Эра Броуна

Припозднился… Никак было не уйти от горящих углей камина, от чаши с подогретым глинтвейном и стаканчика с янтарным джином. Ах, доктор, доктор… Как ты сумел поймать в силки такую женщину?.. – думал Петер фон Peг, заставляя себя лезть в гору. Его старенькая “тойота” сломалась в самый неподходящий момент и вот теперь поди ж ты доберись до теплой постельки…

Ну хоть бы какая попутка! Ноги уже не сгибаются. Теряю автоматизм, а значит, каждое движение превращается в тяжкий труд. Левая нога… Правая нога… Согнуть в колене, поднять, разогнуть, опустить… Или наоборот?

Черные купы деревьев по сторонам дороги, словно грозовые тучи, пытающиеся поцеловать землю, черные груды кустов, будто наваленные по обочинам кучи каменного угля, Склон горы совершенно не виден. Может, и не существует он вовсе? И куда делась эта паршивка луна?! Когда надо, никогда нет под рукой!

У здешнего эскулапа доктора Проста прекрасный повар. Китаец из Ланчжоу. А может, внук китайца из Ланчжоу. А может, и не китаец вовсе. Узкие глаза – это еще не все. Кухня-то скорее европейская, чем восточная. Хотя… Да ну к черту! Словом, хороший повар. Иаков умеет окружить себя самым лучшим: прекрасная жена, уютный дом, цветущий сад, красивые и прочные вещи, гениальный повар и даже… великолепные цесарки вперемежку с сочными кроликами. Или мы ели их строго по очереди?..

Живительная прохлада тропической ночи в горах должна, по идее, отрезвлять. А как на практике?.. Ничуть не бывало. Вот в чем вечная немощь теорий – в их нежизненности, в неповторяемости опыта… Но кто это там шумит за спиной? Шляются среди ночи!.. А ведь это же!.. Эй! Да это джип!

Белые трубы ослепительного света далеко опережали машину. Они разрушали единое тело ночи, вырывали из небытия куски мироздания, придавая немыслимую днем объемность, рельефность каждому кустику, каждой ветке, камешку, бугорку на дороге, каждому пучку травы на обочине…

– Стой! Стой, черт тебя!..

Чуть вильнув, машина обогнала фон Рега, обдав с ног до головы облаком выхлопных газов. Водитель на непонятном языке что-то шумно объяснял своему единственному пассажиру, размахивая свободной рукой. На пешехода ему было ровным счетом наплевать.

Петер замысловато, хотя и совсем нестрашно выругался, отчего-то потоптался на месте, потом продолжил путь.

Интересно, куда они ехали? – подумал вдруг. Он первый раз в жизни видел эту машину. Уж точно. Да и эту парочку – тоже…– Не к нам же, грешным… Впрочем, за правым поворотом есть еще небольшая гостиница “Раджбалдхар” – приют неугомонных американских туристов и совершенно свихнувшихся хиппи-рамаистов. А проехав еще дальше, при некотором везении, можно добраться и до опустевшего лагеря альпинистов со свалкой консервных банок и использованных презервативов. Значит, туда?..

Ингрид…– Мысль его тут же перескочила на фрау Прост. – Я поцеловал ее на прощание, а герр доктор даже не заметил. Мне не стоит приезжать туда больше. Для всех будет лучше… Все-таки как она относится ко мне? То сама любезность, то вдруг бросает какое-нибудь резкое слово или гневно-огненный взгляд. Будто вызов. Отчего, почему – не понять. Или это всего лишь защитная реакция? Значит… Да ничего это не значит. Кто я такой, чтобы разбить ее сердце?.. Старый, потрепанный жизнью пьянчужка, копающийся на задворках цивилизации в том, чего, быть может, никогда не было и нет. Чем я лучше страдающего одышкой толстяка Иакова? Он хоть умеет устроить свою жизнь… Фон Peг, выпив, нередко начинал предаваться самоуничижению – “русскому занятию”, как он сам его называл. Зато уж господин Зиновьев вовсе не способен плясать на собственных костях…

Летучая мышь едва не срезала ему скальп. От испуга Петер долго еще прикрывал макушку руками, хотя больше уже не останавливался и даже не сбавлял шага. Потом мышь появилась снова. Она продолжала кружить над ним, правда, теперь чуть повыше, постепенно сужая витки спирали.

