Тринадцать секунд короны

1 ноября

Раннее утро. Обычно я хожу в аэропорт пешком (16 минут), на этот раз вызываю такси, не хочется тащить вещи на себе. В аэропорту мне пожелал удачи Максим Арзаев – журналист из управления информполитики ИГУ (он встречал маму). Жду Сергея Евчика.

Появляется Сергей. Заматываем скотчем два фотоштатива (спасибо магазину «Четыре глаза») и сдаем их в багаж. На контроле заставляют снимать ботинки. Ботинки – как бы берцы, но как бы офицерские (как мне сказали). Очень удобно, но пришлось разуваться (а Евчик прошел не разуваясь в своих полутапочках. По-видимому, контрабанду и оружие в его обувь спрятать невозможно, а в мою – могло бы и получиться).

Выпили кофе за столиком – и прозевали выход на посадку. Подъехали к самолету гордо —человек шесть опаздывающих разгильдяев в пустом автобусе.

Рейс на Внуково был самым дорогим (все прочие авиакомпании уже снизили тарифы на вылеты первого ноября, а наша нет). Выбора у нас не было – предстояло вылетать в Стамбул из того же самого Внукова. Но в качестве компенсации обнаружилась возможность разлечься и спать – задние ряды кресел в самолете были практически пустыми. Нечастая ситуация. Мы с Сергеем воспользовались ею в полной мере и компенсировали недосып последней ночи в Иркутске.

Внуково с ходу не принимало, и командир объявил о небольшой задержке. Самолет выполнил «коробочку» и спустя 15 минут пошел-таки на посадку. Сел «крайне удачно», как поет странная дама со сценическим псевдонимом Ёлка – то есть очень мягко. Народ вежливо похлопал. Я обычно нервно отношусь к аплодисментам после посадки – этот обычай, занесенный к нам из западных авиакомпаний, мне кажется достаточно нелепым. Но на этот раз можно было и поаплодировать – экипаж посадил машину очень профессионально.

Новое Внуково (в новом аэровокзале я был впервые, обычно прилетаю в Шереметьево и Домодедово) поразило отсутствием мобильной связи для нашего БВК. У Сергея на втором телефоне МТС – отбил эсэмэску домой.

Еще одно впечатление от Внуково – две одинаковые двери рядом. Над одной написано «туалет», над другой – «мечеть». Проектировщики аэровокзала, как говорится в одном фильме, ма-лад-цы.

После долгого ожидания в недрах Внуково грузимся через хобот в А-330 «Турецких авиалиний». В багаж сданы три места сразу до Найроби, нам выдают по два посадочных талона. Я на всякий случай оставил в рюкзаке самое необходимое на случай потери багажа на пути в Кению – отставать от самолетов нам нельзя, затмение ждать не будет. Впервые за последние годы не взял с собой ноутбук. Сознательно. Никакого интернета две недели.

Аэробус огромен. Людей, летящих в Турцию, множество. Одеты очень по-разному – кто-то явно летит отдыхать, кто-то (демонстративно) работать, кто-то – через Турцию транзитом, как мы. Буквально на днях сообщалось, что в Стамбуле волнения – себя показала какая-то новая партия, выступила против режима Эрдогана, шествие, беспорядки, полиция, дубинки, дым, перевернутые машины. XXI век. Но мы в Стамбул выходить не будем – посидим в аэропорту. Как два новых Сноудена.

От нечего делать смотрю на экранчике аэробуса, висящем на спинке кресла передо мной, чудовищный фильм «Мировая война Z». Даже любопытно, какой маразм способны выпускать современные кинокомпании с применением современных (же) технологий. Сергей – знаток кино, улыбается – видимо, он смотрит на своем экранчике нечто более приличное.

