Зона поражения
- -
- 100%
- +
До Звездного Порта по прямой каких-то сто тридцать километров. Пять минут лета на глайдере. До ближайшего бара «Голубой трилобит» гораздо ближе – триста метров по стеклолитовой дорожке, которая вьется среди истекающих белым соком молочных пальм и выращенных из семечек земных сосен.
Господин археолог только что прошествовал мимо. Постоял, правда, минутки две, наблюдая за вышедшими на поверхность муравьями. На лице его явственно читалось умиление: «Ну, совсем как на Земле». Любовь к прародине – трогательное чувство до тех пор, пока не становится манией. Эта странность, как и многие другие странности Платона Рассольникова, была хорошо известна и его соседям, и всем заинтересованным лицам, готовым выложить за информацию несколько галактических кредитов.
Двунадесятый Дом Непейвода расположился на пригорке у корней посаженной колонистами сосны. Тысячи отдельных организмов семи разных видов рассыпались и копошились поверх настоящего муравейника. Сначала они, понятное дело, успокоили перепуганных мурашей. Припекало солнце, и живительная энергия вливалась в разделенную на клеточки плоть Двунадесятого Дома.
Каждая его клеточка-симбионт наряду с нервным узелком, работающим в унисон и образующим единый разум Дома, имеет независимую нервную систему и определенную свободу воли.
Пока опасности не было, но уже через минуту все может перемениться. Чем сильнее давление окружающей среды, тем больше перевозбуждается центральная нервная система. А значит, тем вероятнее внутренний раздрай. Клеточки начнут совершать самостоятельные, нескоординированные действия, возникнет анархия, грозящая Дому Симбионтов полным распадом. Трудно воевать, имея такое тело.
Опустевшая одежда Непейводы была спрятана в норе, которую он выкопал под корнями старого дерева. Пуговицы и ремень застегнуты, ботинки зашнурованы, ведь он проникал в одежду изнутри, моментально наполнял ее, тем самым создавая видимость человеческого тела, возникшего как бы из ничего.
Сейчас клеточки были бодры и готовы к бою, и все же Двунадесятый Дом обуревала грусть. Хоть его недаром считали скользким, как купольная пиявка, на сей раз попался, который кусался. Несмотря на все его отговорки, уловки и увертки, Совет Домов Симбионтов фффукуараби припер скромного поедателя гусениц к стенке и под угрозой изгнанья заставил покинуть любимую планету и отправиться в дальний путь.
Чужая планета слегка напоминала его родину– если, конечно, не смотреть на этот жуткий океан. Раскаленный песок меж корней был почти такой же, только там он серый, а здесь – голубой.
«фффукуараби, ФФФукуараби… Вернусь ли я когда-нибудь на твои каменистые поля, увижу ли песчаные холмы, увенчанные белесыми куполами полуразрушенных древних Убежищ? Обоняю ли пряные, переменчивые запахи пищевых полей?..» – Непейводе было тоскливо и одиноко, будто он попал в Лабиринт Муравьеда, из которого нет выхода.
«Лычки да мочала – начинай сначала, – думал он, продолжая греть клеточки. – Первая вербовка провалилась, а ведь была почти беспроигрышной. Резидент уверял, что самое трудное-уговорить профессора Биттнера, а дальше – дело техники. Он, как обычно запутался в трех феромонах, а мне – отдуваться…»
Профессор оказался неуступчив – слишком дорожил своим именем. Пришлось вышедшему на него секретарю фффукуарского посольства пустить в ход главный козырь. Он вынул из кармана перстень царицы Памары и повертел его в руке. Это был редкий экземпляр, датированный трехсотым годом Космической Эры. Биттнер охнул и по привычке схватился за молодое и здоровое сердце. Секретарь посольства, он же резидент разведки, с удовлетворением констатировал, что клиент созрел… И вот теперь полный облом. Как говорят эти несносные двуногие: нашла коса на карму.
«Конечно, я – не промах: придумал многоходовку, которая доконает любого упрямца. Но ведь она требует больших денег и еще больше драгоценного времени. Если враги пронюхают о нашем интересе, счет пойдет не на часы, а на минуты».
Самое страшное Непейводе предстояло сделать потом, когда главная цель будет достигнута. «Свидетелей секретной операции остаться не должно», – приказал Совет, и ослушаться его невозможно. Один ядовитый укус – и мгновенная смерть от паралича дыхания. Гуманный исход – так, по крайней мере, считают старые, многоопытные Дома. Наименьшее зло… А потом до конца дней будешь чувствовать на жвалах вкус человечьей крови, видеть перед собой стекленеющие глаза и побелевшие губы… Бр-р-р!!!
