- -
- 100%
- +
По полу не помешало бы пройтись шваброй – «отдраить палубы». Но наш стол явно протерли, и не было видно ни одного таракана. Моя жена сказала, это довольно низкая планка для определения чистоты, так что добавлю, что видел знак, на котором указано, что ресторан прошел гигиеническую инспекцию. Он располагался на самом виду, в окне, где и должен быть по закону.
*Обслуживание
Обслуживание поначалу было нормальным. Женщина – слишком пожилая, чтобы носить костюм разбитной пиратки, – поприветствовала нас и приняла наш заказ – два крабовых сэндвича (если верить Yelp, «звездное» блюдо заведения) и салат коулслоу на гарнир. Ее грудь переполняла весьма откровенный корсет (хотя, возможно, стоит сказать «корсет леди-пирата») из черной искусственной кожи, но не так, как это делают молодые груди, поднимая край лифа и переваливаясь через него, а как слегка сдувшиеся воздушные шарики трехдневной давности.
(Я хотел бы сделать небольшое отступление и отметить, что обычно не предъявляю претензий к обслуживанию в ресторанах. Будучи сыном человека, который постоянно, громко и до тошноты жаловался на медленных, недружелюбных или шлюховатых официанток, – да, будучи мальчиком, которому слишком часто приходилось стыдиться этой нетерпеливой и бесчувственной авторитарной особы, я обычно спокойно переношу плохое обслуживание. Официантки тоже люди, и не каждое блюдо, которое я ем, должно быть лучшим в мире. Не один ужин я проглотил давясь, но без единого слова упрека. Моя жена, возможно, не такая снисходительная: иногда она жалуется, если еду приносят холодной или я забываю купить молоко, хотя обещал, что не забуду, но если она проявляет недовольство, то для этого действительно есть повод. Она не дает людям «унижать ее достоинство» – и «так же следовало бы поступать и мне». То, что случилось сегодня, произошло не по вине официантки. Я не знаю, откуда у моего отца такие ожидания. Официантки – не волшебницы. Все, чего я от них жду, – транспортировка еды от одной точки до другой, можно даже обойтись без улыбки, потому что чему, черт возьми, вообще улыбаться, если ты работаешь в «Крабовой лавке Джерри» и твой менеджер засунул тебя в корсет на два размера меньше положенного, дома у тебя трое детей, на ногах мозоли, и вот люди в черных костюмах садятся за столик и спрашивают, местные ли у вас крабы, а они, конечно, местные, и именно поэтому та женщина посмотрела на нас как на идиотов – сразу видно, что мы не отсюда, хотя у нас теперь здесь и есть дом.)
Еду мы ждали сорок пять минут. Хотя скорее я бы сказал, что после сорока пяти минут над столом повисло напряжение. Мы были усталые и голодные. Переезд – довольно трудное дело. Не одну ночь мы провели на полу, поедая остывшую пиццу, потому что стол, который мы заказали онлайн, застрял на складе в Сент-Луисе, и даже когда моя жена позвонила в компанию и заговорила в трубку своим самым страшным голосом, они сказали подождать и что они «решают эту проблему». Так что мы оба ждали этого ужина с нетерпением.
«Они что, сначала посылают кого-то ловить этих крабов?» – сказала Джанет, и я понял, что она уже готова встать и спросить, где еда. Так что первым встал я, чтобы не устраивать сцену. Ненавижу скандалы в ресторанах. Просто терпеть не могу. Я, может, и огрызнулся на Джанет перед тем, как направиться к бару, но это в каком-то смысле ее вина, потому что она прекрасно знает, как меня раздражает, когда люди достают официантов.
(Вообще, у моей жены очень много хороших черт. Надо это сразу сказать. Это не отзыв на мою жену.)
Но если бы этот отзыв был на мою жену, я бы оценил ее исходя из следующих качеств:
1) поддержка;
2) эмпатия;
3) стабильность;
4) чувство юмора;
5) внешность;
6) готовность меня терпеть.
