Вся история Петербурга: от потопа и варягов до Лахта-центра и гастробаров

Запустение

В Петербурге нет памятника человеку, который его спас, – генерал-фельдмаршалу Бурхарду Христофору Миниху. Если бы не он, Санкт-Петербург, возможно, ждала бы судьба рядового провинциального города, разве что имеющего необычное происхождение.

Миних был одним из тех редких людей, которые сами предлагали Петру I свои услуги. В конце 1710-х годов он направил царю трактат о фортификации. До того этот немецкий военный инженер сделал карьеру наемника, успев послужить в армиях пяти разных государств. Приехав в Петербург, он занялся укреплениями Кронштадта и убедил Петра перенести загородную резиденцию в Петергоф, потому что в Стрельне из-за особенностей рельефа не удалось бы построить парк с фонтанным каскадом.

Главной же работой Бурхарда Миниха было строительство Ладожского канала, которое до того застопорилось. И немец действительно прекрасно справлялся с непростой инженерной и управленческой задачей.

В 1730-е годы, при Анне Иоанновне, Бурхард Миних занимался приведением в порядок военных дел империи. Он устранил коррупцию в армии, организовал два новых полка, Конный гвардейский и Измайловский, открыл первый в России Шляхетский кадетский корпус – военную школу, которая, наряду с физической подготовкой, давала отличное всестороннее образование. Под руководством Миниха в 1739 году была взята крепость Хотин, что дало большие преимущества в войне с Турцией.

Главная же заслуга Миниха перед Петербургом относится к периоду между 1727 и 1732 годами и остается практически незамеченной. После того как Петр I умер, само существование новой столицы – а уж тем более превращение ее в тот большой город, который мы знаем, – оказалось под угрозой.

В 1725 году престол заняла супруга покойного императора Екатерина I. Ее нрав был куда мягче, чем у мужа. Фактически же власть принадлежала Верховному тайному совету, первую скрипку в котором играл ближайший сподвижник Петра Александр Меншиков. Многие люди, до того приезжавшие в новую столицу и жившие в ней из страха перед суровым правителем, почувствовали: настал момент, когда можно бежать из ненавистной необжитой местности в привычные края.

После смерти Екатерины дела пошли еще хуже. В 1727 году престол занял внук Петра – одиннадцатилетний сын казненного царевича Алексея Петр II. Вскоре после этого лидерство в Верховном совете перешло от Александра Меншикова к князьям Долгоруким и Голицыным – знатнейшим русским аристократам. Меншиков был низвержен и сослан в Березов. Окружение подталкивало совсем юного царя к тому, чтобы вернуть двор обратно в Москву, где знать чувствовала себя укорененной и могла рассчитывать на большую свободу и участие в государственных делах.

Перед отъездом Петр II назначил Бурхарда Миниха генерал-губернатором Санкт-Петербурга, а в 1728 году – еще и Ингерманландии, Карелии и Финляндии. И этот иностранец во время запустения, которое могло продлиться сколь угодно долго, не просто умудрился поддерживать порядок на берегах Невы. Он продолжал методично реализовывать петровские планы. Не остановилось строительство бастионов Петропавловской крепости и здания Двенадцати коллегий. Появилось регулярное морское сообщение с Европой. Из Кронштадта стали ходить почтово-пассажирские корабли в Данциг и Любек. Наконец, был достроен и с некоторой помпой представлен публике Ладожский канал. Чтобы поддерживать ощущение жизни в брошенной столице, Бурхард Миних регулярно устраивал балы и приемы в собственном доме.

Петр II умер от оспы всего в 14 лет в 1730 году. Он не оставил завещания, и выбор наследника остался прерогативой Верховного тайного совета. Тот принял решение, внушенное князем Дмитрием Голицыным: «Воля ваша, господа, но и себе нужно пособить».

Идея заключалась в том, чтобы перейти к системе «император царствует, но не управляет». Фактическая власть, согласно замыслу, должна была находиться в руках Верховного тайного совета. Оставалось выбрать члена семейства Романовых, который согласился бы на такую сделку. Идеальным кандидатом показалась племянница Петра I Анна Иоанновна.

