«Мы» и «Я». Общество индивидов

«Кто я?»

Я и Мы-идентичность, о которой выше шла речь, доступна индивидуализации. Каждый новорожденный ребенок, чтобы впоследствии стать признанным гражданином государства, должен подвергнуться государственной регистрации, а каждый подросток и каждый взрослый во многие периоды своего жизненного пути просто не могут обойтись без свидетельства о рождении.

Самым элементарным ответом па вопрос о Я-идентичности индивида, то есть на вопрос «Кто я?», становится его таким образом имя – символ, под которым он был зарегистрирован в государственном учреждении. Об этом имени человек, несомненно. может сказать: «Это я, и только я». Обычно ни один другой человек не имеет такого же имени. Но это наименование благодаря двум своим составляющим, имени и фамилии, выделяет отдельного человека одновременно и как единственного в своем роде, и как принадлежащего определенной группе, своей семье.

Если, с одной стороны, имя дает в руки человека символ его исключительности и ответ на вопрос, кем он является сам для себя в своих собственных глазах, одновременно служа ему визитной карточкой, то, с другой стороны, оно показывает на иных людей, связанных с данным человеком родственно или опосредованно.

Уникальность имени довольно ясно демонстрирует нечто и своей основе очевидное, а именно то, что всякий отдельный человек происходит из некоторой группы других людей, фамилию которых он несет в соединении с индивидуализирующим его именем. Без Мы-идентичности не существует никакой Я-идентичности. Чаша весов баланса между Я и Мы, образцы отношений между Я и Мы, могут лишь колебаться в ту или иную сторону.

К сказанному, видимо, следует добавить, что понятие человеческой идентичности соотносится с определенным процессом. Обычно этого просто не замечают. На первый взгляд может показаться, что Я-высказывания и Мы-высказывания имеют статический характер. Я, так сказать, всегда остаюсь одной и той же личностью. Но это отнюдь не так. Если в пятьдесят лет этот человек говорит о себе «Я», то это уже не относится к тому самому лицу, которым он был в десять лет.

С другой стороны, пятидесятилетний человек оказывается в совершенно определенном, весьма своеобразном отношении к себе в десятилетнем возрасте. Он обладает иной структурой личности, нежели десятилетний, и все-таки представляет ту же самую личность. Ибо пятидесятилетний человек в ходе специфического процесса развития непосредственно вырастает из годовалого, двухлетнего и затем десятилетнего человека. Условием личной идентичности десятилетнего и пятидесятилетнего человека оказывается непрерывность его развития.

До тех пор, пока развитие понятий в социуме не предоставит в распоряжение размышляющего индивида более или менее ясно выработанного понятия процесса и в особенности понятия развития, понятийная проблема человеческой идентичности в течение всех лет жизни будет оставаться трудной.

Весьма определенные потребности человеческого взаимопонимания привели к оформлению понятия развития в качестве символа процессуального течения событий определенной направленности, скажем, процесса человеческого взросления или процесса направленного изменения человечества.

Такие понятия, как уже усвоенное обществом понятие развития или еще усваиваемое понятие Я-Мы-идентичности, предоставляют для этого хорошие вспомогательные средства. Но и они пока оставляют желать лучшего. Они – не итог, не завершение мыслительной работы. Другими словами, эти понятия предоставляют в распоряжение будущих поколений хороший материал для дальнейшей работы.

Возможно, теперь станет более понятным, что до тех пор, пока в общении людей ощущается недостаток вполне разработанных понятийных инструментов и языковых символов для постижения процессов развития, и не учитывается процессуальная природа человека, проблема индивидуальной идентичности человека в течение всех лет его жизни останется не разрешимой. При современном состоянии процессуально-социологической теории развития еще не совсем ясно, как осуществляется сцепление частных аспектов развития личности человека.

Между тем, процесс развития и его символическое изображение посредством коммуникативных понятий, процесс развития как таковой и как предмет индивидуального опыта поглощены друг другом и абсолютно неразрывны. Как на пример такого процесса можно, прежде всего, указать на то обстоятельство, что каждая более поздняя фаза процесса развития, переживаемая отдельным человеком, имеет своей предпосылкой непрерывное течение предшествующих фаз развития.

