«Мы» и «Я». Общество индивидов

Я, утратившее Мы

В Новое время – по преимуществу в философской литературе, но не только – эта основная проблематика человека, переживающего себя как абсолютно одинокое, не могущее избавиться от сомнений в существовании чего-либо или кого-либо, помимо него самого, существо, не ограничивается отдельными философами и на протяжении столетий демонстрирует чрезвычайную устойчивость.

Целый поток сочинений второй половины XX столетия предлагает читающей публике все более новые версии той же самой фигуры изолированного человека в форме homo clausus (замкнутого человека), или Я, утратившего свое Мы, в его вольном или невольном одиночестве. И тот широкий резонанс, который находят подобные произведения, постоянство их успеха показывают, что образ обособленного человека и глубинное переживание, наделяющее его такой силой, вовсе не являются изолированными друг от друга явлениями.

В широко известном романе Сартра «Тошнота» есть места, о которых прямо-таки можно сказать, что здесь воскресает Декарт. Но у Декарта казались еще чем-то новым и сомнение индивида в существовании внешнего мира, и представление о том, что сомнение, а следовательно, и мышление, представляют собой то единственное и подлинное, что только и дает уверенность в собственном существовании.

Радость открывателя и весь климат начинающегося Нового времени во Франции и в особенности в Нидерландах, где Декарт нашел свою вторую родину, препятствовали тому, чтобы сомнение привело к отчаянию. Но в XX веке чаще всего так и происходит. Декарт, воскресший у Сартра, полон отчаяния. Глагол esse («быть») превратился здесь в глагол «существовать», приобретший особую значимость и даже собственный способ существования, сделавшись благодаря философскому употреблению субстантива «существование» («экзистенция») чем-то вещественным: «…Эта мучительная жвачка-мысль: «Я существую» – ведь пережевываю ее я. Я сам. Тело, однажды начав жить, живет само по себе. Но мысль – нет; это я продолжаю, я развиваю ее. Я существую. Я мыслю о том, что я существую! О-о, этот длинный серпантин, ощущение того, что я существую, – это я сам потихоньку его раскручиваю… Если бы я мог перестать мыслить! Я пытаюсь, что-то выходит – вроде бы голова наполнилась туманом… и вот опять все начинается снова: «Туман… Только не мыслить… Не хочу мыслить… Я мыслю о том, что не хочу мыслить. Потому что это тоже мысль». Неужели этому никогда не будет конца?

Моя мысль – это я. Вот почему я не могу перестать мыслить. Я существую, потому что мыслю… и не могу помешать себе мыслить».

Приведем еще пример. Вот перед нами почти лишенный Мы герой романа под названием «Ванная комната». На протяжении всего романа герой постоянно прячется от других людей в ванную комнату. Когда его девушка спрашивает, почему он оставил столицу и покинул ее, он не находит ответа. От страдает от одиночества, но не знает, почему он уединяется. Он страдает и полагает, что страдание – это последнее доказательство того, что он существует: «Страдание – последнее и единственное доказательство моего существования». Страдая, он снова и снова возвращается в ванную комнату. Но отчего он страдает?

Здесь Я, лишенное Мы, которое было представлено Декартом в качестве субъекта познания, вдруг чувствует себя скованным рамками собственного мышления, тем, что овеществленно, рафинированно называют «рассудком». Другая причина – это забвение того обстоятельства, что в течение процесса развития люди постоянно встречаются с другими людьми и постоянно соединяют свою жизнь с жизнями других людей. Ощущаемая потеря отношений с Мы принадлежит к основным проблемам этой специфической картины человека.

Здесь мы сталкиваемся со своеобразным конфликтом, который, конечно же, не ограничивается только литературой. Переживание, которое лежит в основе представления о Я, потерявшем связь с Мы, очевидно, отражает конфликт между природной человеческой потребностью в чувственном подтверждении собственной индивидуальности со стороны других людей и в подтверждении чужой индивидуальности со стороны самого себя и страхом реализации этой потребности и сопротивлением ей. Потребность любить и быть любимым является, некоторым образом, самой яркой концентрацией этого природного желания человека. Оно также может принимать форму предложения и принятия дружеских отношений.

Но какую бы форму эта потребность ни принимала в отдельных случаях, чувственное желание жить в человеческом обществе относится к элементарным условиям человеческой экзистенции. То, от чего, кажется, страдают носители человеческого образа Я, потерявшего свое Мы, представляет собой конфликт между желанием чувственных отношений с другими людьми и собственной неспособностью приложить достаточно усилий для его воплощения.