Джанет очень меня поддерживает. Когда я захотел пойти в магистратуру по музыковедению, она одобрила это решение, а потом оплатила мою учебу, хотя мы тогда даже не были женаты. (Джанет – адвокат.) Мне кажется, что готовность поддержать идею своего парня пойти учиться на музыковеда также свидетельствует о высоком уровне эмпатии. Когда говоришь людям, что ты музыковед, они обычно смотрят на тебя как на психа или будто ты эту профессию выдумал. Она так не делает. Ей нравится, что я люблю музыку и что я работаю в Smithsonian Folkways – для меня это работа мечты, и какая разница, что теперь я живу в полутора часах езды от работы мечты и вечером не могу провести время со своими коллегами, потому что ей хочется, чтобы у нас были дети и дом, а в Вашингтоне это нам не по карману.
Само собой, я хочу того же.
Джанет очень стабильная. Как настоящий валун. Валун с плоским дном. Не то чтобы она сама внизу была плоская. (За внешность я бы поставил ей 10 с двумя плюсами.) Я имею в виду, что такой валун устойчивый, его не скатишь с горы. Если она говорит, что что-то сделает, она это сделает. Если бы она сказала, что мы идем в хороший ресторан, мы бы пришли в «Лавку Джерри» и обнаружили белые полотняные скатерти и коктейли из местных ингредиентов. Иногда мне кажется, что она просто материализует вещи силой мысли.
А еще у нее прекрасное чувство юмора. Когда она вошла в «Крабовую лавку Джерри» и увидела резинового краба, она улыбнулась.
Единственный пункт, по которому у меня есть сомнения, это 6 – готовность меня терпеть, – и то речь только про недавнее время. Она «целиком за» переезд в Балтимор. А если у меня «были какие-то сомнения», мне надо было бы «сказать что-нибудь до того, как мы перетащили туда все наше барахло». Не спорю. Она просто не понимает, что я тоже целиком за – в том смысле, что уверен: ей лучше знать, но все-таки не целиком за – в том смысле, что не уверен, к чему все это приведет и понравится ли мне это.
*Обслуживание (бар)
Вот мы и подошли к сути проблемы. Не знаю, где Джерри нанимал барменов, но это самые грубые и неприятные люди во всем мире.
Я подошел к барной стойке и вежливо спросил бармена, когда будет готова наша еда. И этот парень, которого явно отпустили поработать из местной тюряги или выгнали из байкерской банды за неподобающее поведение, говорит мне, что еда «будет готова, когда будет готова». Затем он довольно угрюмо посмотрел на окно заказов и сказал: «Скоро, наверное». Понимаю, что звучит не так уж плохо. Задним числом ответ кажется вполне приемлемым. Но я не мог вернуться к Джанет и сказать, что наша еда будет «скоро, наверное». Мне нужен был примерный отрезок времени. Или причина, по которой еды нет так долго. Пожар на кухне, кто-то умер в семье шефа, в Чесапике случился внезапный крабовый дефицит. Я уже продолбал ужин, теперь надо было действовать решительнее. Сделать хоть что-нибудь правильно. Поэтому я сказал: «Не могли бы вы зайти на кухню и проверить? Или найти нашу официантку?» А он ответил: «Чел, мне за баром следить надо. Если ты не собираешься выпивать, у меня тут есть другие люди, которых нужно обслуживать». Другие мужчины за стойкой начали поглядывать на меня. Я видел, как они осуждают меня, мой костюм и мою осанку – она и правда немного странноватая, знаю. У меня слишком длинные руки. Я сказал: «Это просто неприемлемо», – опять же, не потому что так считал, просто хотел порадовать Джанет. Кажется, я попросил позвать самого Джерри. Мой голос, возможно, повысился на пару децибел. И вот тогда бармен сказал мне «сесть, блядь, на свое место в своем пидорском столичном костюмчике и подождать, как все остальные». Другие мужчины у бара засмеялись этим бурлящим маскулинным уханьем, будто произошло что-то смешное, и опять засмеялись, когда бармен уличил меня в том, что я «покраснел». Я ничего не сказал, потому что на такое поведение и ответить-то нечего. Ничуть не жалею, что просто молча пошел к своему столику.