С каких это пор здесь появились вампиры?! – с удивлением и злостью думал фон Peг. – А иначе что этой пакости от меня надо? Взбесилась, что ли? Сумасшедшая пьянка, сумасшедший водитель, сумасшедшая мышь, сумасшедшая ночь…– Он сбился с мысли – впереди раздался грохот.

“Вампир” издал вдруг странный свист и растворился в ночи. Слава тебе, Господи!.. Что же это там такое?

…Машина лежала ниже по склону – метрах в десяти от дороги. Колеса еще продолжали вращаться. Петер, спотыкаясь, поперся смотреть, что с людьми. Бампер джипа был измят, на нем и на пробитом лобовом стекле виднелись кровавые сгустки и налипшие клочки серой шерсти. Водителю уже вряд ли можно было помочь – его выбросило из кабины прямо в груду камней и раскроило череп. Пассажир вдруг дернулся, словно от удара током, и едва слышно застонал. Ноги у него были неестественно вывернуты, очевидно, сломаны, попав под борт опрокинувшегося джипа. Потом он снова дернулся и, выкатив глаза, замер. Из угла рта свисал жгут кровавой пены. Аллее…

Оба они были из южных европеоидов и явно нездешние – скорее, арабы или турки. В карманах погибших и бардачке джипа фон Peг не обнаружил никаких документов, зато там нашлись два автоматических пистолета с глушителями, карманная рация и какие-то непонятные черные предметы, похожие на большущие зажигалки, – наверное, это были взрывные устройства.

Прямо посреди дороги, раскинув руки, лежал йети. “Два с четвертью метра, – машинально прикинул Петер. – Прекрасный экземпляр…”

Седую гриву пошевелил налетевший порыв ветра, и фон Регу вдруг почудилось, что снежный человек лежит здесь уже тысячу лет. “Почему я не испытываю страха? – думал он, медленно приближаясь к трупу. – Ведь дело вовсе не в том, что он мертв…”

Петеру тут же вспомнились ощущения при его последней Встрече с йети: мороз пошел по коже, волосы рефлекторно встали дыбом, где-то в недрах головы закололи сотни тончайших острых иголок, в ушах зазвучал душераздирающий, аннигилирующий волю вой. Плюс, конечно, церебральное излучение, инфразвук и психодепрессивный запах, выделяемый специальными железами – целый букет, способный отогнать или даже умертвить любое живое существо.

Йети шевельнулся и попытался встать на четвереньки. Вздулись буфы мышц, руки напряглись, пытаясь упереться в дорожное покрытие, потом пальцы бессильно разжались.

На сей раз йети не смог подавить его волю. Неужели что-то изменилось в мире? Ведь, как показали многочисленные опыты, сила снежного человека практически не зависит от его физического состояния.

Йети судорожно пытался встать, но ничего не выходило – ноги разъезжались. Издали – в момент неподвижности – йети казался просто грудой серой шерсти, но вблизи можно было рассмотреть седую гриву и снежно-белый “гребень” посередине мощного черепа. Петер не мог оторваться от этого зрелища, почему-то оно совершенно заворожило его.

Вдруг в зарослях кустарника на склоне горы завыл шакал, затем еще один, и еще, и еще. У фон Рега почему-то похолодело внутри, хотя до сих пор у него не было оснований бояться трусливых трупоедов.

Йети продолжал шевелиться на дороге. Потом раздалось утробное урчанье и какое-то жуткое, наверное, предсмертное клокотанье в груди. Снежный человек перестал дышать.

Петер все еще не в силах был сдвинуться с места. Он стоял и смотрел, как на дорогу один за другим выбирались взъерошенные, усыпанные колючками шакалы. Их красные глазки то и дело перебегали с йети на человека.

В какой-то момент фон Peг обнаружил, что шакалы уже со всех сторон окружили его. Их было не меньше дюжины. Почему-то он даже не пытался отогнать их, хотя был уверен, что они испугаются его крика и угрожающих жестов, и продолжал стоять истуканом. А трупоеды тем временем стали тереться спинами о его ноги, лизать кисти опущенных рук шершавыми языками. От их зловонного дыхания у него сперло дух.

Петер оцепенело и почти не дыша смотрел на все это безумие, словно был совершенно сторонним наблюдателем, а вовсе не главным участником “представления”. А потом вдруг все кончилось – как отрезало: шакалы, будто ошпаренные, отскочили от него и тут же растворились в темноте. Но еще долго из кустов раздавалось их недовольное ворчание и шорох ветвей. Значит, трупоеды тоже были в плену какого-то наваждения и вдруг освободились, ужаснулись и бросились наутек.