Герои упомянутых выше сочинений пребывают в одиночестве, поскольку личное страдание делает невозможным подлинное сочувствие другим людям, подлинные чувственные связи с другими людьми. Большой резонанс этой темы, особенно в XX веке, свидетельствует о том, что речь здесь идет не только об обособленной, индивидуальной проблеме, а о проблеме габитуса, об основной характеристике социальной структуры личности человека Нового времени.

Вероятно, этого короткого экскурса будет достаточно для того, чтобы взору предстали более четкие контуры доминантного направления последовательности ступеней развитии баланса между Я и Мы. Как было показано, на более ранней ступени этот баланс перевешивал в сторону Мы. В Новое время он стал довольно сильно крениться в сторону Я. Вопрос состоит в том, достигло ли уже развитие человечества, то есть развитие самой широкой формы человеческого общежития, той ступени, на которой в балансе между Я и Мы будет господствовать большая уравновешенность. Да и сможет ли оно вообще когда-нибудь ее достичь?..

Мы и Я в семейных отношениях

Когда указывают на то, что люди могут сказать «мы» по отношению к своему семейному и дружескому окружению, к деревням или городам, где они проживают, к национально-государственным сообществам, постнациональным, скажем, континентальным, союзам нескольких национальных государств, наконец, по отношению ко всему человечеству, то это представляет лишь некоторую выборку Мы-отношений.

Легко понять, что интенсивность идентификации с этими различными уровнями интеграции весьма вариативна. Вовлеченность, которая находит выражение в употреблении местоимения «мы», сильнее всего дает о себе знать тогда, когда речь заходит о семье, местности или месте жительства, национально-государственной принадлежности.

Эмоциональное звучание Мы-идентичности выражено существенно слабее, когда речь заходит о постнациональных формах интеграции, то есть например, о союзах африканских, латиноамериканских, азиатских или европейских государств. Функция высшего уровня интеграции человечества как единства отношений Мы-идентичности пребывает, по-видимому, в состоянии роста. Но, пожалуй, не будет преувеличением сказать, что для большинства людей человечество в качестве рамок отношений Мы-идентичности образует белое пятно на географической карте их эмоций.

Если задаться вопросом о причинах этих различий в чувственной привязанности на разных ступенях интеграции, то будет полезно обратить внимание на тот факт, что эта чувственная привязанность изменяется в соответствии с обстоятельствами. Семья в качестве рамок отношений Мы-идентичности, безусловно, остается такой человеческой группировкой, которая в счастье и в горе требует от своих членов значительной вовлеченности и вызывает сравнительно сильные аффекты у принадлежащих к ней индивидов. Но звучание этого чувства за последнее время существенно изменилось в связи с радикальными переменами в структуре отношений отдельного человека ко всем социальным группировкам, имеющим универсальное значение, но особенно – к семье.

На более ранних ступенях общественного развития отношение отдельного человека к тому, что мы сегодня называем семьей, то есть к большим или малым родственным альянсам, характеризовалось абсолютной неизбежностью. В течение длительного исторического периода люди были к ним привязаны навсегда. Лишь в случае обычно более зависимого женского пола эта привязанность могла изменяться в результате заключения брака. Прочность семейных связей в основном была связана с довольно широкими функциями семьи или, в определенных обстоятельствах, клана как единицы выживания.

Радикальное изменение, произошедшее с Мы-идентичностью и соответствующей связанной с семьей чувственной организацией, в значительной мере вызвано тем, что семья как Мы-группа более не является необходимой для выживания. Отдельный человек с определенного возраста может покинуть семью, чаще всего не теряя шансов на физическое или социальное выживание.

Вероятно, можно сказать, что частота появления неперманентных или, во всяком случае, потенциально изменяемых отношений между отдельными лицами в целом является структурной особенностью современных государственных обществ, играющих определяющую роль в движении индивидуализации, тесно связанном с их подъемом.

Одна («Кафе-автомат»). Художник Э. Хоппер

В соединении с уменьшающейся поляризацией власти (не путать с равенством во власти) большая подвижность отношений часто и каждый раз по-новому вынуждает отдельных людей проводить своего рода инвентаризацию, проверку отношений, одновременно представляющую собой и самопроверку. Люди все чаще вынуждены задаваться вопросом о том, как они в действительности относятся друг к другу?

