Невыполнимая задача, Из цикла Старая фотография

Театр

Длинный тёмный коридор, какие-то люди бродили по нему, не обращая ни на кого внимания. Покрутившись минут десять, Алёшка не выдержал и спросил у одного из них, куда нужно идти, если он фотограф. Фотограф? Иди в Фото редакцию.

В узкой комнате с одним окном, стояли, заваленные разным хламом, столы. На стенах, висели выцветшие плакаты, доски пола под ногами шатались, на подоконнике кипел чайник. Все шесть присутствующих, молча уставились на Алёшку.

– Здравствуйте, я фотограф, – промолвил Алёшка.

Все присутствующие, кроме одного, сразу потеряли интерес, и продолжили заниматься своими делами. Тот, что сидел у окна, предложил стул напротив его стола.

– Слушаю Вас.

– Я фотограф. Фотографии принёс показать.

– Показывайте.

Тот, что у окна молча посмотрел Алёшкины тюльпаны, и передал соседу. Фотографии пошли по кругу. Смотрят, как семейные карточки, – подумал Алёшка. Фотографии, прогулявшись по комнате, вернулись к тому, что сидел у окна. Остальные снова занялись своими делами.

– Мы, цветные фотографии на фотобумаге, не берём. Нам нужны слайды.

Алёшка знал, что нужны слайды, и что бумагу не берут. Он всё это видел на Полиграфкомбинате, где сам работал. И сейчас, в душе ругал себя за то, что поддался на уговоры мастера, и пошёл в издательство. Глупо получилось.

– Оставьте Ваш телефон, мы Вам позвоним.

Ну понятно, пожалели из вежливости, могли бы просто выгнать. Алёшка на куске бумаги написал своё имя, адрес, домашний телефон и передал тому, что у окна, сказал, до свидания.

– А не могли бы Вы, оставить мне Ваши тюльпаны? Мне для разговора надо, – вдруг оживился один из присутствовавших, – мы вернём….

По его глазам, Алёшка понял, что видит свои замечательные тюльпаны в последний раз, и никто ничего ему не вернёт. Однако он молча, стараясь изобразить равнодушие, оставил их на столе. Снова сказал, – до свидания, и вышел.

Надо же быть таким дураком, – ругал он себя по дороге домой. Ходил, позорился в рваных штанах, и ещё тюльпаны отдал. Алёшка был уверен, что про него, даже никто и не вспомнит. Однако, как только пришёл домой, мама сказала, что кто-то звонил, и просил позвонить обратно. Сказали, что срочно! Алёшка набрал номер и назвал себя. На том конце попросили подождать.

– Это из издательства, Вы сегодня у нас были, – через минуту быстро заговорил незнакомый голос, не давая Алёшке вставить ни одного слова, – у нас есть задание для Вас, срочное. Нужно сфотографировать здание театра. Не можем сдать книгу в производство. Нет обложки. Книга, про театр, к их юбилею, понимаете? Нужно срочно! Но нужен слайд, не меньше, чем 6х6 сантиметров. Мы заплатим. Это обложка, мы хорошо заплатим, – телефон назвал сумму, равную Алёшкиной ученической зарплате за полмесяца, – согласны?

Чтобы не показаться дураком, Алёшка уточнять ничего не стал. Трубку повесили. Фамилию звонившего, не запомнил. Может перезвонить? Нет, неудобно, подумают что дурак. А может, кто-то пошутил? Кто и зачем? Разве что кто-нибудь из комбината… Зачем?

Однако, эти вопросы уже не казались главными. Если это задание, то как его выполнять? Опыта – ноль! Плёнка была, осталась от экспериментов. Алёшка точно знал, что она дрянь, цвета искажает. Но главное, чем же снимать? Аппарата не было. Для экспериментов он использовал маленький фотоаппарат. Единственно доступный, подходящий по размеру был тот самый, старенький фотоаппарат – «Любитель», за 4 рубля, который ему когда-то подарили на 11-летие…. Ну и наплевать, попробую, будь что будет. Странным было то, что у издательства не было фотографии известного театра. Неужели, в огромном городе никто не удосужился сфотографировать. Алёшка хорошо знал этот театр, часто проходил мимо, и не запомнил ничего примечательного. Старинное, но ухоженное здание. Театр, он и есть театр. Хотелось, поскорее попробовать.