Ну и как это объяснишь с научных позиций? Материализация галлюцинаций? Белая горячка? Но ведь не причудилось же! Не пригрезилось! Вот он, йети – громоздится у ног. Тут же рядом несколько клочков шакальей шерсти, пара свежих куч, да и на склоне наверняка обнаружатся их следы.

Цикады молчали. Казалось, все звуки оборвались в мире Может быть, время тоже остановилось – оттого и все безобразия?..

Надо идти на станцию, вызвать полицию и, взяв лендло-вер, забрать для изучения труп “седого черта”. А как назло ноги теперь уж совсем не идут. Вся энергия высосана до донца. И все же как-то надо добрести…

31

Корреспондент газеты “Дейли Телеграф” передает из Москвы:

“Версия, объясняющая чрезвычайно странное поведение московских кошек эпидемией бешенства, подтверждения не получила. Клинический анализ крови пойманных животных соответствующего вируса не обнаружил. Однако массовые нападения кошачьих стай на людей продолжаются.

В городе происходят удивительные вещи и с другими видами животных. Например, постоянно можно слышать удручающе тоскливый собачий вой, раздающийся из сотен, если не тысяч квартир. А огромные стаи крыс стали появляться в самом центре Москвы, причем эти мерзкие грызуны совершенно перестали бояться людей, и что вовсе удивительно, проявляют к ним очевидную доброжелательность, порой даже ласку. При этом ужас, охватывающий прохожих, ничуть не становится меньше.

На борьбу с крысами городские власти бросили отряды полицейских-огнеметчиков, одновременно они запросили помощи у Московского военного округа”.

32

ХАБАД (2)

Беспрерывно выла сирена воздушной тревоги. На нее не обращали внимания. Никто в Полевой Ставке уже давно не думал выходить из убежища. Все уцелевшее оборудование, карты и документы еще в первый день бомбежек перетащили вниз.

Хабад неподвижно сидел за огромным столом, застеленным не менее огромной картой, где хищные темно-синие ооновские стрелы взрезали хрупкую красную оборону. Освещение здесь было тускловатым, но вообще-то вполне терпимым, да и воздух кондиционировался – за стеной чуть слышно тарахтел запасной дизель.

Кто бы мог подумать, что эти выродившиеся нации еще способны показать такую прыть?! Шеф разведки напрасно ел свой хлеб, и теперь только нехватка времени и сил мешала Хабаду произвести необходимые кадровые перестановки и убрать “мусор”.

– Последние сообщения из тыла, – докладывал дежурный офицер. – Повреждена телевышка в Букаву, прерваны правительственные передачи на половину территории Киву. В Кисангани вышла из строя водопроводная станция, разрушен мост через Линди. Восстановление займет не менее двух месяцев, временный можно поставить за двое суток. Войска движутся в объезд, теряя четыре-пять часов. На развилке третьего и шестого шоссе в Буте создалась пробка, ракетным обстрелом с воздуха подожжено шестнадцать машин, включая два бензовоза. Там огромный пожар. Зенитная батарея полностью уничтожена. Колонны машин вынуждены двигаться по бездорожью – через лес. Это еще два лишних часа. Резервы не успевают подойти… За последние сутки на фронт отправлено лишь десять тысяч ополченцев на грузовиках с легким оружием, но они… малобоеспособны.

“Это еще мягко сказано”, – подумал Хабад и протянул:

– По-онял. – Ни одного приятного известия с момента появления на фронте Примака.

– Население уже оповещено, кто теперь враг Революции номер один и какова награда за его голову, – продолжал офицер.

– А что у нас на побережье?

– Все порты блокированы кораблями американской эскадры. В боевых действиях янки участия не принимают. “Дуайт Эйзенхауэр” стоит теперь на рейде Момбасы. Палубная авиация барражирует над Найроби и руинами Кампалы.

– А зачем? Ведь у нас не осталось крылышек…– пробормотал Хабад, потом глянул на замолчавшего и ожидающего приказаний офицера и распорядился: – Генерала Гуляма ко мне!

Начальник первого отдела разведуправления армии появился примерно через полчаса. Именно первый отдел занимался Штатами и пока что небезуспешно.

– Не очень-то вы спешите, генерал, – буркнул Хабад.

– Прошу прощения, соратник. Но я был в центре радиоперехвата.

– И что же вы там такое перехватили?