Непейвода не мог убивать. Всю стадию Общего Воспитания ему вбивали в «голову» прекрасные мысли о ценности любой жизни. И он, будучи от природы хищником, хоть и не сразу, но поверил своим учителям. А потом оказалось: из любого правила есть исключения. И теперь эти проклятые исключения случаются все чаще и чаще, так что и самих правил уже не разглядеть…
За этими мыслями Двунадесятый Дом едва не пропустил смутно различимое движение меж сосновых стволов: в воздух взметывалась и тут же оседала прошлогодняя бурая хвоя. Отдав клеточкам приказ собраться, Непейвода одновременно задействовал портативный интроскоп, способный заглянуть сквозь визуальный блок. И тотчас похолодел… Шесть термопсисов, вытянувшись в редкую цепь, беззвучно догоняли археолога. Шесть сгустков мрака, надежно скрывающих их уродливые тела. А он ничего не замечал – шел себе по дорожке, посвистывая и помахивая тросточкой. Еще минута и…
«Ищейки вышли на след. Медлить нельзя!»– Нервные цепочки затрепетали, прошитые электрическим разрядом. Непейвода пришел в боевой экстаз и, стелясь над землей, бросился следом за термопсисами. Охотники в один миг сами стали дичью.
– Боевая готовность! Шесть силовых пушек! – мысленно приказал он сидящим на деревьях и замаскированным под чешуйки коры кибермухам. Техника на ФФФукуараби тоже строилась на принципе коллективного организма и симбиоза.
Кибермухи вспорхнули и соединились, образовав над вершинами сосен полдюжины коротких черных стволов. Термопсисы заметили противника, но было поздно'.
– Огонь! – мысленно закричал Непейвода, и стволы ударили залпом. Отрицательно раскрученные энергетические вихри обрушились на защитные поля неприятеля и как бы съели, занулили их. Оказавшиеся беззащитными термопсисы стали легкой добычей для ринувшихся с небес кибермух. Хищные стаи облепили врагов с головы до пят, и не было им пощады.
* * *А Платон Рассольников так и не узнал, что в рукотворной сосновой роще была предотвращена первая по счету попытка отнять его драгоценную жизнь. Первая, но далеко не последняя. Считанные секунды отделили его от быстрой и легкой смерти. Всему свое время.
Глава 2
Осада
Строго секретно. Лично в щупальца
Начальнику Главной Информационней
Палаты Старшему Сыну-церемониймейстеру
Царственной Матери Империи Термопсис
ШИФРОГРАММА
Нижайше докладываю Вашему Старшинству, что ликвидация Объекта сорвана происками врага. Группа была внезапно атакована превосходящими огневыми силами и в ходе боестолкновения понесла потери. Объект находится под усиленной охраной. Повторение хирургической акции невозможно из-за истощения бойцовых особей. Вся переданная в мое распоряжение энергия исчерпана, что в условиях низких температур привело личный состав в заторможенное состояние. Нижайше напоминаю об обещании Вашего Сиятельного Старшинства обеспечить группу всем необходимым для работы в экстремальных условиях холодной планеты.
Командир специальной бойцовой группы Малый Шлем 66
Документ 2 (перехват тахионной депеши)Платон Рассольников посвистывал и играл тросточкой не оттого, что душа пела. Просто имидж у него был такой: аристократически-хулиганский. Еще на пятом курсе Маханского университета он получил кличку Атлантида. То ли редкое имя виновато, то ли тяга к авантюрам, но кличка приклеилась намертво и словно бы задала тон всей его дальнейшей жизни. Вместо того, чтобы стать преподавателем, нудно вещать с кафедры или годами сравнивать два фарфоровых черепка, найденных в культурном слое, и высасывать из пальца диссертацию, Платон стал вольным охотником. В поисках ценнейших артефактов он обшарил больше ста планет и прослыл самым удачливым кладоискателем в радиусе тысячи парсеков от Земли.
Бар «Голубой трилобит» был построен в виде гигантской раковины морского моллюска-уховерта заезжим коммерсантом сто лет назад. С тех пор в нем почти ничего не изменилось. Отсутствие перемен в стремительно меняющемся мире – немаловажное достоинство для любого питейного или едального заведения. Именно это, а вовсе не близость к дому, привлекало сюда Платона.
Завсегдатаев в «Трилобите» привечали. А некоторых даже любили. Ибо всем здесь заправляют женщины. А женщины, как известно, боготворят постоянство – по крайней мере, геянки.
Пока археолог добирался до стойки, он пожал две дюжины загорелых рук и поцеловал десяток нежных щечек. Он никогда не делил людей на хороших и плохих, а только на приятных и противных. Поэтому и разбитные девочки по вызову, и целомудренные священники, и даже ярые полицейские могли оказаться среди его приятелей. «Чувства должны быть или раскаленными, или леденящими, но никогда теплыми», – сказал кто-то из древних, и Платон вполне разделял эту идею.
Барменша знала свое дело. Сейчас от нее не требовалось точить лясы или исполнять танец живота. Она молча выставила Платону стопку текилы и солонку. Опрокинув в глотку первую порцию своего обычного завтрака, он с силой выдохнул пары алкоголя. Спичку поднеси – заполыхает. Выпучил глаза, зажмурился, и когда снова их открыл, был уже в полном порядке. Теперь можно начинать представление.