Для человека имеет принципиальное значение тот факт, что невозможно достичь возраста и обрести облик тридцатилетнего, не пройдя все предшествующие возрастные этапы и не принимая соответствующие этим этапам облики. Континуальность процесса развития есть одна из предпосылок личной идентичности на протяжении всех лет развития человека.

Более поздний облик человека необходимо вытекает из последовательности всех его предшествующих обликов. Но сама эта последовательность по направлению к данной стадии не осуществляется с необходимостью. Человек может умереть раньше, чем он достигнет более поздней ступени. Более поздняя структура личности зависит от потока развития на более раннем этапе, однако диапазон вариантов здесь достаточно широк.

Один из важнейших элементов Я-идентичности – континуальность памяти, которая в состоянии вбирать в себя и сохранять приобретенное знание и личный опыт более ранних фаз в качестве сил, активно управляющих ощущениями и поведением на более поздних фазах в таком объеме, с такой широтой и глубиной, которым нельзя найти подобия у других живых существ.

Необъятные способности избирательного запоминания опыта всех жизненных возрастов являются одним из факторов, играющих решающую роль в индивидуализации человека. Чем шире в ходе общественного развития становится пространство различий жизненного опыта, выгравированного в памяти отдельного человека, тем более велики шансы на индивидуализацию.

Однако простого заявления об укорененной в памяти континуальности развития как условии Я-идентичности человека недостаточно. Развитие не осуществляется в абстракции. И у каждой памяти есть свой субстрат. Я-идентичность становится возможной не только благодаря воспоминаниям о себе самом и знанию о себе самом, выгравированным в собственном мозгу.

Основа памяти – совокупный человеческий организм, частью которого, несомненно центральной, является головной мозг. Этот организм и выступает субстратом процесса развития, претерпеваемого человеком.

Собственно говоря, именно на него и указывает человек, когда, общаясь с другими людьми, он произносит «Я» или солидаризированное «Мы», в то время как на другие человеческие существа он указывает, используя личные местоимения второго или третьего лица. Я-идентичность людей во многом основывается на том, что они осознают себя как живое существо или, другими словами, как высокоорганизованную биологическую единицу. В силу особенностей своей телесной организации люди, наблюдая себя и рефлексируя, способны дистанцироваться от самих себя, и у людей зачастую формируется о самих себе необычный, расщепленный образ.

Человеческие словесные символы образуются таким образом, как будто люди, с одной стороны, наблюдают самих себя с некоторого расстояния, а с другой стороны, являются объектом, за которым сами же и наблюдают, представляя собой два различных существа, которые даже могут раздельно существовать.

Например, если говорят о себе самом как о предмете наблюдения, то используют такое выражение как «мое тело», в то время как, говоря о себе как о существе, способном наблюдать самого себя на определенной дистанции, используют такие выражения как «моя личность», «моя душа» или «мой разум».

Далеко не всегда при этом достаточно ясно осознают, что эти понятия представляют собой всего лишь два различных взгляда на самого себя, и что речь идет о двух различных, существующих отдельно друг от друга объектах. Уже одно только простое использование понятия «мое тело» представляет «Я» особым лицом, существующим вне моего тела. В силу этой глубоко укорененной дуалистической традиции утверждение, что я – это мое тело, может быть неверно истолковано. Оно непонятно, поскольку понятие «тело», употребленное в данной связи, оказывается двусмысленным.

Как о теле, можно также говорить о пирамиде, звезде или молекуле. Двузначность формулировки, что я сам являюсь своим телом, основана на том, что выражение «тело» может относиться как к фрагментам неживой, относительно неорганизованной материи, так и к высокоорганизованным биологическим единицам, то есть наиболее сложным организмам.

В соответствии с этим высказывания «я – это мое тело» или «я тождественен моему телу» могут пониматься так, как будто хотят сказать: «Я – лишь часть неорганизованной материи». В самом деле, среди философских школ наших дней, безусловно, все еще играет заметную роль представление, что живой человеческий организм – который, пока он сохраняет свои функции, то есть прежде чем он умрет, находится в постоянном потоке, развитии, изменении – может, в конечном счете, быть просто редуцирован к формам неживой материи. Поэтому, вероятно, необходимо охранять от материалистической редукции положение, согласно которому, если говорят о собственной личности и собственном теле, то речь идет лишь о двух различных перспективах, а не о двух различных видах существования.