В Стамбульском аэропорту сидим долго – как в пресловутом Внуково. Гаврилов подбирал нам рейсы, чтобы промежутки были часа по 4 минимум, и это правильно. Был уже в моей практике случай, когда промежуток был полтора часа, самолет шел с задержкой в час, а опаздывать было нельзя, и нервов было потрачено немереное количество. Лучше пить кофе в аэропорту. Точнее, чай, который дешевле (за $4,4). Есть яичницу с беконом. Читать «Русский репортер» и слушать негромкий джаз, подзаряжая мобильник с помощью обнаруженной поблизости розетки. Кстати, связь появилась еще в воздухе, на подлете к Стамбулу. Не то что во Внуково. Как я уже сказал, пресловутом.

Когда на табло наконец появился номер нашего «гэйта», мы отправились в святое для русских туристов место – Duty Free, оба слова с заглавной буквы. Дело в том, что пришел к нам в виде летучей эсэмэски отчаянный заказ из незнакомого пока городка Лодвар на севере далекой Кении от наших товарищей и квартирьеров – несмотря на жару, уже выбиравших места для наблюдений затмения на горячих вулканических холмах вблизи озера Туркана. Заказ был предсказуем. Нетрудно догадаться, что нам следовало купить виски и доставить его в Лодвар!

Заказ, по-видимому, должен был укрепить нашу экспедицию в ожидавшейся борьбе с эпидемиями, малярийными москитами, желтой лихорадкой, мухой цеце и, возможно, сомалийскими разбойниками, которые иногда шалят на территории сопредельной Кении. Как нам потом объяснили, границу между Кенией и Сомали провели в свое время не очень компетентные господа, заложив основу для мрачных конфликтов на множество лет вперед. Кроме того, здесь можно было ожидать проявлений межэтнической розни. Как написал мне посол РФ в Кении, «район озера Туркана, который вы собираетесь посетить, является одним из наиболее опасных мест в Кении потому, что там постоянно происходят межэтнические столкновения, жертвами которых за последние годы стали сотни людей».

Вариантов у нас не было. Мы купили по две литровые бутылки виски (запечатав их, как полагается, в специальные пакеты) и отправились на посадку. До затмения оставалось двое суток.

Все аэропорты мира в чем-то одинаковы, как, несомненно, написал бы Лев Толстой, осмотрев хотя бы несколько. Мы обсудили это с Сергеем Евчиком – вспомнив опыт своего былого попадания в аэропорты Китая, Гонконга, Сеула, Амстердама etc. Зал стамбульского аэропорта перед выходом через хобот на борт самолета (в советские времена подобные помещения назывались страшным словом «накопитель») ничем не отличается от соответствующих помещений множества других аэропортов. Да и чем он должен отличаться – ряды сцепленных кресел, стеклянная стена со сгустившейся за ней турецкой темнотой – и, собственно, все. Впрочем, в принципе различия существуют. Помню некий накопитель, где отсутствовал туалет.

Здесь туалет был. А вот мечети рядом с ним не было. Ибо не Внуково.

В остальных отношениях это было почти Внуково. Вокруг нас находились (во множестве) соотечественники. Точнее, соотечественницы. Когда мы с Сергеем убедились, что напротив «гэйта» с надписью «Найроби» сидит в ожидании множество громкоговорящих русскоязычных (возможен вариант «русскоговорящих громкоязычных») дам, это повергло нас в удивление. Что делать дамам в Кении?

– Может быть, они едут на сафари? – предположил я.

В качестве второго варианта в нашем воображении возникли пляжи Момбасы на берегу Индийского океана «с лучшим в мире дайвингом», как сказано на некоторых сайтах.

Громкоговорение соотечественниц усилилось. Мы обернулись и обнаружили развернутое бело-зеленое знамя. Я уже готов был увидеть на нем исламские символы, но вместо них опознал знакомые буквы. Это было знамя Сбербанка! Соотечественницы шумно фотографировались со своим кооперативным флагом. Вероятно, всех их ожидало веселое корпоративное кенийское сафари. Скорее всего, за счет клиентов.

Тут все зашевелились. Мы подхватили рюкзаки и драгоценные запечатанные пакеты с заказным стеклом и устремились ко входу в хобот. Милые турецкие аэрослужащие отрывали корешки посадочных талонов, вокруг звучала привычная женская русская речь. Все было как на родине.

