золу.

— Мне нужна малость, — продолжил незнакомец. — Всего лишь щепотка этого порошка в дорожную воду твоего господина. Он не умрёт. Просто уснёт крепче обычного на первом же ночном перевале, где его встретят нужные люди. Ни капли крови.

— Кто вы? — едва слышно выдавил Фаррух. Горло перехватило спазмом.

— Те, кто заплатят за твою услугу больше, чем бухарский лекарь заплатит тебе за двадцать лет службы, — сухо отозвался голос. На циновку рядом с ногой юноши мягко опустился тяжёлый кожаный кошель, глухо звякнув монетами. — Здесь тридцать серебряных дирхемов. Твоя мать в Мазандаране купит корову и зерно на три зимы вперёд. Вторую половину получишь, когда дело будет сделано.

Фаррух смотрел на тусклый блеск серебра. Перед глазами стояли лица младших братьев, пухнувших от голода прошлой весной. И вспомнился сам Ибн Сина — как он три ночи не отходил от сестры Фарруха, сбивая смертную горячку настойкой мака и уксусными обтираниями, а после прогнал отца, пытавшегося отдать ему последнюю овцу: «Врач берет плату с богатых, чтобы лечить бедных даром».

— Подумай о родных, — шепнул голос из тьмы. — Этот лекарь завтра уедет и забудет твоё имя. А твоя семья останется умирать в нищете.

Крошечный бумажный свёрток лёг на край стола. Когда Фаррух оглянулся, в дверях уже никого не было. Только качалось пламя лучины да пахло чужой, горькой дорожной пылью.

* * *

Около полуночи Ибн Сина застал юношу в кладовой. Фаррух сидел на корточках над открытой сумой, сжимая флягу побелевшими пальцами. По его щекам катились слёзы.

— Фаррух?

Юноша вздрогнул всем телом, уронил медяницу и повалился ничком на глиняный пол, не решаясь поднять глаз.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.