Не знаю, чем людям в этом городе так не угодил Вашингтон. Не все, кто оттуда, сволочи. А я вообще из Огайо.
Ну вот, рассказал, и сразу полегчало. Не хочу лгать тебе, будущий читатель Yelp. Мне кажется, у нас появляется некая связь, мы облегчаем бремя, которое на нас лежит. Расскажу тебе еще пару вещей. Сейчас я пью пиво, третье по счету, и оно только начало помогать. Моя жена уже несколько часов как спит. Я сижу перед компьютером, вокруг пустые бутылки и маленькая лампа на деревянном полу комнаты, которая станет гостиной, потому что у меня пока нет стола и я не хочу идти наверх. Не здесь хотелось бы мне быть. Я надеялся на «экстраособенную» ночь. И под «экстра» я имею в виду, что надеялся в это время заниматься сексом. Вот, я сказал это. Мне легко говорить о естественных желаниях и о том, что происходит между мужем и женой. В отличие от бармена, я не настолько сомневаюсь в своей ориентации, чтобы выкрикивать гомофобные оскорбления. Мне не понравилось, что меня назвали «пидорком» при моей жене. Я почувствовал себя дерьмово. И мне не нравится, что этот комментарий бармена все еще крутится у меня в голове.
Вообще-то иногда мне сложно говорить о сексе. Я бы мог сказать, что выше использовал эвфемизм, чтобы не шокировать более консервативных пользователей Yelp разговором о звере с двумя спинами, но правда в том, что есть такие моменты (как вот сейчас), когда пребывать в собственном теле невыносимо. Все органы работают в едином ансамбле: повторяющиеся непроизвольные ритмы, чудо скоординированности. Тела странные, такие плотские, их легко проткнуть. Иногда, когда я бесконечно долго еду на работу, я думаю о деталях моей машины, которые пронзят меня насквозь, если случится авария. Рулевая колонка. Ручной тормоз. Осколок другой машины. Мне не нравится думать о том, насколько тонка моя кожа, но когда мысль закрадется в голову, ее не остановить. Вот почему потеря дисков меня так расстроила.
Вы когда-нибудь слушали гаитянскую музыку вуду? Совсем не то, чего ждешь. Барабан повторяет ритм дождя. Не песня, а песнопение: женщина ведет, деревня следует за ней. Зов и ответ. Они приглашают духов и управляют ими. Но в конце концов музыка правит тобой.
Не знаю, как я дошел до этой темы.
У Джанет пупок торчит наружу. Это мило, похоже на маленький поросячий хвостик на животе. Она ненавидит его. И ей не нравится, когда я дотрагиваюсь до пупка. Она говорит, что от этого у нее «странное чувство», будто я тыкаю в чувствительный провод, который посылает разряды в то место внутри ее тела, которое она не может назвать, – секретное гнездышко между животом и маткой. Сложно с кем-то трахаться и не дотрагиваться до пупка. И из-за того, что я знаю, что трогать его мне нельзя, иногда я только об этом и думаю.
Джанет не пользуется сайтами типа Yelp. Она не такая, как мы. Не доверяет случайным людям и их мнениям. Она читает критиков, смотрит рейтинги. С тех пор как мы переехали, она стала читать Baltimore Sun. Она все внимательно изучает, и у нее высокие стандарты. Мне это в ней нравится.