Прибыв на место, Алёшка понял, что задача действительно не простая. Понятно, что театр на фотографии должен узнаваться. Для этого нужно сфотографировать весь фасад здания, а это как раз и не получалось. В кадр помещались только двери, вход в театр. А если отойти подальше, то в кадре, на переднем плане, оказывался либо уродливый столб, либо светофор. Покрутившись вокруг, Алёшка решил попробовать из окна дома напротив. Он так делал не раз, заходишь в подъезд, открываешь окно и снимаешь. Однако окна подъезда выходили только во двор. Значит, нужно попробовать из окна какой-нибудь квартиры. Так делать тоже приходилось. Жильцы обычно разрешали. Им было даже приятно, что вид из их окна был оценён, и кто-то даже хотел сфотографировать. Проблем никаких, время летнее, открыл окно и щёлкнул, всего-то делов.

Выбрав нужный подъезд и этаж, Алёшка позвонил в дверь. Её открыл пожилой седовласый улыбающийся человек, опиравшийся на палку-костыль. Казалось, он даже обрадовался неожиданному визиту.

– Извините за беспокойство, нельзя ли из вашего окна сфотографировать здание театра?

– Сфотографировать? Здание? Театра? Конечно, пожалуйста, – улыбка стало ещё шире, показались жёлтые прокуренные зубы с железными фиксами. Старичок улыбался и разговаривал, не разжимая рта. Вероятно, зубной протез плохо держался, и он боялся его потерять, – проходите вот сюда, в комнату.

Судя по обстановке, старичок жил один и был рад внезапному развлечению. Алёшка прошёл к окну и убедился, что из него не видно не только театр, но и вообще ничего. Из-за огромного ветвистого дерева, театра не будет видно из любого окна. Всё более понятно становилось то, почему задача оказалась не выполнимой, ни за какие гонорары. Сзади с шумом захлопнулась дверь в комнату. Алёшка повернулся, чтобы извиниться за беспокойство и поблагодарить, но увидел перекошенное, злобное лицо старичка.

– Кхе, кхе, кхе, – старичок закашлялся, из глаз выступили слезы, лицо выражало восторг, – попался сучара! Сфотографировать пришёл?! Я 30 лет в органах! Меня не обманешь! Сдавайся гад! – вставная челюсть прыгала во рту и летели слюни.

Старик тряся. Спиной он подпирал закрытую дверь. Одной рукой он опирался на палку-костыль, которой стучал в пол. Другой рукой он размахивал огромным самодельным кухонным ножом. Дед был явно неадекватный. Алёшке стало страшно от того, что этот дедок вдруг, тут не дай бог, умрёт. Да и ножом, вполне мог полоснуть.

– Из Вашего окна ничего не видно. Извините за беспокойство, – Алёшка старался говорить спокойно, чтобы не провоцировать ветерана органов.

– Да? Не видно? А что же ты пришёл, если невидно?! Я тебя суку, насквозь вижу! Стой где стоишь! Иначе, убью!

Алёшка не знал что делать. Становилось совсем не смешно.

– Извините, я не понимаю, если театр фотографировать нельзя, то зачем же Вы меня впустили?

– Ты мне театром голову не морочь! Театр, тебе не театр нужен! Ты, Центральный Комитет сфотографировать хотел! – вопрос, что он сам впустил, несколько смутил старичка.

– Из вашего окна ничего не видно. Ни театра, ни Центрального Комитета.

– Как это не видно?! Очень даже видно, зимой!

– У меня задание издательства, сфотографировать театр! А если будет задание, то и Центральный Комитет сфотографирую! Но, сейчас нужен только театр!

– Задание говоришь? Покажи документ!

Никаких документов Алёшка при себе не имел, даже билета в читальный зал. Положение становилось отчаянным.

– Нет у меня документа, но я могу позвонить в издательство, – Алёшка увидел на столе телефон, – там подтвердят, что это задание!

– Кхе, кхе. Так я и знал, врёшь ты всё, сучара! Ладно, звони.

– Это Алексей, я пришёл по Вашему заданию фотографировать театр, а меня взяли в заложники. Требуют предъявить документ, а у меня нету.

– Отойди от телефона! – старичок больно пнул Алёшку палкой в спину, – дай трубку, я сказал! – Вы кто? Здесь Центральный Комитет! Кто разрешил фотографировать?