…Мы уселись в кресла «Боинга-737». Колени девать было некуда, а впереди было шесть часов перелета к экватору. Мы с Сергеем мрачно посмотрели друг на друга и прокомментировали работу американских авиастроителей.

– О, русские! – обрадованно сказали сзади. Симпатичная рыжеволосая девушка с искренней радостью смотрела на нас сквозь брешь между креслами. Видимо, она все еще побаивалась иностранцев.

Свет в салоне погас, и мы взлетели. Начинался уже третий перелет за эти нескончаемые сутки. Где-то в далеком Иркутске продолжалось празднование 95-летия родного университета. Но это был уже другой мир.

2 ноября

В темном самолете светились (кое-где) экранчики мониторов на спинках кресел. Я не стал смотреть очередной фильм и вывел на монитор карту полета, где периодически переключались картинки с изображением нашего лайнера, медленно ползущего сначала над морем, а потом над Африкой – вдоль долины Нила, вниз, на юг к экватору. Десятью сутками позже, когда мы летели тем же маршрутом назад в Европу (на этот раз днем), внизу от горизонта до горизонта простиралась мрачная серо-коричневая пустыня. Без признаков жизни. Сейчас же под крылом «Боинга» наблюдалась полная темнота. Ни огонька не было видно в пустыне. Чахлой, естественно, и скупой.

К сожалению, не получается у меня спать в самолетах (в отличие, скажем, от Димы Семенова, которому нужно только сесть и пристегнуться, чтобы немедленно приступить к компенсации хронического многолетнего недосыпа).

А потом внезапно произошло то, что в просторечье называется «мне поплохело». Не знаю, почему. Ненадолго – вскоре организм восстановил полноценное функционирование, я даже Сергею ничего не сказал. Может быть, сказались нервотрепки предыдущих дней. Может быть, проявились сутки без сна – а возраст-то уже не тот. А может быть, было это гнусное действие таблетки, которую я выпил вчера рано утром перед выходом из дома в Иркутске. Таблетка называлась мефлохин. Это жуткое жгучее снадобье, обильно запивая водой, надлежало начать принимать за неделю до попадания в места обитания малярийных комаров, пить по таблетке раз в неделю и завершить прием спустя четыре недели после покидания означенных мест. Перечень побочных действий препарата оказался огромным, включая потенциальную анафилаксию и многие другие приятные неожиданности. Читать этот список я не стал, поскольку стремительно нарастало желание эту гадость не пить никогда, а значит, не ехать никуда.

Во время одного из организационных собраний, протекавших обычно за чаем по вечерам в обсерватории ИГУ, Михаил Меркулов убедительно и доходчиво поведал нашей мрачно внимавшей компании о том, что же, собственно, делает с кровью несчастного человека возбудитель малярии, попавший в нее с укусом москита. Я отношусь к разряду тех людей, которым такие вещи слушать нельзя (мои близкие это хорошо знают). А когда Михаил эмоционально воспроизвел нам пассаж о желтой лихорадке (кульминационный фрагмент звучал так: ежегодно ею заболевают в Африке сто восемьдесят тысяч человек, из которых умирают тридцать. Тысяч, естественно). Затем последовало извещение о заболевших СПИДом. Их в Африке, согласно каноническому тексту легенды, тоже тридцать, но на этот раз – процентов. От общей численности населения. Радостная для нас весть заключалась в том, что в Кении заболевших СПИДом все-таки меньше – около двадцати восьми процентов.