Интересно, если бы Джанет писала отзыв обо мне, по каким критериям она бы меня оценивала? Думаю, она бы сказала, что я ее смешу. И что она «считает меня красивым», – вместо того чтобы сказать, что я и есть красивый. Она бы использовала слово «разочарована» и вспомнила бы всякие мелкие детали: вынести мусор, выкинуть просрочку из холодильника, запланировать свидание. Надеюсь, она скажет, что я верный и что она ставит это превыше всех остальных качеств, потому что мне кажется – это лучшее, что во мне есть. Если бы она это понимала, думаю, она бы знала, почему я ни слова не сказал против переезда, почему я всегда с ней соглашаюсь, даже в тех случаях, когда, может быть, стоило бы возразить. Боюсь, что это мое качество ей нравится меньше всего.
*Еда
После инцидента у бара мы ушли. Когда я сел за стол, никто из нас не проронил ни слова. Мы подождали еще пять минут. Я надеялся, что она устроит сцену, хотя раньше никогда бы такого не захотел, но она просто молча крутила в руках салфетку. Я сказал, что, наверное, нам пора закругляться, мы заехали в «Вендис» по дороге домой и поели в машине. Так что не могу ничего сказать насчет качества еды в «Крабовой лавке Джерри». Если там действительно лучшие крабы в городе, значит, мы никогда их не попробуем. Мы всегда будем довольствоваться вторым сортом и, скорее всего, не заметим разницы.
Боудикка, великая королева бриттов, контактный хиттер[5] и запасной аутфилдер[6], 61 год н. э.
Мне приятно думать, что если бы я родилась сегодня и – раз это мой воображаемый сценарий – родилась бы мужчиной, то была бы профессиональным бейсболистом. Я играю за «Милуоки Брюэрз», и когда я беру биту, фанаты кричат «Бу-у-у-у-у-у», такая шутка, знаете, Бу-у-у-у-удикка, прекрасная Бу-у-у-у-удикка, и хотя это то же имя, что кричат мужчины, когда мы идем в бой, здесь никто не умирает, а я выбиваю дабл и оказываюсь на второй базе. Вы думали, я скажу «хоумран»?[7] Нет. Если вы угнетенный народ, сражающийся с римскими завоевателями, вы не пытаетесь размахнуться посильнее, не рискуете страйкаутом[8] ради возможного хоумрана, потому что страйкаут означает, что вы мертвы, мертвы и еще раз мертвы, а смертей и так хватает.
Не то чтобы я хочу быть мужчиной, просто, если бы я занималась бейсболом профессионально, длинные волосы лезли бы в глаза, а сиськи мешали бы бить по мячу. Шутка! Они нисколечко мне не мешают, когда я пронзаю римлян. Или когда я трахаюсь, или готовлю, или делаю колесо под полной луной. Нет, мне просто не хочется допридумывать все эти подробности, поэтому я представляю себя мужиком с мужской походкой, такой враскачку, будто он боится ненароком прищемить свой член. Я играю за «Сиэтл Маринерз», и когда я беру биту и фанаты кричат «Бу-у-у-у-у-у», я знаю, что не подведу их и выбью сингл, но с игроком на третьей позиции, и он примет удар так легко, что ему даже не придется падать, чтобы достать мяч. Такие сражения мне нравятся больше всего – ты уже все сделала, а они еще даже не додумались схватиться за оружие.
Не то чтобы я хочу быть мужчиной, хотя есть очевидные преимущества. К примеру, когда мой муж король Прасутаг оставил королевство мне и моим дочерям, римляне принялись высматривать у меня слоновий хобот между ног и, обнаружив вместо него гораздо более затейливую конструкцию, сразу решили выразить свое замешательство через убийство
да, убийство, но даже ради прекращения всех этих смертей я не хочу быть мужчиной и не захочу им быть, сколько бы жизней это ни спасло, потому что это нечестно, что мне нужно подстраиваться под желания других. Так что я иду отбивать мяч как женщина, на мне броня, и, когда я подхожу на позицию и поднимаю биту за «Сан-Диего Падрес», толпа кричит «Бу-у-у-у-у-у» и «Боу-у-у-у-у-удикка», и я выбиваю хоумран, и все в шоке, ведь я хороший контактный хиттер, играю во славу команды и готова к тому, что мяч попадет в меня, чтобы отправиться на базу, – но сегодня я решила рискнуть, размахнулась как можно шире и бегу по базам, разрываясь боевым кличем, пока не пересохнет в горле.