Битых 15 минут старичок припирался с кем-то из издательства. В конце концов, договорились, что из издательства привезут письмо на бланке, с подписью и печатью. Алёшка сгорал от стыда. Он ведь, в издательстве пробыл всего минут десять, и не был знаком там ни с одним человеком. Не мог назвать ни одного имени, и уже ухитрился вляпаться в скандал. Теперь незнакомые ему люди сочиняют письмо, что-то объясняют своему начальству, зачем понадобилась печать. Господи, что они там говорят…. Не нужно ему это издательство и фотография, ну их всех к чёрту. Он просто хочет домой.

Ждали часа полтора. Старичок, похоже, был уже сам не рад, что всё это затеял, в туалет не сходишь. А Алёшка наоборот успокоился, даже если ветеран сейчас умрёт, то у него есть свидетели, как всё произошло. Наконец в дверь позвонили, и в щель просунули конверт. Там было письмо с печатью, что Алексей действительно находится на задании, и фотографировать театр ему разрешается. Старичок долго разглядывал письмо на свет, изучал печать, чуть ли не пробовал на зуб, и наконец согласился.

– Ты мне сразу понравился! – сказал он, пожимая Алёшке руку, – я, 30 лет в органах! У меня работа такая. Если надо, приходи ещё.

Выйдя на улицу, Алёшка приуныл. Что делать с театром, было совершенно непонятно. Похоже, он был не снимаемый. Если бы речь шла о черно-белой фотографии, ненужные детали, просто закрасили бы, заретушировали. А со слайдом сделать ничего нельзя. Этим объяснялось то, почему книгу не могли выпустить. Никто из фотографов не видел простого решения. Конечно, рано или поздно книгу выпустили бы, в конце концов, здание театра можно было нарисовать. Но рисунок не ощущается, как документ, а книга готовилась к юбилею. Поэтому заказчик для обложки хотел именно цветную фотографию, чтобы на ней было видно, каким ухоженным театр выглядит.

В общем, задание провалено, а Алёшка превращается в посмешище, о чём стыдно вообще кому-нибудь рассказывать. Если бы ни позорная история с ветераном, он бы просто ушёл и про издательство, постарался забыть. Но упрямство и стыд от унижения, заставляли его бродить вокруг театра. Неужели задача действительно не выполнима? Плевать на издательство, раз дорога туда заказана. Но он, Алёшка, ещё никогда не отступал.

Между деревьями, просматривалось лишь одно место, откуда теоретически театр должен быть хорошо виден, и должен хорошо выглядеть. Это была крыша того самого дома, где Алёшка был захвачен в заложники. Если чердак открыт, можно попытаться.

Чердак был закрыт, но замок висел больше для украшения. Алёшка почти беспрепятственно проник на крышу, с которой открывался вид на Центральный Комитет. Фотографируй, сколько хочешь. Театр был тоже виден, но мешала выступающая крыша. Не хватало всего-то метра полтора, не больше. А что если, высунуть руку с фотоаппаратом, за крышу? Почти получалось, на матовом стекле видоискателя фотоаппарата, было видно всё здание, но и угол крыши тоже был в кадре. Высовываться ещё больше было уже рискованно. Алёшка вообще боялся высоты. Эх, ещё бы метр…. Он сел спиной к улице на сваренную из арматуры ограду крыши, просунув ноги между прутьями. Поднял фотоаппарат над головой на вытянутых руках, направив объектив в сторону театра, затем задрал голову и, глядя в видоискатель, откинулся назад, за пределы крыши, выиграв тот самый недостающий метр. Теперь он не видел ничего, кроме неба над головой и театра в видоискателе фотоаппарата. Театр выглядел прекрасно, и без всяких помех. На радостях, Алёшка наснимал на все 12 кадров плёнки, на всякий случай, меняя экспозицию и проклиная себя за тупость. Чего бы сразу не влезть на крышу, без скандалов и писем?

Однако, его ждало новое испытание. Тот конец ограждения, на котором он сидел, сполз с крыши метра на два. Вероятно, сгнили гвозди или доски крыши, к которым было прибито ограждение. А может быть, оно вообще не было закреплено. Алёшке и в голову не пришло проверить, прежде, чем лезть на него. Вероятно, под его весом ограждение стало сползать с наклонной крыши, но почему-то не упало, а пока лишь зависло. Сейчас Алёшка сидел на нём, как воробей на ветке, боясь пошевелиться. Внизу ходили люди, ездили машины, и никто не обращал внимания на одиноко висевшую фигуру, в ужасе застывшего человека. Помощи ждать было неоткуда. Мысли путались. Он представил себе, как вместе с оградой летит вниз. Представил себя лежащим в луже крови и мозгов, и обступивших вокруг зевак. Представил себе как в издательстве плюются, что связались с придурком, и ещё письмо всучили. Жуткое позорище, хуже смерти.