В этой связи можно вспомнить об одном обстоятельстве, которое относительно часто ускользает из поля зрения. Так, если разговор заходит о человеческом теле, то обычно не замечают, что голова человека, и в особенности его лицо, образуют интегральную часть его тела. Но как только это осознают, начинают лучше понимать природу человеческой Я-идентичности. Ибо развивающееся индивидуальное лицо человека играет одну из главных, может быть, даже самую главную роль в идентификации определенного лица на пути от детства к старости и может служить примером и прототипом определенного вида процессов развития вообще.

Оно изменяется, однако, начиная с определенного возраста, приобретает своеобразие, на основании которого вопреки всякому вызванному старением изменению его можно идентифицировать как одно и то же человеческое лицо, а человека – как одного и того же человека.

Старая логика, по-видимому, рождает представление о существовании чего-то абсолютно неизменного, образующего жесткое ядро любых изменений, неизменное и неизменяющееся ядро всякого развития. Пример развития человека, и в особенности его лица, возможно, сделает более понятным то обстоятельство, что в ходе подобного процесса вовсе не обязательно должно существовать что-то такое, что неподвижно и абсолютно неизменно.

Идентичность развивающегося человека базируется прежде всего на том, что каждая более поздняя фаза непрерывно проистекает из некоторой более ранней фазы. Генетический контроль, управляющий протеканием этого процесса, сам является его частью.

«Зеркальный эффект»

В идентификации человека как особом процессе, конечно, есть много общего с другими живыми существами То же, что не в последнюю очередь отличает людей от других существ, будь то муравьи или обезьяны, – это уже описанная способность зеркального эффекта. Люди некоторым образом способны выходить за пределы самих себя, противостоять себе, наблюдать самих себя словно в зеркале своего сознания. Человек является самому себе одновременно в виде Я, Ты, Он, Она, Оно. Человек бы не мог быть Я, не будучи в то же время лицом, которое способно противостоять себе самому как Ты, Он, Она, Оно.

Зачастую биологи сосредоточивают свое внимание лишь на тех особенностях, которые присущи всем людям одновременно или даже являются общими и для человека, и для крысы. Подлинное своеобразие, которым динамика биологической эволюции одарила людей, и благодаря которому они отличаются от всех прочих живых существ, возможно, кажется им слишком незначительным. В самом деле, такие понятия как «знание», «сознание», самосознание» и многие другие часто употребляются таким образом, как будто то, что они обозначают, лишено всякого биологического основания. В соответствии с этим человеческое тело представляется лишенным сознания или, может быть, сознательного бытия.

Между тем, те структурные особенности, которые люди разделяют с животными, которые, иначе говоря, свидетельствуют об их несомненном происхождении от нечеловеческих живых существ, неразрывно переплетены со структурными особенностями, которые представляют эволюционную инновацию, которые являются единственными в своем роде и специфически человеческими, и которые отсутствуют в биологическом оснащении всех других живых существ на нашей Земле, насколько они в настоящее время известны науке.

Тот факт, что люди не могут быть редуцированы ни к материи, ни к животным, хотя они и состоят из материи и произошли из животного мира, что они, одним словом, представляют прорыв к принципиально новым, сингулярным органическим структурам внутри континуального эволюционного процесса, отметается подобными редукционистскими попытками.

Мы не знаем, какие особенные обстоятельства за миллионы лет привели к тому, что люди, насколько мы знаем, оказались единственным родом живых существ, приобретшим биологическое оснащение, которое сделало для них не только возможным, но и необходимым усваивать на основе индивидуального обучения производство и понимание звуковых форм как главных средств коммуникации друг с другом, различающихся в рамках вида от группы к группе.

Мы также не знаем, какие постоянно возобновляющиеся обстоятельства в течение миллионов лет привели к биологическому оснащению человека в высшей степени индивидуальными чертами лица, выразительным кожно-мускульным аппаратом лица, который в соответствии с тем или иным индивидуальным опытом может принимать различные выражения.

Но результаты этой эволюции со всей ясностью предстают перед нашими глазами. Люди – это единственные из известных живых существ, которым в качестве главных средств взаимопонимания служат специфически общественные, а не специфически видовые коммуникативные средства.

Точно так же люди – это единственный известный вид живых существ, обладающий такой частью тела как лицо, способной принимать столь индивидуально различные выражения, что посредством нее сотни индивидов в течение длительного времени, а зачастую и всей жизни, могут идентифицироваться как таковые, отличные от других.