«Маунт-Адамс» играет с «Мар-Вистой» в гостях
Школьная команда по софтболу[9] «Маунт-Адамс» разминается на правом поле, желтые мячи летают туда-сюда солнечными арками. Девочки пытаются вести себя тихо, но, как только плечи расслабляются, начинаются разговоры. Поле неплохое. Трава коротко подстрижена, базы яркие, скамейки запасных выкрашены в красный и темно-синий, цвета́ хозяев поля. Лучше, чем стадион в Маунт-Адамсе, где сквозь скамейки запасных пробивается бурьян, а вокруг все усыпано шелухой. Девочкам нравится проверять, как далеко долетит семечко: они слизывают соль и плюются, целясь в ячейки рабицы.
Идеальный день для игры – не считая того, что все идет не так. Всю неделю их доставали взрослые. «Что думаешь об игре с “Мар-Вистой”? Хочешь поговорить об этом? Это же так скоро…» – и в этой паузе прячутся слова, которых они не произносят. Стрельба, смерть. У мисс Мэтисон, преподавательницы химии, все время глаза на мокром месте, и она слишком пристально смотрит на учеников, будто пытается взглядом вмуровать их в янтарь и так сохранить. Мистер Грейтер, учитель английского в одиннадцатых классах, говорит, что, когда они станут старше, то многое поймут лучше и совсем иначе; им это кажется правдивым, но ведь так можно сказать вообще о чем угодно. Что они знают точно, так это то, что каждый такой разговор служит в первую очередь предостережением. Девочкам нужно – намекают взрослые каждым своим придыханием – быть чуткими к трагедии. Нужно вести себя хорошо. Отнестись с уважением, вниманием и почтительностью к стойкости команды-противника. Им дали абсолютно четко понять: то, что те девочки вообще играют, – уже победа. «На этом поле сегодня все – победители», – говорит тренер Джефф, пока девочки распаковывают экипировку, вешают биты и отряхивают пыль со шлемов. Перед началом матча эти слова еще могут быть правдой, но когда игра закончится – уже нет.
Девочки из «Мар-Висты» разминаются на левом поле.
Что же на самом деле происходит в головах у девочек из «Маунт-Адамса»? Молли испытывает сочувствие, но не более того. На этот раз стреляли ближе, чем раньше (в Орегоне и в Филадельфии), но, в конце концов, это все-таки произошло не в ее школе. Когда она пытается заставить себя грустить, ничего не получается, если не подумать о смерти бабушки. Ничего трагичнее в ее жизни еще не случалось, и она благодарна за это, хоть ей и стыдно. Лиза переживает, что родители стали часто ссориться. Симону переполняют чувства, когда она глядит на фотографию одного из погибших: он слишком напоминает ей брата. Она часто смотрит на это фото. Но слезы текут легко и спокойно, а когда она не видит фотографию, ей нормально. Анне кажется, что она стала плохо отбивать мяч, – и, хоть это и неправильно, она расстроена не из-за стрельбы, а потому что теперь будет шестой, а не второй в списке отбивающих. Если все будет идти в том же духе, тренер поставит в защиту на третью базу Бекки. Анна ненавидит Бекки: у нее длинный блондинистый хвост, и она приходит на тренировки накрашенной. И что хуже всего, Анна уверена, что и Бекки ее недолюбливает.
А еще все девочки из «Маунт-Адамса» чувствуют, что хотят выиграть матч. Это желание их смущает, но никуда не уходит. Три старшеклассницы, которые вместе едут в Мар-Висту не на автобусе, а на машине, делятся друг с другом, пока их никто не слышит:
– Мы не виноваты. Не виноваты в том, что это случилось.