Однако ограждение не падало, скорее всего, за что-то зацепилось. Алёшка попытался дотянуться до крыши, но этого не удавалось. Ползти по ограде тоже не получалось. Ноги, обвивавшие железные прутья арматуры затекли, онемели и не слушались. В руках был фотоаппарат без какого либо ремешка, который совершенно некуда было засунуть. Его нужно было держать в руках. От этой беспомощности Алёшка, наверное заплакал бы, но понимал, что это всё равно не поможет. Он решил звать на помощь, кричать людям внизу. Он крикнул, – эй! Помогите! Но никто не услышал. Он крикнул громче, какой-то человек внизу, повертел по сторонам головой, ничего не увидел и пошёл своей дорогой. Алёшка понял, что орать нужно во всё горло, может тогда услышат. Он представил себя, сидящего на этой «ветке», орущего, толпу зевак, пожарную машину, злых пожарников и издательство. Тех самых незнакомых людей, смотрящих с укоризной и брезгливостью, – связались…, доверились…, вляпались….

Орать Алёшка не стал и сидел тихо, наверное, не меньше часа. Постепенно привык к своему положению и начал соображать. Выбор прост: смерть, или позор? Поразмышляв, он выбрал смерть. Решение принято, надо действовать. Бросать фотоаппарат, чтобы освободить руки он был не согласен. Если он разобьётся, то никто не поймёт, зачем он вообще сюда залез. Ничего лучше не придумав, Алёшка стал раскачиваться сидя на ограде, пытаясь дотянуться одной рукой до крыши. Это было очень рискованно, непонятно что удерживало эту длиннющую арматурную конструкцию, и почему она вообще не падала, если одним концом уже висела за крышей, да ещё с таким довеском на конце. Но решение было принято, и Алёшка продолжал раскачиваться. Конструкция скрипела и скрежетала, царапая жестяную крышу, но не падала. Наконец удалось схватиться за жестяной водосток. Другой рукой Алёшка пихнул фотоаппарат на крышу. Освободив руку, он уже двумя вцепился в водосток. Извиваясь ужом, пополз всем телом на крышу, и там упал на спину. Лежал и долго смотрел в небо, пока солнце не опустилось и небо не поменяло свой цвет. Обняв торчавшую из крыши трубу, он втащил сползший конец ограды на место, и поплёлся домой.

***

Проявив плёнку, Алёшка убедился, что его старенький фотоаппарат «Любитель», совершенно непригоден для цветной фотосъёмки. В центре кадра изображение было почти нормальным, а к краям, оно темнело и становилось фиолетовым. Углы кадра вообще были нерезкими. Вероятно, дешёвенький объектив примитивной камеры, которую когда-то купили за 4 рубля, не был рассчитан для фотографирования на цвет. Такой подлости Алёшка не ожидал. Он только и занимался бесконечными проверками и экспериментами, в борьбе за качество проверял всё подряд. Но ему и в голову не приходило, что плохим может быт сам фотоаппарат. Если бы он снимал не на слайд, где изображение видно сразу, а как обычно, на цветную негативную плёнку, он бы даже не заметил этого кошмара. Сразу стало понятно, почему издательство требует именно слайды.

Сама плёнка, тоже оказалось полной дрянью. Мало того, что она скручивалась в трубочку, цвета на ней были неестественными. Голубое небо стало холодным, а зелень ядовито-синюшной. Получалось, что заказ он всё же провалил. И самым страшным было то, что переделать работу, не было никакой возможности. Нет ни фотоаппарата, ни плёнки нормальной, а на ту крышу лезть во второй раз, мог только сумасшедший.

Раздумья прервал звонок из издательства. Спрашивали фотографию театра…. На сей раз Алёшка надел свои самые лучшие штаны, вырезал из всей плёнки самый лучший кадр, засунул его в полиэтиленовый пакет, и на полусогнутых ногах, пополз в издательство, сдаваться.

– А что это он так скручивается? – длинноволосый, седой человек, как выяснилось, художественный редактор книги про театр, пытался через лупу рассмотреть слайд, не вынимая его из полиэтиленового пакета. Смотрел на лампочку, затем подошёл к окну, продолжая разглядывать слайд на просвет, – интересненько, интересненько…. Почему все отказались, говорили «невыполнимая задача»? А Вы что, с фильтрами работаете? Решение необычное. Театр старый, фотография, как старинная, но цветная. Интересное решение….