Анна Иоанновна многие предшествующие годы находилась в бедственном положении. Всеми забытая вдова герцога Курляндского, она униженно выпрашивала в Петербурге дотации на жизнь и имела романтическую связь с женатым человеком Эрнестом Иоганном Бироном.

Верховный совет предложил подписать ей «Кондиции» – документ, в котором были перечислены условия по ограничению монаршей власти: огромное содержание ей и ее двору, но фактическое неучастие в принятии решений и кадровой политике. Герцогиня Курляндская с радостью согласилась.

Меж тем слухи о «Кондициях» вызвали ожесточенные споры среди множества дворян, которые собрались в Москве по случаю коронования Петра II и после его смерти никуда не разъехались. Кто-то недоумевал: «А почему только Верховный тайный совет должен получить власть? Вот в Польше есть сейм, где представлено все дворянство». Другие, как, например, Феофан Прокопович, историк Василий Татищев и астраханский губернатор Артемий Волынский, говорили, что, мол, нечего копировать Запад, самодержавие – российская скрепа.

В результате к моменту приезда Анны Иоанновны в Москву «затейка верховников» уже была поставлена под большой вопрос. Сестра будущей императрицы Екатерина посоветовала ей «Кондиции» порвать, что Анна Иоанновна и сделала.

Она стала самодержавной императрицей, распустила Верховный тайный совет, репрессировала большинство его членов и других несогласных. Тем не менее устрашение могло оказаться недостаточным, чтобы полностью легитимизировать ее новое положение. Нужна была идеологическая платформа. Ею стал петровский реваншизм.

Абсолютная власть нужна была Анне Иоанновне, чтобы продолжать выполнять миссию, начатую ее великим дядей. Из Москвы, имеющей органическую связь с русской аристократией, обратно в Санкт-Петербург в 1731 году вернулась гвардия, а в 1732-м – и императорский двор. Существует мнение, будто бы на принятие такого решения серьезно повлиял Бурхард Христофор Миних.

В любом случае его подвиг оказался не напрасным. Все, что было сделано за несколько лет, императрица оценила по достоинству, и Миних стал одним из самых важных людей в аннинской России.

Анна Иоанновна во всех смыслах уступала Петру Великому. Ее политика сводилась по большей части к тому, чтобы не мешать уже запущенным процессам, не менять курс. В ее жестокое, несколько нелепое царствование семена, посаженные Петром, продолжали приносить плоды.

По-прежнему работали в России иностранные ученые. Вернувшиеся из заграничных поездок архитекторы строили планы по развитию столицы. Сын приглашенного Петром скульптора Карло Растрелли Франческо построил для Анны Иоанновны третий Зимний дворец. Словом, Петербург продолжался и достигал все новых успехов.

Власть русских императоров, начиная с Екатерины I и до царствования Николая I, держалась на штыках тогдашних силовиков. Гвардия, конечно, не была парламентом, но могла в любой момент действием выразить мнение российского дворянства. Чтобы угодить этому сословию, Анна Иоанновна придумала лазейку, позволяющую дворянину не начинать армейскую службу с чина рядового, а сразу стать офицером. В 1737 году в конфискованном у Меншикова дворце разместился Сухопутный шляхетский корпус – учебное заведение, дававшее одновременно общее и военное образование. Окончивший корпус сразу получал офицерский чин. Бурхардт Миних оказался основателем и первым директором нового учебного заведения.

Сделав блестящую военную карьеру в 1730-е годы, после смерти Анны Иоанновны Миних попал в опалу и провел 20 лет в ссылке в уральской деревне Пелым. Оттуда он несколько раз просил назначить его генерал-губернатором Сибири, что в конце концов и сделал Петр III, вернувший Бурхардта Миниха из ссылки в 1762 году. Тому было уже 78 лет. После переворота Екатерины II бывший наемник принес ей присягу и получил под свое начальство несколько портов и построенный им больше 30 лет назад Ладожский канал.