Поскольку формы отношений во всей широте спектра, в который включены отношения между мужчиной и женщиной и отношения между детьми и родителями, стали теперь довольно вариативными и в любом случае не являются необходимыми, то задача их формирования все больше ложится на плечи отдельных партнеров.

Возросшее непостоянство многих Мы-отношений, которые на более ранних ступенях часто имели пожизненный, неизменный, принудительный характер, предоставляет возможность человеческому Я, то есть собственной личности, громче заявить о себе как о чем-то единственно постоянном, как о единственном в своем роде лице, с которым человек обречен вести сосуществование.

Семейные отношения, которые для большинства людей раньше были обязательными, бессрочными и имели характер внешнего принуждения, отныне в гораздо большей мере носят характер, допускающий установление временной добровольной связи, которая, в свою очередь, предъявляет более высокие требования к саморегулированию задействованных лиц, к их самопринуждению, причем одинаково по отношению к обоим полам.

Изменения профессиональных отношений также развиваются в этом направлении. Многие из оплачиваемых профессиональных занятий в более развитых обществах становятся сменяемыми, стало возможным даже менять государственную принадлежность.

Это развитие способствует тому, что баланс между Я и Мы в более развитых странах нее больше смещается в сторону Я. Отдельный человек гораздо более самостоятельно решает вопрос об установлении отношений, их продолжении или окончании. В связи с менее выраженной перманентностью и большей сменяемостью отношений сформировалась и своеобразная форма социального габитуса. Вообще, эта структура отношений при их формировании и применении требует от отдельных людей повышенной осмотрительности, более осознанных форм саморегулирования, уменьшения степени спонтанности как действий, так и высказываний.

Пока общественная форма человеческих отношений не уничтожила элементарной потребности всякого отдельного человека в неотрефлексированной теплоте и спонтанности в отношениях с другими людьми, она не привела к исчезновению желания надежного и постоянного подтверждения собственных чувств со стороны других людей, а также желания быть рядом с людьми, которые вызывают симпатию.

Высокая общественная дифференциация, которой сопутствуют столь же существенные различия между отдельными лицами и столь же высокая индивидуализация, несет с собой большую пестроту форм и вариативность личных отношений.

Одна из разновидностей межчеловеческих взаимодействий, которая теперь встречается все чаще, характеризуется уже упомянутым глубинным конфликтом Я, лишенного Мы: желание чувственной теплоты, аффективного подтверждения со стороны других лиц находит свою пару в общей неспособности излить спонтанную теплоту своего собственного чувства.

Привычка к осмотрительности и осторожности в установлении отношений душит в подобных случаях не только желание принимать и изливать чувственную теплоту и демонстрировать привязанность к другим людям, но, пожалуй, и саму возможность принимать и предлагать эти чувства. Людям в подобных случаях оказываются не по плечу требования взаимности чувства, которого напряженно ожидает от них другое лицо. Они ищут и желают этого подтверждения, но они потеряли способность отвечать той же спонтанностью и теплотой, которые им предлагают другие люди.

Оказывается, что сдвиг в индивидуализации, который, среди прочего, можно наблюдать в изменениях родственных альянсов и, следовательно, в семье в более узком смысле слова, в известном отношении имеет парадигмальный характер. Возможно, он станет более понятным, если вспомнить о том, что для отдельного человека семейный альянс на более ранних ступенях когда-то образовывал первичную, абсолютно непреложную единицу выживания. Эту функцию он еще не вполне потерял особенно для детей. Но в Новое время государство, а в новейшую эпоху особенно парламентское государство берет на себя эту и многие другие семейные функции. Государственный уровень интеграции, сначала в форме абсолютистской монархии, а затем в форме однопартийных либо многопартийных государств, для все большего числа людей принимал на себя роль первичной, представлявшейся неотвратимой и перманентной единицы выживания.

Мы и Я в государстве

Сейчас государства как единицы выживания высшего ранга, в отличие от всех других форм общества, распространились по всему миру. В течение тысячелетий – фактически с тех самых пор, как среди людей вообще появились государственные формы общества, – они делили функцию единицы выживания с обществами догосударственных организационных форм, например, с кланами или племенами. Еще в эпоху греко-римской античности и вплоть до раннего Нового времени племена иногда еще несли серьезную угрозу государству. В настоящее время во всем свете самоуправляющиеся племена передают государству роль самостоятельных единиц выживания.