У Алёшки, язык не поворачивался рассказать, как всё было. Он принёс слайд лишь для того, чтобы показать, что он честно пытался. Что он там был, и ни от чего не увиливал. Он боялся, что начнут расспрашивать про письмо, про ветерана с палкой и ножом, но об этом никто не вспомнил, как будто ничего и не было. Художественный редактор, передал лупу и слайд женщине сидевшей за соседним столом. Она смотрела то на слайд, то на Алёшку и довольно улыбалась. Как выяснилось, она была литературным редактором книги про театр.

– Да, думаю, пойдёт….

– Хорошо, – художественный редактор что-то писал, положив какой-то бланк на угол стола, заваленного огромной кучей, высотой не меньше метра, какими-то книгами, обрезками бумаги, пластмассы, картона и прочего, что обычно называют мусором, – проверьте, я Ваши данные правильно написал? Заведующий редакцией подпишет, его сейчас нет. Приходите 15-го числа в бухгалтерию, получите Ваш гонорар. Сумма, как договорились, согласны?

– Согласен…, – промямлил Алёшка, удивившись, что у него вообще что-то спрашивают, попрощался и вышел из комнаты.

Что это было? Он не мог поверить собственным ушам. Снимок взяли? Обещали заплатить? 15-го числа….

– Дурак ты! – с уважением сказал мастер из полиграфкомбината, выслушав Алёшкин рассказ, – надо было, в два раза больше спросить! Если книжка горит, они сколько хочешь заплатят. У них же денег, куры не клюют….

При чём тут деньги? Мастер совершенно не понимал Алёшкиных переживаний. Однако, насладиться ими, Алёшке не дали. Из издательства снова позвонили и просили срочно зайти. Ну вот, разобрались. Никаких гонораров не будет. Хорошо, что не успел ещё нахвастаться.

8 кадров

– Не могли бы Вы выполнить для нас ещё одно срочное задание? – на сей раз говорил другой художественный редактор, – не можем сдать книгу в производство, точнее, это буклет, но важный. Всё подготовили, а цветной вкладки нет. Представляете, Музей Отечественной Войны заказал. Целый музей построили, посетители со всей страны, хотят с собой что-нибудь увезти, а ничего нет. Представляете, как это важно?

Раз говорят, наверное важно. Но как же так, куда же все фотографы подевались, если его, случайно с улицы забежавшего, просят сфотографировать такие важные вещи, и ещё деньги платят. Да я бы, бесплатно сделал, вот только, плёнки нормальной нет, – подумал Алёшка.

– Плёнки хорошей, нет.

– Да, фотоплёнка это проблема. Но Вы возьмётесь, если плёнка будет?

– Я попробую…, – если плёнка есть, то что же мешает другим фотографам? Подумал про себя Алёшка, – а что нужно снимать?

Ему показали готовый макет многостраничного буклета, скорее даже книги, сплошь состоящей из прекрасных, но чёрно-белых фотографий залов музея, экспонатов и исторических документов. Алёшка понял, что с ним разговаривают, как с равным, как с участником процесса. Никто никогда до сих пор, так с ним не разговаривал. Его, восемнадцатилетнего, уважали убелённые сединой, опытные специалисты крупнейшего издательства, всего за один, очень сомнительного качества, фотоснимок. Дело, которым занимались эти люди, казалось важным и нужным. Алёшка раздулся от ответственности, было приятно и страшно. Он понимал, что нужно разбиться в лепёшку, но дело сделать.

– Снимай там, что хочешь, – перешёл на «ты» художественный редактор, что Алёшка понял, как знак доверия, он уже был своим. По крайне мере ему хотелось так думать, – в цвете, лучше будут общие виды залов музея. Там есть витраж, красивый, между этажами. Но главное, Зал Героев и Зал Победы. Они там рядом. Из-за них весь сыр-бор. Красные флаги победы, должны быть красными, а не черными и не серыми. И везде должны быть люди, посетители. Музей не должен выглядеть мёртвым.

По дороге домой Алёшка осознал, что у него нет фотоаппарата. «Любитель» не годился. Был фотоаппарат у мамы, но она его никому не даёт. Он был старым уже тогда, когда Алёшка ногами под стол ходил. Если не даст, утащу, – подумал Алёшка. Она давно уже ничего не снимает. А вдруг он такая же дрянь, как и «Любитель»? Нужно проверить.