Петр Еропкин: первый теоретик Петербурга

Есть несколько героев, чья роль в строительстве Санкт-Петербурга до сих пор не оценена по достоинству. Архитектор и градостроитель Петр Еропкин – один из них. Он происходил из очень старой, но обедневшей русской дворянской семьи, получил благодаря Петру I блестящее образование в Италии, стал автором первого генерального плана Санкт-Петербурга, но вместо почестей от императрицы Анны Иоанновны «удостоился» жестокой казни. В такой трагической судьбе отразилось противоречие, заложенное Петром I в саму идею Петербурга: царю, как мы уже говорили, нравились европейские технологии, но не нравились европейские свободы. Участь первого главного архитектора столицы доказала, что импортировать первые без вторых по меньшей мере затруднительно.

В 1716 году Петр Еропкин вошел в число молодых людей, которых называют петровскими пенсионерами. Царь организовал что-то вроде социальной программы: оплачивал дворянским юношам несколько лет обучения за границей с тем, чтобы они становились лучшими российскими специалистами в своих областях.

Покинув Санкт-Петербург, Еропкин прибыл сначала в Амстердам, оттуда – в город Ливорно в Италии. Видимо, большую часть своего обучения он проходил в Риме. Мы знаем, что он, по крайней мере, заезжал в Венецию и после всю жизнь оставался неравнодушен к этому городу. Кроме того, Петр Еропкин свободно владел французским языком, и это заставляет полагать, что Франция тоже оказалась частью маршрута его путешествия.

Довольно предсказуемо молодой человек не только осваивал технические знания и практические навыки, но и увлекся европейской культурой и гуманитарной мыслью. Он начал собирать библиотеку; в числе его любимых авторов, помимо великих зодчих, были Данте и Никколо Макиавелли.

Нет никаких очевидных свидетельств того, что Петр Еропкин за годы европейской жизни стал свободолюбцем или борцом за политические права. Однако его представления о мире обладали тем, чего были лишены они у его покровителя, – структурированностью и умением понимать причинно-следственные связи. Он, с одной стороны, пытался – и не без успеха – увидеть Санкт-Петербург как цельную систему, а не набор разрозненных фрагментов, которым он фактически был при Петре. В то же время для Петра Еропкина была подспудно очевидна и другая истина: европейская цивилизация своими достижениями была обязана в первую очередь системе отношений между государством и обществом, отличной от российской.

В Россию молодой человек вернулся в 1724 году. После того как он составил по просьбе Петра I проект Александро-Невского монастыря, царь пожаловал ему звание архитектора и полковника, которого до тех пор удостоился только Доменико Трезини. Трудно сказать, был ли такой жест справедливым или щедрым. Проект не реализовали из-за смерти императора.

После смерти Петра Еропкин занимался строительством особняков и выполнял некоторые технические работы: следил за реализацией чужих проектов или сохранностью старых зданий. В период правления Петра II его среди прочего попросили обследовать состояние Успенского собора Московского Кремля. Ни одна из собственных построек Еропкина не сохранилась достаточно хорошо для того, чтобы дать возможность судить о его способностях или эстетических предпочтениях. Его главный талант раскрылся, когда двор вернулся в Петербург.

Анна Иоанновна не имела собственного взгляда на градостроительство или культуру, но стремилась не мешать процессам, которые шли в Петербурге непрерывно своим чередом со времен Петра. Она не гнала из столицы приглашенных царственным дядей ученых и творческих людей, даже если не видела большого толку в их деятельности. Вероятно, результатом этой же политики стало назначение в 1732 году петровского пенсионера Петра Еропкина главным архитектором Полицмейстерской канцелярии, тогда занимавшейся присмотром практически за всем гражданским строительством на Неве. Другой причиной удачи могло служить то обстоятельство, что через сестру Еропкин породнился с Артемием Волынским, заметным государственным деятелем того времени.

В те годы ни о каких планах преобразования столицы речи не шло. Архитектор занимался по большей части изучением города и приведением в порядок коммуникаций. Его самой большой и сложной работой тогда стало переустройство набережных Невы. Он так находчиво придумал конструкцию деревянных мостовых, что они просуществовали несколько десятков лет – до тех пор, пока Екатерина II не решила наконец-то заменить их на каменные.