Эти бодрые рассказы привели к тому, что команда еще в сентябре уменьшилась на одного человека. Наш старый добрый товарищ М., участник двух былых экспедиций, послушав проникновенные лекции Меркулова, сказал, что – ну ее, эту Африку, вместе с ее маляриями и лихорадками, не говоря уже о террористах. Пожелал нам удачи и покинул команду. Даже не знаю, какие рассказы Михаила на него больше всего подействовали – о малярии, желтой лихорадке или СПИДе. Я, помнится, после этого специально заглянул в «Десять негритят», чтобы выписать оттуда кривоватый перевод стишка Агаты Кристи:

Прививку от желтой лихорадки мы к тому времени уже поставили. Я ничего не почувствовал, а у ребят последствия укола были у каждого свои, но все неприятные. Поскольку всем нам (кроме старого доброго товарища М.) было жаль осознавать, что мы напрасно (в случае досрочного покидания проекта) напрягли свои организмы дозой желтой лихорадки, от которой, согласно Меркулову, излечиться в принципе невозможно, больше никто из команды не выпал.

На мне все эти волнения сказались следующим образом. Я впервые взял с собой целый пакет с лекарствами, которые запихал в рюкзак, имея их всегда при себе. Видимо, благодаря наличию пакета необходимость в них так и не возникла.

…Я почувствовал себя лучше, но есть принесенную стюардом еду все-таки не стал. Шесть часов истекли, свет в самолете зажегся, командир на чистом (надеюсь!) турецком языке известил, что мы идем на посадку. Мониторы свидетельствовали о том, что температура в ночном Найроби плюс 18 градусов по Цельсию, время прибытия в пункт назначения – 3 часа 20 минут местного времени.

Спустя двадцать минут самолет уже катился по полосе. Мы были в Кении.

Когда летом 2009 года наша команда приземлилась на острове Тарава посреди Тихого океана (Республика Кирибати), напряженно глядя в иллюминаторы, мы уже явственно представляли себе, что нам предстоит почувствовать совсем скоро. Предчувствия нас не обманули. Когда открылась дверь на трап, в самолет ворвался жаркий душный и наполненный незнакомыми запахами воздух коралловых островов, мгновенно нокаутировавший кондиционированную атмосферу самолета.

…И вот теперь открылась дверь в Кению, но мы не почувствовали ничего. Стояла прохладная африканская ночь, и чуть попахивало скорее авиационным бензином, чем горячими запахами низких широт.

Мы с Сергеем вышли на трап, помнится, последними. Внизу у трапа стояли НЕГРЫ в светло-зеленой (цвета S7) униформе работников аэропорта – такой же, что носят и в Стамбуле, и в Москве под сенью всеобщей глобализации.

В темноте белели их (негров) глаза.

В моем давнем советском детстве слово «негр» не обозначало ничего иного, кроме как «человек, принадлежащий соответствующей расе». В книге Гарриэт Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» слово употреблялось, наверное, много тысяч раз, и это было нормально. Однако с некоторых пор политкорректность не позволяет цивилизованным людям использовать этот термин, который кому-то кажется оскорбительным и поэтому неприличным. Честно говоря, я этого не понимаю и считаю обсуждаемое слово не более обидным, чем, скажем, слова «европеец» или «азиат». Но поскольку проблема в принципе существует, хочу оговориться: слово «негры» я продолжаю употреблять, как привык с детства, но, конечно, без каких бы то ни было уничижительных коннотаций. Для любого слова, указывающего на национальность либо расовую принадлежность, непременно найдутся люди, которые будут считать это слово оскорбительным – что ж теперь с этим делать? Это их персональные проблемы. Не запрещать же теперь весь словарь.

Итак, у трапа стояли негры. Точнее, негритянки. Симпатичные.

«Хай!» – сказал я, одной из них, нисходя по трапу, а она ответила: Welcome! – и улыбнулась в ответ. Надеюсь (хотя шансов на это чрезвычайно мало), не только согласно должностной инструкции.

Мы подошли к темнеющей громаде двухэтажного автобуса, и мне показалось, что крутая лестница в автобусе была не короче трапа «Боинга». В тусклом люминесцентном свете здесь уже сидели нахохлившиеся пассажиры нашего рейса, после шестичасового ночного перелета выглядевшие, прямо скажем, не лучшим образом. Мы протиснулись вперед, встав за спиной водителя, и автобус тронулся.