Представители палеоантропологии и других наук, занимающихся биологической эволюцией людей, не всегда уделяют должное внимание этим двум особенностям ныне живущего человеческого вида. Это и не удивительно, ведь их труд концентрируется на информации, которую можно получить при исследовании лишь малого числа останков древних обезьяно-людей или человеко-обезьян и древнейших разновидностей человека. Очевидно, что получить информацию об эволюции и направлении образования специфически общественных, человеческих средств коммуникации и индивидуализации человеческих черт лица на основании этих незначительных останков человеческих предков сложно и, вероятно, невозможно.

Художник среди масок. Художник Дж. Энсор

Но многим другим ученым, изучающим человека, и в особенности социологам, не уйти от необходимости уделить внимание тому факту, что люди отличаются от других живых существ укорененным в их биологической организации доминированием специфически общественных, приобретаемых посредством обучения, форм коммуникации над специфически видовыми формами, а также частями тела, которые управляют поддающимися научению, а следовательно, индивидуализируемыми выражениями рта и глаз.

Существует, конечно, целый ряд других своеобразных особенностей биологической организации людей. Часто обращают внимание на вертикальное передвижение, превращение передних конечностей в руки и кисти, которые оказались чрезвычайно подвижными, на бифокальное зрение и другие факты подобного рода.

Но отличительные особенности людей, на которые до сих пор в первую очередь обращали внимание, относятся главным образом к той сфере, которая интересует исключительно биологов и представителей родственных с биологией дисциплин, и они являются особенностями человека как отдельного организма. И напротив, сравнительно мало внимания уделяется тому хорошо всем известному обстоятельству, что люди, как и их животные предки, являются существами, живущими социальной жизнью.

Поэтому так важно указать на органические структуры, наглядно демонстрирующие естественную настроенность человека на совместную жизнь с другими. Абсолютно ясно, что на это указывают уже его половые признаки. То обстоятельство, что половое влечение у человека более не связано с ограниченным периодом, могло особенно способствовать необыкновенно тесной общественной вовлеченности людей. Эта своеобразная и тесная общественная вовлеченность сыграла немалую роль в социальной организации человеческого общества.

Самодистанцирование

Функцию природной оснащенности людей, сделавшую для них возможным и возложившую на них обязанность понимать друг друга посредством выученного языка, и ее следствия я буду подробнее рассматривать в другой связи. Эта тема выходит далеко за рамки данной книги. Здесь же будет достаточно лишь кратко указать на то, что с данным преобладанием символической коммуникации самым тесным образом связаны две другие специфические особенности человека, не фиксированные исключительно генетически, хотя они и основываются на генетически фиксированности.

Этими двумя упомянутыми мною особенностями людей являются, во-первых. способность символической трансляции от поколения к поколению общественного запаса знаний, который также может изменяться или возрастать, а во-вторых, отсутствие такой формы общественной жизни, которая бы фиксировалась биологически, то есть специфически видовым способом, или, выражаясь позитивно, наличие такого способа совместной жизни, который в связи с процессами научения может изменяться, то есть способен к развитию.

Я вынужден также ограничиться здесь лишь несколькими наблюдениями о процессе формирования черт лица как примера уникальности человеческой индивидуализации, и в особенности уникальности Я-образа и Мы-образа. Как уже сказано, лицо больше, чем какая-нибудь другая часть тела, подобно вывеске, представляет индивида. В рамках общности, – ибо все люди имеют лица, – оно делает наглядным своеобразие отдельного человека. Но, конечно, для членов собственной группы и выходцев из нее это имеет большее значение, чем для представителей других групп.

Если признаки некоторого лица чересчур отклоняются от нормы собственной группы, если, к примеру, пигментация кожи или мышечные связки вокруг глаз отличаются от тех, что существуют в своей группе, то восприятие более выраженных биологических признаков чужой группы зачастую перекрывает восприятие менее выраженных и более тонких признаков, по которым отличаются друг от друга лица отдельных членов этой группы. Можно предположить, что первичной функцией индивидуально отличительного человеческого лица была функция идентификации хорошо известных членов более мелких человеческих групп в тесной связи с их функцией передачи информации об их намерениях и чувственном состоянии.