Однако не всегда существует ясное понимание того, что государства сравнительно недавно получили роль, которую они играют в качестве рамок Мы-идентичности большинства своих граждан, то есть роль национального государства.

Формирование европейских государств в качестве Мы-идентичности происходило постепенно и поэтапно. Более раннюю ступень абсолютистского государства отличает от государства многопартийного прежде всего тот факт, что правители – в силу очень большой поляризации власти между правящими и управляемыми в пользу первых – еще могли рассматривать всю государственную организацию, включая относящихся к ней людей, как своего рода личную собственность. Они говорили «мы» не о населении, а о себе самих. Приписываемое Людовику XIV высказывание «Государство – это я» демонстрирует этот специфический сплав Мы и Я в отношении династии и личности ее царственного представителя – и только в отношении их одних.

Население со своей стороны воспринимало автократическую монархию в качестве одного из слоев в составе своих Мы-групп еще в очень незначительной степени и относилось к ней главным образом как к группировке, о которой думали и говорили в третьем лице, т. е, как к чему-то такому, о чем следовало говорить «они», а не «мы».

Правители и благородное сословие, можно сказать, еще видели в государстве главным образом свою собственность, рассматривали его как ограниченную ими одними Мы-единицу, а массу населения рассматривали как людей, с которыми они себя не идентифицировали. Лишь они одни считались основателями государства. Масса населения воспринималась ими как Они, или как посторонние. Даже в конце XIX – начале XX века часть народонаселения, прежде всего крестьяне, а позднее и промышленные рабочие, выводилась господствующими классами, буржуазией и аристократией за рамки Мы-идентичности граждан государства.

И эти аутсайдеры никогда не переставали воспринимать государство как нечто такое, к чему можно применить лишь местоимение «они», а не «мы».

Синтез более высокого уровня стал результатом довольно любопытного процесса. На каждом новом этапе развития конфликт между истеблишментом и аутсайдерами становился все более глубоким и рано или поздно, прежде всего в связи с войнами, вел к более или менее ограниченной интеграции прежних групп аутсайдеров в национально-государственное общество.

В абсолютистских монархиях лишь монархи и аристократия представляли собой истеблишмент. Высшие государственные чиновники из числа буржуазии оказывались в лучшем случае на позиции истеблишмента второго сорта. Затем ранее исключенные из истеблишмента группы буржуазии завоевали себе право на владение и использование государственных монополий.

Следом за ними, при более или менее ограниченном доступе к ключевым государственным монополиям, последовали входившие ранее в группу аутсайдеров промышленные рабочие, восхождение которых существенно повлияло на развитие и формирование государства всеобщего благосостояния.

В настоящее время буржуазия и рабочие, как Мы-группы государственного истеблишмента, вместе противостоят повой волне аутсайдеров – иммигрантам и, прежде всего, группам гастарбайтеров. Как и на предшествующих стадиях, аутсайдеры здесь также не включаются в состав государственной Мы-идентичности. Истеблишмент и в данном случае воспринимает аутсайдеров как группы в третьем лице.

Следует, правда, добавить, что конфликты между истеблишментом и аутсайдерами в старых европейских государствах носят несколько иной характер, чем в Соединенных Штатах Америки, имеющих богатую традицию усвоения и ассимиляции аутсайдерских групп.

Понадобились две великие войны, чтобы в двадцатом столетии народы более развитых индустриальных государств приобрели характер нации в современном смысле этого слова, а соответствующие государства – характер национальных государств.

Можно утверждать, что национальные государства рождались в войнах и ради войн. Здесь кроется объяснение того, почему среди различных слоев Мы-идентичности особое значение, и прежде всего особенный чувственный смысл, имеет сегодня именно государственный уровень интеграции. Интеграционный уровень государства больше, чем любой другой слой Мы-идентичности, представляет в сознании большинства относящихся к нему людей функцию единицы выживания как внутри государственной территории, так и за ее пределами.

Я уже говорил о том, что в ходе новейшего развития человечества, по крайней мере в наиболее развитых обществах, в рамках баланса между Я и Мы отдельного человека Я-идентичность, по сравнению с Мы-идентичностью, стала ощущаться индивидами более интенсивно, и что в предложенной философами – а также целым рядом социологов – картине человека в высшей степени весомую роль приобрело экстремальное представление о Я, лишенном своего Мы. Однако это ослабление Мы-идентичности в совокупном спектре Мы-слоев распределяется весьма неравномерно.