Мы ехали по бетону вдоль каких-то одноэтажных построек и стоящих поодаль самолетов с темными дырами иллюминаторов – как будто кто-то прострелил фюзеляжи длинной автоматной очередью. Почти вплотную за окном автобуса внезапно возник сплошной трехметровой высоты забор (подобный тем, что отгораживают в Подмосковье вышедших из народа от самого народа). По верхней кромке забора тянулся мощный жгут скрученной колючей проволоки. Наконец автобус остановился, мы спустились по крутой лестнице ко входу в обширное одноэтажное здание – явно бывший грузовой склад или что-то в этом роде. Бетонный неровный пол, бетонный потолок, оштукатуренные и побеленные стены с единственным ярким пятном – рекламным плакатом, на котором красивый негр и очень красивая негритянка радостно улыбались стакану какого-то фруктового сока.

Мы сконцентрировались вокруг ленты транспортера, на котором устало вращался по кругу некий чемодан. Вероятно, со вчерашнего вечера.

Мрачный и не очень гостеприимный ночной облик международного аэропорта Джомо Кениата в Найроби объяснялся несложно. В августе главные авиационные ворота Кении пострадали от сильнейшего пожара, когда пламенем было охвачено основное здание этого крупнейшего аэропорта Африки. Пожар начался в зоне прилета, которая выгорела полностью. Сейчас ведутся работы по сооружению нового здания, и для пассажирских терминалов используются временно приспособленные для этого строения.

Мы с Димой Семеновым уже обращали внимание на то, что практически всем нашим экспедициям почему-то предшествуют неприятности в той стране, куда мы собираемся. В нынешнем году Найроби пережил пожар в аэропорту в августе и страшный теракт в сентябре. Незадолго до перелета на чилийский остров Пасхи в 2010 году землетрясение нанесло большой ущерб столице Чили Сантьяго. Во время этого стихийного бедствия погиб хозяин турагентства, с которым мы вели переписку и кому уже был отправлен аванс. Перед нашей автоэкспедицией в монгольскую пустыню Гоби в 2008 году произошли беспорядки в Улан-Баторе, чего там, кажется, не бывало отродясь. А острова Гилберта (Республика Кирибати, экспедиция 2009 года) вообще начали уходить под воду, в связи с чем президент (беретитенти) страны Аноте Тонг, которому я имел честь пожать руку (хотя и по другому поводу), вскоре после нашего визита обратился в ООН с призывом переселить граждан республики с тонущего архипелага. Я, разумеется, исповедую принцип «после» не значит «из-за» и такие якобы закономерности не комментирую.

Тем временем на ленте транспортера начали материализовываться сумки и чемоданы. Мы с радостью обнаружили свой багаж, с которым мысленно простились еще в Москве. Багаж был цел, но был он совершенно мокрый! По-видимому, его привезли на открытой тележке, а за те полчаса, которые мы его ждали, успел пройти ливень. Версию о том, что наши чемоданы были облиты из брандспойта работниками аэропорта в целях обеспечения эпидемиологической безопасности, мы с Сергеем отвергли за отсутствием доказательств. Я утрамбовал в мокрый чемодан пакет с виски (с глаз долой, из рук вон), и мне стало легче на душе.

Пассажиры стамбульского рейса с благоприобретенным багажом выстроились в очередь к пункту паспортного контроля.

Человечество придумало отличный способ цивилизованного формирования очередей. Всякий, кто летал на самолетах, этот способ знает. Надлежит поставить стоечки, натянуть ленточку и сформировать длинный лабиринт, чтобы людской поток, многократно извиваясь и двигаясь вдоль ленточки, организованно перемещался в нужном направлении.