В 1735 году Еропкин покинул должность, но уже в 1736 году случилось одно из тех несчастий, которые часто оказываются для архитекторов главным счастливым шансом, – Адмиралтейская сторона частично сгорела. Вся хаотичная застройка, существовавшая здесь почти с самого начала века, практически исчезла.

В 1737 году была организована Комиссия о Петербургском строении, основной задачей которой было обустройство столицы. Петр Еропкин стал в ней ответственным за планирование застройки всего Санкт-Петербурга.

Именем Еропкина часто называют развилку трех улиц, расходящихся лучами от Адмиралтейства в разные концы города: Невского и Вознесенского проспектов и Гороховой. На самом деле центр на левый берег начали переносить еще в 1720-е годы, когда стало очевидно, что никакой трепет перед грозным царем не способен заставить людей обживаться там, где им неудобно. Все, кто мог, селились с той стороны Невы, жизнь на которой не требовала постоянного передвижения по воде и к которой вели дороги из других русских городов, в том числе и из Москвы. Первые регулярные планы местности за Адмиралтейством успели появиться до смерти императора. Изначально лучей было пять: к трем известным дорогам примыкали еще две, проходящие по линиям нынешних Галерной и Миллионной улиц. Почти сразу от двух крайних улиц как части общей композиции отказались. Реализации всего плана помешала, с одной стороны, неразбериха во власти, а с другой – то обстоятельство, что уже слишком много домов было построено хаотично, так что приведение планировки в порядок потребовало бы немалых жертв. Нечаянный пожар, как это часто бывает, оказался не только несчастьем, но и поводом затеять масштабный проект усовершенствования городских улиц.

К тому моменту, как Петр Еропкин занялся этим, центральный из трех лучей – сегодняшняя Гороховая улица – был в лучшем случае узкой просекой. Кроме того, не существовало никакой внятной идеи относительно связи лучей друг с другом на их протяжении и о заполнении пространства между ними.

Композиция с тремя лучами, расходящимися от центра, – градостроительный прием эпохи барокко. Он впервые был использован в Риме в 1533 году. Однако в одном из старейших городов Европы три сравнительно широкие прямые улицы проходили сквозь существовавшую задолго до них средневековую застройку.

Петру Еропкину предстояло придумать что-то новое. Довольно неожиданно он воплотил в жизнь слишком абстрактную грезу Петра о сходстве Санкт-Петербурга с Амстердамом. Столица Нидерландов в XVII веке переживала период бурного роста. Из-за того, что зажиточных людей, стремящихся заниматься торговлей, становилось все больше, в старом городе образовался дефицит участков под застройку. Тогда был составлен перспективный план развития города. Он заключался в общих чертах в том, чтобы устроить несколько каналов, которые огибали бы центральную приморскую часть города ломаными линиями. Между ними образовывались бы трапециевидные в плане кварталы.

Вероятно, внимательно изучив карту Санкт-Петербурга, Петр Еропкин увидел, что Мойка, Глухая речка (нынешний канал Грибоедова) и Фонтанка образуют очень отдаленно похожую схему – они словно концентрическими полукружиями расходятся от центра столицы. Их разница с голландскими каналами заключалась в нескольких важных вещах. Во-первых, они имели естественное, а не искусственное происхождение. Во-вторых, они довольно извилисто и непредсказуемо петляли. В-третьих, их длина и расстояния между ними гораздо больше, чем между знаменитыми каналами Амстердама. Наконец – и это самое важное – каналы голландской столицы имели большой прагматический смысл. Владелец дома у канала получал возможность перевозить свои товары по воде, а это дорогого стоило.