Мама взять фотоаппарат разрешила, но десять раз предупредила, что это её любимый фотоаппарат, и что с ним нужно обращаться очень осторожно. Алёшка знал, что этот мамин фотоаппарат у неё, не «любимый», а единственный, и никакого другого нет. И вообще, это был редкий фотоаппарат, который снимал на широкую плёнку, так, как этого требовало издательство. На одной катушке плёнки, умещалось всего 8 кадров, зато больших 6х9см. Говорили, что объектив у фотоаппарата немецкий. Якобы после войны из Германии, с цейсовских заводов вывезли, чуть ли не целый вагон объективов, и устанавливали их на первые фотоаппараты «Москва». Они давно стали редкостью, их просто перестали делать. Новые фотоаппараты позволяли снимать не 8, а целых 36 кадров на одной катушке. Такой аппарат у Алёшки был, но что толку, маленькие кадрики для издательства не годились.

***

– С тебя 4 рубля, – звонил художественный редактор, – я договорился с одним фотографом, он продаст тебе плёнку, немецкую. Справишься?

Алёшка знал о такой плёнке, читал про неё, слышал, что капризная, но не плохая.

– А сколько катушек? – Алёшка прикидывал, хватит ли на пробы и съёмку.

– Одна катушка.

– Одна катушка? – всего одна катушка за 4 рубля? Алёшкин фотоаппарат «Любитель», которым он только что снимал театр, тоже стоил 4 рубля.

– Как же я с одной катушкой управлюсь, там ведь всего 8 кадров?

– Этого я не знаю, больше у него плёнки нет.

– А что это за цена такая?

– Цена спекулянтская. В магазине плёнки нет, только у спекулянтов, и то не найдёшь. Ну что, будешь брать? Договариваться?

– Буду. Большое Вам спасибо!

– То-то же, радуйся что хоть это есть.

В общем, проверять мамин фотоаппарат пришлось снова с той же ужасной, скручивающейся плёнкой. К великой Алёшкиной радости, сразу было видно, что аппарат не имеет никаких скрытых недостатков, объектив несравненно лучше, и на хорошей плёнке цвет должен получиться, натуральным.

Однако почему тот фотограф, у которого была плёнка, предпочёл её продать, вместо того, чтобы сделать самому? Ведь обещали хорошо заплатить. Почему буклет уже второй год подряд, не могут сдать в производство, и уже даже обозначился конфликт с музеем. В этом крылся какой-то подвох.

В музее, появлению Алёшки не обрадовались. Пришёл какой-то пацан. Понятно, что в музее снимали многие фотографы, издание было почти завершено. Запор возник лишь с цветными фотографиями. Эту работу, они сделать не смогли. И вот зачем-то прислали неопытного мальчишку. Что он сможет сделать такого, что не смогли другие? А Алёшка был в восторге уже от того, что в музей можно ходить, совершенно бесплатно.

Один из самых больших в Европе музеев Второй Мировой Войны, его посещали туристы со всего мира. Экскурсии шли непрерывным потоком. Слоняясь по залам, разглядывая экспонаты и успев надоесть смотрителям музея, Алёшка понял, почему никто не захотел делать цветные фотографии. Дело было в обязательном присутствии посетителей в кадре. В огромных залах темно, однако дополнительно осветить их невозможно, для этого потребовалась бы целая киностудия. Яркий свет исказил бы специальное освещение музейных экспозиций. А без него, выдержка при съёмке на малочувствительный слайд, достигала нескольких секунд. Посетители музея, на фотографиях превратились бы размытые призраки. Осветить нельзя, исправить в лаборатории ничего нельзя. И обязательно нужен Зал Героев, где на стенах серого цвета, только списки. Это же, просто огромная, пустая, серая комната. Как сделать цветным, серое? Стало понятно, почему уже больше года, почти готовое издание зависает в издательстве. Это – невыполнимая задача.

А у Алёшки, на всё про всё есть только 8 кадров плёнки, которую он до этого никогда не пробовал.

Шли дни, из издательства больше не звонили. Судя по всему, там и не рассчитывали ни на какие цветные фотографии. Просто спокойно ждали, когда терпение музея лопнет, и они согласятся на чёрно-белые иллюстрации. Алёшка понимал, что его никто не ждёт, и даже было стыдно идти за гонораром. Однако позвонили из бухгалтерии издательства и попросили получить, а если автор не может прийти, то они вышлют по почте. Стало тоскливо и стыдно вдвойне.