Со всеми нашими вещами (на колесиках и на плече) я вступил в извивающийся поток, который неуклонно тек к постам паспортного контроля. Сергей Евчик чуть задержался в местах общего пользования, и я периодически перекатывал в направлении движения наши сумки на колесиках. Поток двигался быстро (по крайней мере, на двух постах кениец и кенийка в форме рассматривали паспорта, снимали отпечатки пальцев, принимали доллары, вклеивали визы). Я внимательно следил за процессом. Дама европейской наружности никак не могла правильно положить пальцы на зеленый экранчик. Четыре пальца правой руки, пожалуйста. Большой палец правой руки. Четыре пальца левой руки, пожалуйста. Большой палец левой руки. Спасибо. Дама повторила процедуру раза три, что у нее там не получалось и сколько у нее было пальцев – для меня осталось неясным. Я закрутил головой – где Евчик? – и увидел Сергея, который, двигаясь поперек ленточки, пересекал поток (sorry!) и протискивался ко мне (точнее, к своей сумке на колесиках). Он делал именно то, в борьбе с чем и был, собственно, сооружен входной лабиринт – шел без очереди! До меня он добрался как раз в тот момент, когда европейская дама наконец завершила шесть (или восемь) попыток оставить в кенийской базе данных отпечатки своих пальцев и покатила тележку с чемоданом на выход. Мы с Сергеем рванули вперед – я к строгой кенийке, а Сергей – к пожилому кенийцу. Я сказал «хай» и протянул паспорт. Кенийка мрачно воззрилась на меня и потребовала снять очки (на фото я был без очков). Я задрал стекла на лоб, кенийка кивнула. Для вклеивания визы хватило пятидесяти долларов и двух конечностей, одна попытка. Одновременно с Сергеем мы вышли из зала.

Напоминаю – мы находились в помещении, напоминавшем спешно переоборудованный грузовой склад. Это ощущение подтвердилось. За дверью был длинный и широкий бетонный навес на редких колоннах, под потолком горели светильники. Внешней стены не было, и там начиналась африканская ночь. В темноте (точнее, в полутемноте) стояло несколько автомашин и автобус. Мимо нас прошла громкая группа русскоязычных женщин, они загрузились в автобус, затарахтел мотор, и они исчезли. Прошла пожилая бледнолицая дама, молодой кениец катил ее тележку с немыслимым количеством чемоданов. Они загрузились в джип, и их тоже не стало. Наступила тишина. Остальные пассажиры нашего рейса пропали бесследно, не проходя мимо нас, и я до сих пор не знаю, куда они делись.

Под навесом стояло несколько пластмассовых столиков и стульев, за одним сидели кенийцы – двое девушек и парень в форме. Видимо, дежурные. В глубине навеса был виден некий своеобычный киоск с привычными во всем мире бутылочками кока-колы, и даже издали было видно, насколько скудным был ассортимент. Мимо прошли еще двое кенийцев с автоматами Калашникова, держа их в руке стволом вниз, указательные пальцы – на спусковых крючках.

Сергей курил, выйдя из-под навеса под беззвездное черное небо.

Нам предстояло вылететь в час дня в Лодвар. На часах было начало пятого.

Издали было видно, что Сергей активно общается с полной негритянкой. Я подошел к ним (подкатив сумки по неровному бетону). Обнаружилось, что нас уговаривают поехать в отель. Недалеко, двадцать минут на машине. Такси сейчас вызовем. Недорого, поспите и вернетесь к своему самолету, d`ont worry, такси вас привезет. Вы же устали, надо отдохнуть!

Но у нас на этот случай была специальная инструкция. Вчера, будучи еще в Стамбуле, мы получили SMS от Михаила Меркулова, который по-дружески предостерегал нас от подобных упражнений. «Мы ехали из отеля в аэропорт четыре часа – все стояло в пробках! Опасно уезжать из аэропорта – можно опоздать!».

– Нет, спасибо! – вежливо, но твердо сказали мы кенийке. – Нет проблем, мы посидим здесь, а когда наступит день, пойдем на регистрацию и улетим в Лодвар!

Кенийка была поражена упоминанием Лодвара, переспросила еще раз и потеряла к нам интерес. Похоже, бледнолицые и вообще серьезные люди в Лодвар обычно не летают.