Еропкин обратил внимание на то, на что и должен был обратить внимание человек, хорошо разбирающийся в устройстве городов. Существовавшей на тот момент Морской улицы и трех названных водных артерий было недостаточно для того, чтобы по городу было удобно передвигаться. Главный архитектор предложил обустроить Садовую улицу до нынешней площади Тургенева и продлить Литейный проспект нынешним Владимирским и Загородным. Таким образом, все части столицы на левом берегу оказались хорошо связаны между собой. На пересечении Садовой улицы и дороги на Москву Еропкин запланировал главную торговую площадь Петербурга – Сенную. Адмиралтейская сторона на долгое время приобрела законченные очертания.

Городовой остров, где находился центр Петербурга в первые годы его существования, был частично со стороны берега Невы превращен в некое подобие Москвы со спонтанно пролегающими улочками. В той же части, куда стихийная планировка не добралась, Еропкин проложил несколько параллельных друг другу улиц – нынешние Большую Пушкарскую (тогда Малая Офицерская), Большой и Малый проспекты (Большая Офицерская и Петровская улицы соответственно) – и устроил вокруг них регулярную систему кварталов.

Умение Петра Еропкина обобщать пошло еще дальше понимания, что город – это в первую очередь коммуникации, а не здания. Ведь, в конце концов, определяет все тот, кто занимается планированием и застройкой города. Еропкин сделал две попытки придать профессии архитектора больший социальный вес.

Он частично перевел на русский язык и снабдил комментарием один из главных профессиональных учебников – «Четыре книги об архитектуре», написанные итальянцем Андреа Палладио в XVI веке. Кроме того, он составил собственный трактат под названием «Должность архитектурной экспедиции»: там подробно описаны знания и навыки, которыми архитектору необходимо обладать, его обязанности и вместе с тем полномочия на разных должностях. Таким образом главный архитектор Петербурга попытался, как сейчас говорят, институционализировать профессию. В идеале ее представители должны были стать лучше образованны, иметь определенную степень ответственности и некоторые связанные с ней права. Таким образом, архитектура получила бы возможность развиваться сама по себе, как сообщество людей, без тотального вмешательства государства. Именно такой подход во многом способствовал процветанию разных областей человеческой деятельности и знаний в Европе. Однако ни один из двух трудов Еропкина не был опубликован, намерения так и остались намерениями.

Петр Еропкин был хорошо знаком с кабинет-министром Артемием Волынским, крупнейшим государственным деятелем, взяточником, хамом, пронырой, человеком больших амбиций.

Дома у Волынского собиралась компания его друзей и приятелей, образованных людей: Петр Еропкин, первый русский историк Василий Татищев, крупный чиновник Андрей Хрущев, дипломат и сенатор Платон Мусин-Пушкин. Они обсуждали свое недовольство текущими делами в империи и писали бумаги, в которых излагали видение будущего России. Среди этих документов – трактаты «О гражданстве», «Каким образом суд и милость творить надобно» и «Генеральный проект о поправлении внутренних государственных дел». Вполне вероятно, что непосредственное авторство текстов или их части принадлежало Петру Еропкину, который был самым просвещенным из друзей Волынского.

Надо сказать, что Волынский совершенно не подходил на роль русского либерала. Напротив, сегодня его скорее называли бы патриотом. Это он, чтобы потешить Анну Иоанновну, устроил на Дворцовой площади грандиозную шутовскую свадьбу. Петр Еропкин соорудил для этого диковатого увеселительного мероприятия ледовый дом для «молодоженов». Пока шла подготовка к празднику, Волынский избил поэта Василия Тредиаковского, заставил его обрядиться в шутовское платье и участвовать в комическом действе.

Волынскому как будто бы не нравилось, что в решении государственных дел ключевую роль играли иноземцы: Бурхардт Миних, Эрнст Бирон, Рейнгольд Лёвенвольде, Андрей Остерман. Впрочем, он, когда надо, умел с ними ладить.

Русские дворяне, получившие образование благодаря петровским реформам, оказались недовольны отсутствием для них социальных лифтов. Многие из них объясняли его засильем иностранцев, особенно остзейских немцев, особенно на самых высоких и выгодных позициях в государственной системе. Собственно, это обстоятельство и стало одной из причин переворота, который некоторое время спустя привел к власти Елизавету Петровну. Вместе с тем просвещенный молодой человек, глядя на несовершенство русской государственной системы, неизбежно понимал, что, условно говоря, «так жить нельзя». Какими бы ни были личные мотивы участников кружка Волынского, в их взглядах, скорее всего, было конструктивное зерно, желание более справедливого или более разумного общественного устройства.