– Если уж мы будем играть, – говорят они, – нам нужно сыграть по-настоящему. Не знаю, чего еще они от нас ждут.
Точно не слить игру: это будет так же неуважительно, как и победа. «Особенно учитывая, что в софтболе они ни в зуб ногой». Они говорят друг другу, что не сомневаются: девочки из «Мар-Висты» хорошие, даже если не умеют играть в софтбол.
Тренер Джефф бросает Лизе тренировочные мячи, замах у нее мощный и уверенный. Никаких скидок на то, что это просто разминка. Один из мячей разлетается пополам и падает на землю, раскрывшись, как птица. «Еще разок», – говорит тренер, и она чувствует гордость, ей хочется разнести все тренировочные мячи мира. Лиза обожает держать биту, быть в самом центре игры, чувствовать, как наливаются силой руки и опорная нога, как быстр и тяжел ее удар. Она хочет выбить мяч, который закончит игру, попасть в зазор между игроками защиты, когда раннер будет на второй базе. Вот почему из Анны плохая отбивающая. Все видят, уж Лиза-то точно, что Анна выходит на позицию неуверенно, будто просит разрешения, будто, случись что, кривой удар ее убьет. Нет, неудачное слово. Лизе хочется думать только об игре. Размахнуться битой и увидеть, как мяч взлетит так далеко и быстро, что покажется, будто он безмятежно завис в воздухе. И тогда она побежит по базам, будто они безраздельно ей принадлежат.
Тренер Джефф посылает в сторону Бекки граундболы[10]: мяч несется по земле. Обычно Бекки не боится мяча, но сегодня вдруг вздрагивает так, что перчатка не касается поля и мяч проскакивает под ней. Джефф напоминает себе, что она может быть расстроена из-за последних событий, но куда больше его волнует слабое звено на третьей базе. Анна играет все хуже; он такое уже видел. Игрок становится все более робким, ошибка за ошибкой – и страх побеждает окончательно. Но Бекки обычно бесстрашна. Странный сегодня день, печальный. Тренер немного ослабляет замах, дает мячу удариться о землю несколько раз, прежде чем он долетит до Бекки, и вот она снова ловит чисто, с прежним замкнутым и немного сердитым лицом – воплощение целеустремленности.
Бекки не боится мяча. Любая девушка из команды знает, как выглядит синяк от него – припухший фиолетовый рубец вроде следа от автомобильной шины. Когда Бекки было восемь, ее старший брат погиб в аварии. Она об этом не рассказывает, потому что расскажи один раз – и никогда не забудут. Бекки удивлена, как сильно ее отвлекают девушки из «Мар-Висты». Все время посматривает на них, задаваясь вопросом, понимают ли они, как и она, что жизнь несправедлива? А как иначе? Даже не так – слово «несправедлива» предполагает, что есть некий стандарт, что-то, на что можно надеяться. Но жизнь к таким стандартам не имеет никакого отношения. Жизнь – лишь физическая активность, которую выполняет тело до тех пор, пока не перестанет. Ее тело выполняет бросок с третьей базы на первую. Тренер говорит, что у нее хорошая рука. Хорошая, конечно, означает «сильная». Анна права: Бекки ее недолюбливает. Бекки кажется, что Анна считает, будто заслужила выходить в основном составе просто потому, что так было раньше. Но с каждой новой игрой все начинается заново. Однажды в старте выйдет Бекки – и, когда это случится, она вцепится в свое место когтями. Когда она выйдет на позицию, она нападет прежде, чем нападут на нее.
Девушки собираются в круг. Тренер Джефф снова говорит, что все на этом поле – уже победители. А потом добавляет: «Молли, когда подойдет восьмерка, сместись влево, это ее запутает. Она их лучший хиттер. Всегда отбивает в правую часть центрального поля». Когда тренер уходит, девушки смыкают круг – и вдруг им становится непонятно, что делать дальше. Перед обычным матчем они бы закричали и затопали, поорали бы кричалку, которой их научили девочки из прежнего состава. А сейчас капитан просто говорит: «Нам не хватает двух побед до первого места». И ничего не добавляет. Они бьют бутсами по грязи, складывают тренировочные мячи в рукавицы, счастливые, что капитан дала добро делать то, что они и так собирались.