– Одну оч-чень интересную ругань, соратник…

– Ну хорошо, это потом… Скажите, зачем янки без толку крутятся над Кенией? И почему на сей раз так и не влезли в заварушку?

– Кхм… Я бы все же начал с ругани, соратник.

– Я, кажется, задал вопрос! – Хабад начал приходить в ярость. На ком-то ему нужно было разрядиться.

Гулям демонстративно неторопливо (как показалось Лидеру Революции) снял круглые очки в простой ученической оправе и начал тщательно протирать запотевшие стекла носовым платком. В этот момент он был похож на невзрачного учителя гимназии. Собственно, он когда-то и был преподавателем английского языка, правда, в Королевском колледже Умм-эль-Хала. И только приведя очки в полный порядок, Гулям заговорил:

– Соратник, у нового президента Штатов новая военная доктрина. Она базируется на минимальном участии американской армии в акциях международных сил. И под давлением общественного мнения он вынужден руководствоваться ею всерьез, а не понарошку.

– Разве в природе все еще существует такая нелепость, как общественное мнение? – по-прежнему злым голосом осведомился Хабад.

– И тем не менее. – Гулям развел руками. – Общественность была потрясена потерями армии в Малагабарском инциденте и в операции “Синий дракон”. Отсюда давление, далее – предвыборные заверения кандидата и долгообещан-ная новая доктрина после победы на выборах…

– Не разжевывай! – буркнул Лидер.

– Мне казалось…– пробормотал Гулям.

– Дальше!

– Слушаюсь, соратник. – Генерал встал, вытянулся и попытался щелкнуть каблуками гражданских ботинок, выглядывающих из-под не по росту длинных штанин гражданского костюма, мятого, обвислого – будто с чужого плеча.

– Не юродствуй!

– А крутятся они, потому что демонстрируют свою мощь последнему здешнему союзнику. Президент Кении должен во что бы то ни стало поверить, что его защищают именно Штаты, хотя они и пальцем не пошевелили, когда мы двинулись на Найроби…

– Хор-рошо, – протянул Хабад. – Теперь хорошо. – Снял трубку зазвонившего красного телефона. На проводе был командующий Северным фронтом.

– Соратник! В пяти пунктах они вышли на нашу границу. Попытки захватить плацдарм на правом берегу Бому пока не предпринимают. Все резервы давно пустил в дело – мне нечем их отбросить!.. – Его поначалу спокойный голос стал срываться, – Нужно по крайней мере сто танков и как можно больше зенитных ракет!

– А что твои “шквалы”? Почему не используешь?! – кричал Хабад в трубку. Треск помех понемногу усиливался и все больше заглушал слова командующего. – Ударь из всех стволов! Сожги! Сотри в пыль! – кричал Хабад, прекрасно понимая, что разыгрывает сцену неизвестно для кого. Командующий Северным фронтом и без того делает все возможное, а Гуляму на подобные спектакли наплевать.

Еще тот соратничек – темная лошадка. И неизвестно, куда вильнет, когда окончательно запахнет жареным. Может и вовсе переметнуться, ведь у него в сером чемоданчике есть много любопытного для любой разведки… Кстати, на сей раз Гулям почему-то не захватил в Ставку свой непременный, уже почти ставший частью тела чемоданчик. Неужели это неслучайно?

У Хабада больше не было танков – вернее, не мог же он отдать свой последний резерв – смертельную бригаду Героев Африканской Революции, охранявшую побатальонно Полевую ставку, Генштаб, президентский дворец и государственное телевидение. Да и зенитных ракет осталось не больше сотни. Десятка три, отправленные на Северный фронт, застряли где-то в пути – в этих бесконечных объездах, а быть может, уже разбомблены примаковской авиацией.

– Их больше нет, соратник, – едва слышно ответствовал комфронта.

– К-как?! – Хабад подавился воздухом. – А “щит”?

– Они сбрасывали пустые дырявые бочки, вой был такой, что все решили: духи прогневались. Народ разбежался, сметя кордоны. И тогда авиация разнесла установки в пыль – восемь воздушных атак подряд… Поймите, соратник! Тысяча тонн тротила!.. – Это была уже почти истерика.

– По-нял, – в очередной раз выдавил из себя Лидер, сделал паузу. – Если они форсируют реку, будете расстреляны. – И бросил трубку.

– Ему повезло, – вдруг подал голос разведчик. – Так ведь, пожалуй, доживет и до следующей войны…

– Что?! – Хабад вскочил на ноги, с шумом отодвинув стул и смяв край карты. – Что ты сказал?!