Партия противников Волынского, возглавляемая фаворитом императрицы Эрнстом Бироном, оказалась более влиятельной. Волынского и его ближний круг обвинили в подготовке переворота. Следствие шло совершенно сталинскими методами. Все, кроме самого Артемия Волынского, признали вину. Мы не можем судить о том, что из сказанного ими правда, а что – нет. Показаниям, данным под пытками, нельзя доверять. В 1740 году Артемия Волынского казнили на Сытном рынке, вырвав язык, отрубив голову и правую руку. Петр Еропкин был обезглавлен.

Елизавета Петровна спустя всего год обвиненных помиловала, вернула из ссылки всех, кто оставался в живых, на могилах казненных разрешила поставить памятники. Екатерина II, однажды взяв в руки документы по делу, отметила, что это пример того, как ни в коем случае нельзя вести следствие.

Елизавета Петровна. Старт столетнего русского успеха

В 1741 году в результате очередного дворцового переворота на престол взошла дочь Петра I Елизавета Петровна. При ней Санкт-Петербург из детища дерзкого замысла ее отца стал превращаться в настоящую европейскую светскую и культурную столицу. Бесконечные праздники, роскошная архитектура барокко, мода на французский язык, появление русской поэзии.

До некоторой степени разделение истории Петербурга на царствования условно. Оглядываясь назад, мы увидим следы наступающего золотого века уже в правление Анны Иоанновны. Именно для нее Франческо Растрелли, будущий автор жизнерадостных елизаветинских церквей и особняков, построил третий Зимний дворец. В 1739 году русский студент, изучавший химию в немецком городе Фрайберге, Михаил Ломоносов, вдохновленный взятием крепости Хотин Бурхардом Минихом, сочинил оду, открывающуюся знаменитой строкой: «Восторг внезапный ум пленил…» Это произведение считается первым стихотворением, написанным на русском языке. «…Первый звук Хотинской оды // Нам первым криком жизни стал», – напишет гораздо позже Владислав Ходасевич.

Приход к власти дочери Петра I сделал жизнь в Петербурге – не для большинства населения, но во всяком случае для элиты – как никогда комфортной. Елизавета Петровна – незлобивая красотка, ни разу не приговорившая никого к смертной казни, непьющая, обожающая пешие прогулки, величайшая модница своего времени (после смерти в ее гардеробе обнаружили полтора десятка тысяч платьев).

Испанский посол герцог де Лириа писал о совсем еще юной дочери Петра I и Екатерины:

«Она высокого роста и чрезвычайно жива. Танцует хорошо и ездит верхом без малейшего страха. В обращении ее много ума и приятности, но заметно некоторое честолюбие».

Императрица обожала праздники, но могла и избить не понравившуюся ей барышню прямо на балу. Ей были свойственны резкие перемены настроения: то растроганные слезы, то гневные вспышки. Любила, чтобы придворные дамы чесали ей пятки перед сном. Несмотря на приписываемое ей легкомыслие, была религиозна, до восшествия на престол ходила пешком от Москвы до Троице-Сергиевой лавры. Уже заняв трон, провела две недели в Киево-Печерском монастыре.

Существует мнение, будто бы, кроме нарядов и развлечений, Елизавету Петровну ничего не интересовало и никаких государственных задач она не решала и не решила:

Так написал Алексей Константинович Толстой, один из писателей, скрывавшихся за маской «Козьмы Пруткова», в 1868 году.

На самом деле порядок был. При внешней безалаберности Елизавета оказалась невероятно успешна в качестве главы государства. Начиная со взятия Хотина Минихом русские победы шли одна за другой. Удачно закончилась война со Швецией. В ходе Семилетней войны русские и австрийские войска заняли Кенигсберг и Берлин.