Прежде чем игра начинается, команды встают в два ряда на базах и снимают бейсболки. Минута молчания. Лиза представляет, как выбьет мяч, и начинает молиться об удачном ударе, но потом, смутившись, думает: «Простите. Надеюсь, что это нормально. Нет, я знаю, что это не нормально. Простите». Симоне кажется, что она вот-вот заплачет, но она сдерживается, потому что это было бы ужасно, как будто она хочет перетянуть на себя внимание. Анна и Бекки стоят бок о бок, им неприятно быть рядом друг с другом, и каждой неприятно быть с самой собой. Молли внимательно наблюдает, ее глаза сухи. Она вырастет женщиной, которая хорошо держится в трудные минуты, но всегда немного холодна и сдержанна, особенно когда сама того не желает. Молли первой замечает, как девушка из другой команды начинает плакать. Не навзрыд, лишь пара слезинок, затем еще, и вот остальная команда окружает ее, чтобы закрыть от чужих взглядов. В этот момент девушки из «Маунт-Адамса» понимают, что случилось что-то настоящее, ужасное и реальное, неотменяемое и непостижимое; правый филдер и левый филдер берутся за руки, потом берут за руку Симону, которая берет за руку Лизу, и так весь ряд, и взрослые выдыхают, видя этот жест – столько понимания и уважения, – но девушки делают это для себя, чтобы стать частью чего-то: не частью чужой трагедии, которая им не принадлежит, но частью своей команды именно в этот день, частью чего-то большего, чем они сами. Через поле они смотрят на ту, которая видела страшное, что боятся однажды увидеть и они, и в присутствии этой плачущей девушки и победа, и поражение, и сама игра кажутся чем-то неправильным – когда мир вокруг настолько настоящий.
А потом игра начинается. Первыми слегка неуклюже идут отбивать мяч девушки из «Маунт-Адамса». Им одиноко без привычной болтовни и криков поддержки со скамейки запасных. Громкий звук удара биты по мячу – он рикошетом отскакивает за линию фола. Девочка из «Мар-Висты» с мокрым от слез лицом плетется ко второй зоне. Анна плохо отбивает мячи. Никогда ей так не хотелось стать невидимой. Когда объявляют третий аут – Анна выбивает слабенький граундбол в сторону шортстопа[11], – все чувствуют облегчение пополам со стыдом. Тренер Джефф ничего не говорит. Уже в рукавицах они выбегают на поле, как их учили: не идите пешком, бегите, пересекая четкие меловые линии, прочерченные по мягкой земле и траве, такой ровно подстриженной и зеленой. Встают на позиции, и, когда питчер[12] отправляется на горку, все поправляют бейсболки. Они ждут, присев, слегка покачиваясь на пятках.
Когда питчер бросает мяч, игроки «Маунт-Адамса» следят за траекторией полета – от руки до биты, и вот мяч в игре, а они в движении. Мяч летит быстро, но никто не встает в полный рост, пока не поймает его, не почувствует в рукавице. Выпрямляясь, они достают мяч из перчатки. Анна, и Лиза, и Молли, и Бекки не знают, как держать мяч, не поворачивая его в ладони, не подыскивая идеальное расположение – один шов под большим пальцем, другой под указательным и безымянным. Взмах руки – и мяч снова в воздухе. Симона вытягивается, распрямляет тело, опорная нога твердо стоит на базе, она готова услышать резкий хлопок, когда мяч встретится с ее перчаткой. Объявлен первый аут. Затем, как и всегда, они перебрасываются друг с другом, у каждой есть шанс поймать мяч – важно оставаться разогретыми, – они вытягивают руки, тянутся за ним.