Каким бы мощным ни был характерный для новейшего времени сдвиг в сторону индивидуализации, на национально-государственном уровне Мы-идентичность скорее укрепилась. Для того чтобы преодолеть противоречия между переживанием себя как Я, как абсолютно обособленного индивида, лишенного своего Мы, и его эмоциональной вовлеченностью в интересы национальной Мы-группы, люди нередко используют стратегию «инкапсуляции». Их переживание себя как индивида и их переживание себя как представителя Мы-группы – как француза, англичанина, западного немца, американца и т. д. – словно распределены по различными отсекам их знания, и эти отсеки никак, или почти никак, не соединены между собой.

При этом в социальной практике манипуляции чувствами по отношению к государству и нации, правительству и формам правления является широко распространенной техникой. Во всех национальных государствах публичные воспитательные учреждения направлены главным образом на углубление и укрепление Мы-чувства, ориентированного исключительно на национальную традицию. В целом в области воспитания все еще отсутствует соответствующая фактам и отвечающая практике научная социологическая теория, с помощью которой можно было бы понять подобные явления и тем самым преодолеть представление о раздельном существовании индивида и общества.

Глубокое закрепление в поведении различных национальных характеристик и тесно связанное с этим сознание собственной национальной Мы-идентичности могли бы послужить наглядным примером того, в какой мере социальный статус отдельного человека служит питательной почвой для развития исключительно личных, индивидуальных различий. Индивидуальность отдельного англичанина, голландца, шведа или немца в известной степени представляет собой личностную переработку некоторого общего социального, в данном случае национального статуса.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой общественного развития, которая, по-видимому, пока еще несколько недооценивается как на теоретико-эмпирическом, так и на практическом уровне. Для простоты я назову ее «эффектом запаздывания». В ходе исследования этапов общественного развития то и дело встречается сочетание элементов, при котором динамика незапланированных социальных процессов нарушает течение, характерное для определенной стадии развития, направляя его в сторону другой, ближайшей, более высокой или более низкой стадии.

Существует много примеров подобных процессов запаздывания. Возможно, связанные с этим напряжения и конфликты станут более понятными, если – сначала издали – взглянуть на аналогичные события на более ранней ступени развития, на ступени перехода от племен к государствам как доминантным единицам выживания и интеграции. В этом отношении, например, представляется типичной ситуация, в которой когда-то оказались и до сих пор пребывают североамериканские индейцы. Возникает впечатление, что прочность, сила сопротивления, глубина укорененности социального статуса индивидов, входящих в состав некоторой единицы выживания, зависят от того, насколько долгой и непрерывной была цепь поколений, внутри которой определенный социальный статус в своих основных чертах и устойчивых формах постоянно передавался от родителей к детям.

Перед вторжением европейцев во многих индейских племенах мужчины обладали социальным статусом воинов и охотников. Женщины были собирательницами и выполняли многочисленные вспомогательные задачи, подчиненные центральному занятию воинов и охотников.

Главной единицей выживания и самым высоким уровнем Мы-идентичности выступало племя. На этой ранней ступени развития оно играло роль, похожую на ту, которую на современной ступени играет национальное государство. В соответствии с этим личная идентификация индивида с племенем казалась само собой разумеющейся и была необходимой.

Однако затем социальная реальность изменилась. В долгой череде войн и с помощью других форм борьбы за власть потомки европейских иммигрантов стали хозяевами страны. Они выстроили социальную организацию на более комплексной и более дифференцированной ступени интеграции государства. Индейцы образовали анклавные группы с более ранней, догосударственной формой организации, которые продолжали существовать, словно ископаемые, наполовину окаменевшие образования внутри развивающегося американского государственного общества.

Давно уже исчезли почти все природные и социальные предпосылки, которые придавали общественной структуре индейцев ее специфический отпечаток. Но в социальном статусе индивидов, в структуре их личности, до сих пор продолжает существовать исчезнувшая общественная структура, которая посредством давления внутриплеменного общественного мнения и воспитательных мероприятий передается от одного поколения к другому. Следствием этого и стало окостенение социального статуса этих людей в их похожих на острова резервациях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.