Но как бы то ни было, само собой разумеющееся ожидание, разделяемое представителями всех известных обществ, ожидание, что они в качестве определенных, единственных в своем роде лиц могут быть распознаны всеми своими знакомыми главным образом благодаря чертам своего лица, и только потом – благодаря называнию своего имени, весьма однозначно указывает на то, насколько неразрывно опыт собственных отличий от других людей связан с опытом отличий для других людей.

Лишь в силу того, что люди живут в обществе других людей, они могут переживать себя как индивидов, отличных от других людей. И это переживание себя самого как отличного от других людей человека невозможно отделить от сознания, что и другими людьми данный человек переживается не только как человек, подобный им самим, но и как человек, в определенном отношении отличный от всех других людей.

Вид и степень самодистанцирования изменяются в процессе социального развития. Я бы предложил глубже исследовать развитие языков, и особенно тот способ, с помощью которого функции местоимений символически представлены на различных ступенях языкового развития, что позволит проследить изменение позиции отдельных людей в обществах и изменение их опыта восприятия самих себя, которые идут рука об руку с общественными изменениями.

Если во французском средневековом эпосе привратник во дворце иногда употребляет «ты», а иногда – «вы», то это наводит на мысль, что языковые дифференциации обращения «ты» и «вы» представляют собой символические репрезентации большей или меньшей социальной дистанции.

Положением в обществе и связанным с ним богатством люди были обязаны своему рождению в качестве члена наследственного привилегированного семейного альянса-династии. Идентификация с группой своих предков, как ее изображало семейное древо, в значительной степени определяла их индивидуальную идентичность. Горожане принадлежали к цехам, которые также чаще всего имели наследственный характер. Крестьяне, самая значительная часть народонаселения, были привязаны к земле. Исключение составляли лишь служители церкви. Они были привязаны к церкви не наследственно, а с определенного момента своей жизни, то есть индивидуально, после того как давали обет.

Конечно, всегда находились индивиды, которые утрачивали связь со своей группой и которые, как, например, странствующие школяры, брели по миру как отдельные, не принадлежащие ни к какой группе люди. Однако в обществе, в котором групповая – чаще всего унаследованная – принадлежность индивида имела решающее значение для его положения и жизненных шансов, у лишенных группы индивидов пространство возможностей восхождения наверх было менее широким.

Гуманисты были одной из самых ранних групп людей, которым в силу их личных достижений и свойств характера был предоставлен шанс подняться на общественно значимую позицию. Сдвиг в сторону индивидуализации, который они представляли, означал совершенно определенный поворот в развитии структуры общественных отношений.

Со времени европейского средневековья язык претерпел заметное изменение, которое кратко можно охарактеризовать следующим образом: если раньше в балансе Я-идентичности и Мы-идентичности перевешивала вторая, то начиная с эпохи Ренессанса чаша весов постепенно все более склонялась в пользу Я-идентичности. Все чаще стали встречаться люди, у которых Мы-идентичность была ослаблена до такой степени, что они представлялись сами себе в качестве «Я», лишенного своего «Мы».

Если раньше люди пожизненно – с момента рождении либо с какого-то другого определенного момента – принадлежали к определенной группе, так что их Я-идентичность была перманентно связана с их Мы-идентичностью, в тени которой она находилась, то со временем маятник этого баланса качнулся резко в противоположную сторону. Мы-идентичность, которая, конечно же, никуда не исчезла, отныне была полностью ушла в тень и перекрыта в сознании людей их Я-идентичностью.

Декарт, сформулировавший свой знаменитый принцип «Cogito, ergo sum» («Мыслю, следовательно, существую»), был пионером растущего смещения акцентов в самопонимании человека. «Cogito» Декарта, с его решительным подчеркиванием значения Я, также являлось знаком этого поворота в положении отдельного человека.

В мышлении Декарта были преданы забвению все Мы-отношения его личности. Он мог позволить себе забыть, что владел родным французским языком и латынью образованных людей; что всякая мысль, которую он формулировал, следовательно, и его «Cogito, ergo sum» определялась в том числе и языковой традицией, которую он усвоил в процессе обучения; что его мысли были несколько завуалированы из-за страха перед все еще бдительной церковной инквизицией. Между прочим, во время работы над «Размышлениями» он узнал о взятии под стражу Галилея. Но в своем мышлении он забывал о том, что общается с другими людьми. Он забывал о других, играющих роль Мы, Вы или Они. De facto они, правда, всегда присутствовали в сознании философа, когда он ниспосылал миру свое триумфальное Я.