– Я ведь сразу хотел… о ругани, – обезоруживающе улыбнулся Гулям. – Вы же сами решили не спешить…

– Не тяни резину? – рявкнул Хабад. – Не терпится к Мам-буту?!

К Мамбуту Гулям явно не собираяея и потому тут же зачастил:

– Один из американских летчиков, вероятно, командир эскадрильи, переговаривался С авианосцем. Так вот он очень замысловато ругался, поминая Совет Безопасности и свое собственное руководство. Насколько можно понять…

– У тебя есть запись?! – перебил Лидер.

– Да, – кротко вымолвил Гулям и достал из^кармана кассету “Сони” от обычного магнитофона.

– Дежурный! Кассетник сюда – живо! Любой! – кричал Хабад по селектору.

Когда дежурный офицер наконец принес старенький “Панасоник”, из Лидера уже валил пар.

– Зеро, слышишь меня? Вижу Викторию. Красотка – хоть (…)!

– Третий, сделай два круга и поворачивай назад.

– Только и умеем (…)!

– Чего кипятишься? Нас это не касается.

– Еще как коснется! Эти (…) штабисты – с куриными мозгами! Если сейчас не дойти до Кисангани, потом (…) до Вашингтона!..

– Много болтаешь, Третий!

– Трусишь, Зеро?! Все они – (…)!

Запись кончилась, катушки все крутились, и пленка продолжала шуршать. Хабад молча навис над столом, кулаки его были сжаты.

– Не понимаю, – наконец пробормотал он. – Неужели они все-таки остановятся?

Гулям приободрился. Нахлынувший было страх сошел. В иные времена гонцу за такие вести могли и орден – на грудь. Хабад искоса глянул на разведчика, будто сытый кот – на цыпленка.

– В Совете Безопасности действительно раздрай?

– Для стран Юга мы – единственный реальный рычаг давления на Север. Добивать нас – самим себе рыть яму. По крайней мере, так считают в Поднебесной…

– Спасибо за информацию, соратник. – Хабад явно воспрянул духом и совсем другими глазами смотрел теперь на разведчика. – Ищите подтверждения по всем каналам и сразу же сообщайте мне. Звоните прямо сюда, минуя Галифе. – Он впервые на памяти Гуляма назвал начальника Развёдуправления армии этой курсантской кличкой, что уже само по себе было знаком особого доверия. Похоже, перед Гулямом забрезжила возможность шагнуть еще на ступеньку вверх, столкнув вниз этого зажравшегося борова.

– Слушаюсь, соратник! – разведчик отдал честь и поспешил выйти из комнаты. А то еще брякнешь чего, посмотришь не так и собьешь настроение, упустишь благоприятный момент…

Хабад поглядел на карту. Он уже безоговорочно верил, что ооновцы остановятся. Рассуждения Гуляма слишком были похожи на правду.

Итак, все возвращается на круги своя. ТАР не выросла ни на пядь земли. С чего началась его власть, к тому он и пришел три года спустя. Завещанное Махди царствие свободы все не возникало. Лидеру такое не прощают. Трон теперь заколышется. Пора решаться. Когда же, если не теперь? Пора… Вот только, как набраться смелости?.. Это ведь будто по канату – над пропастью. Пан или пропал…

Комнату вдруг .изрядно тряхнуло. С потолка из стыков бетонных плит посыпалась белая известковая пыль.

– Что случилось? – спросил по селектору дежурного офицера. (Из них получаются или верные соратники, или удобрение для полей – слишком уж много лишнего узнают за время службы.)

– Соратник, бункер бомбит авиация ООН. Похоже, тысячекилограммовки кладут. Зенитные батареи – в действии…

– Понял, – только и ответил Хабад, нажал кнопку и неожиданно засмеялся. Пусть себе потешатся напоследок. Это уже агония наступления. Он все-таки уцелел и на этот раз!..

33

Специальный корреспондент журнала “Военное обозрение” сообщает из Найроби:

“Новый командующий войсками ООН в Восточной Африке генерал-лейтенант Примак с первых же дней решительно взялся за дело. Усилив международные силы современным ракетным оружием, фронтовой авиацией и вертолетами огневой поддержки, он уничтожил бомбо-штурмовыми ударами скопления боевой техники ТАР и перешел в решительное наступление на фронте от Ямбио до Марсабита. Высадив десанты в тылу отступающего противника, Примаку удалось окружить многотысячные группировки врага на оккупированных войсками Хабада территориях: на крайнем юге Республики Белого Нила, на севере Уганды и Кении. Сейчас они надежно блокированы, ликвидация их произойдет позднее.

Днем и ночью бригады ооновских войск наращивали атакующую мощь, продолжая расширять горловины прорывов, и в конце концов вынудили неприятеля спасаться бегством. К исходу седьмого дня наступления войска ООН отбросили армию Африканской Революции на первоначальные позиции – к границе ТАР, то есть девяти стран, добровольно или насильственно объединенных в это политическое образование тринадцать лет назад.

Генеральному секретарю ООН не без труда удалось убедить командующего миротворческими силами генерал-лейтенанта Примака остановить наступление. Возложенная на него ответственная миссия выполнена блестяще и с минимальными потерями. Статус кво в Восточной Африке восстановлен. Теперь необходимо как следует укрепить позиции ООН, в кратчайшие сроки создав мощный оборонительный пояс длиной три тысячи километров: вырыть несколько линий окопов и противотанковых рвов, установить многослойные заграждения из колючей проволоки и надолбов, минные поля, построить тысячи дотов и открытых огневых точек.

Пересмотр решения Совета Безопасности о прекращении военных действий вряд ли возможен в связи с особой позицией Поднебесной, а также ряда непостоянных членов СБ, например, Венесуэлы и Непала. В интервью, данном корреспонденту журнала, Примак выразил свое сожаление по поводу “косной и по сути трусливой позиции СБ”, призвал мировое сообщество одуматься и, пока не поздно, “добить гадину в ее логове”. Несмотря на массу острых комментариев в прессе, официальной реакции на его слова пока не последовало”.

34

СУВАЕВ И ДОГОНЯЙ (1)

Сува давно уже приглядывался к этой собаченции. Гладкая шерстка, длинные-предлинные ноги, умные глазищи и потешные мохнатые уши – загляденье одно. Правда, хозяин ее всегда смотрел на Суву, будто боясь, как на врага человечества.

Что уж во мне такого страшного? – с удивлением думал клошар, Словно позабыв о своем затрапезном виде и весьма специфическом (если не сказать сомнительном) запахе, что повсюду сопровождал его.

А собаченция (вернее, собаченции) жил самой обычной собачьей жизнью. Это был именно кобель, пользующийся у сук неизменным расположением. Вот только низкопородные они были все как одна – не под стать ему, и беспощадно отгонялись Хозяином. А потому не было у бедного песика настоящей компании…

Чего ж ты его мучаешь, гад?! – в общем-то беззлобно, но настойчиво думал Сува, наблюдая за безобразиями, творимыми Хозяином. – Ведь не о случке речь – поиграться дай, ирод! – Но очкоглазый, щекастый, краснозобый Хозяин его мыслей не слышал, только больше ярился, когда поблизости замечал свидетелей его антисобачьего террора.

Сува не знал, как называется эта порода и, стащив как-то раз с лотка книжку про собак, попытался почитать о ней, пристроившись под своим родным мостом. Интеллигентное это было место: клошары несли туда самое чистое, что только у них было, самое дорогое, оставляя во внешнем мире все свое разочарование, пошлость и злость…

Но Суве не дали насладиться рассказами о собачьей жизни, вернее, о том, как расчесывать им кудри и проводить плановые вязки. Облава накатилась внезапно и погнала бедолаг вдоль реки, мимо приткнувшихся рядами лодок, потом по недавно начатым новостройкам и наконец через заросшие бурьяном пустыри – тут уж ищи ветра в поле!.. Во всей этой суете и нервотрепке Сува и потерял свой литературный трофей.

Собаченцию звали Догоняем, хотя у пса было и другое – научное имя, складывающееся из имен доблестных, медалированных предков, но произнести его мог разве что нетрезвый хетт или мидянин.

Про себя Сува ласково называл кобеля Гунькой, Гуней. Он вообще-то очень любил животных, особенно чужих, потому что свои у него почему-то долго не протягивали или сбегали (если везло). Нет, он никогда не мучил братьев меньших, но мог по независящим от него причинам исчезнуть вдруг суток этак на десять-пятнадцать, а потом, вернувшись, обнаружить в своем логове кладбище. Да и в обычную пору у Сувы далеко не всегда было чем подхарчиться, но уж если было, то он честно делил пайку со своими подопечными – всегда поровну.