– Рада тебя видеть, красавчик, – промурлыкала барменша. Звали ее Ньянгантуале Бандаргасила, а если короче, Нья. Черная ее кожа сверкала в свете ламп как обломок антрацита, а усеянные красными прожилками белки глаз, казалось, принадлежали погребальной маске фараона.
– Ты сегодня обворожительна, крошка, – в тон ей заговорил Платон. Нельзя нарушать правила игры. – Кабы не работа, мы могли бы славно провести время…
– Сегодня я вся горю. Не боишься обжечься, умник?
– Шрамы красят мужчину…
Нья была одета в красное трико из змеиной кожи. И была она ловка, как обезьяна, и быстра, как кобра. Она все успевала: и потрепаться с клиентом, и повилять бедрами, и споро обслужить всех страждущих.
Вторая стопка уже была наполнена и, получив толчок, заскользила по отполированной тысячами рук стойке к археологу. Он наблюдал, как она подплывает к «причалу». Промежуток между первой и второй не должен быть ни слишком длинен, ни слишком короток.
И в этот самый момент к Платону подвалил изрядно выпивший турист. В руке он держал стакан с коктейлем под романтическим названием «Визг на пляже».
Жара в сочетании с крепкими напитками обеспечила разрушительный эффект. И теперь этот багровый детина в клетчатых шортах и полосатой панаме явно нарывался на неприятности: сначала приставал к официанткам, не обращая внимания на протесты завсегдатаев, и пытался подставить ножку всем проходившим мимо. А теперь вот заинтересовался археологом.
– Подвинься, – буркнул детина, подойдя к стойке, и двинул Платона локтем.
Любой другой летел бы вдоль стойки, считая табуреты. Но Платона Рассольникова так просто не отшвырнешь от текилы.
Он успел вцепиться обеими руками в русалочьи головы, украшавшие стойку. Слава богу, его стопка не пострадала.
Археолог выразительно поглядел на хама, но ничего не сказал. Сегодня его терпение было безгранично. Барменша замерла, следя, за развитием событий. Хлебу она всегда предпочитала зрелища. Тут главное: не пропустить самое интересное.
Детина несказанно удивился. Измерив Платона взглядом, он с натугой произвел простой арифметический расчет: если этот хлыщ не упал сейчас, то не упадет и потом – когда начнется драка. Платон буквально слышал, как скрипят натруженные извилины туриста. В конце концов тот решил с ним не связываться. Археолог с долей сожаления проводил его взглядом. Нья тоже была разочарована. Она-то надеялась, что Платон захочет размять застоявшиеся без дела мускулы.
Утолив жажду и голод бутылкой доброй текилы (стопка следовала за стопкой в полном соответствии с графиком) и понюхав нетронутый сэндвич, он окончательно протрезвел – главное: вовремя похмелиться. Теперь археолог был способен действовать. То ли добропорядочно сесть за компьютер и готовиться к экспедиции на Белую Мальту, то ли поупражняться тросточкой, лишний раз показав снулой общественности, кто есть кто.
Но сначала надо было выбраться из двух удовольствий большее, и потому Платон сел за свой любимый столик, который никто не занимает в его присутствии. Официантка Розита, жизнерадостный кудрявый колобок на пухлых ножках, тотчас прикатилась к нему, надеясь принять заказ, и вдруг оказалась сидящей на коленях у Платона. Мини-юбочка ее, понятное дело, задралась, обнажив чудную попку в белоснежных «коралловых» трусиках. Розита чмокнула Платона в щеку и укололась – за всеми утренними событиями он совершенно забыл о бритье.
– Ой! – пискнула официантка. – Ёжик. – И поерзала чуток на его коленях, чтобы снять неловкость.
– Извини, – виновато улыбнулся Платон. – Как дела у мужа? Как дети?
– Пауль в запое, и мальчиков пришлось отправить к бабушке, – пожаловалась она.
Археологу захотелось приободрить Розиту, и он легонько куснул ее за ухо. Она хихикнула и соскочила на пол. Нельзя слишком много времени уделять одному клиенту.
– Хочешь свежих устриц? Только что привезли.
Устрицами на Гее-Квадрус называли говорящих трепангов, которые бездумно повторяли услышанные от туристов фразы. А вообще всякого рода моллюски были фирменным блюдом «Голубого трилобита» – тут уж никуда не денешься…
* * *– Они слишком громко болтают… Принеси-ка мне лучше томатного сока. Только не из концентрата, пожалуйста.
– Ну что ты…– обиделась официантка. – Сама выдавлю.
И, подхватив поднос с грязной посудой, Розита «покатилась» на кухню. Она, как всегда, выбрала кратчайший путь и очутилась рядом с громоздящимся над столиком пьяным детиной. Рассольников отвлекся, поглядев на входящего в бар посетителя, и потому пропустил самое начало.
Казалось, что в конец расклеившийся турист дремлет, ни на кого не обращая внимания, и вдруг он очнулся. Стремительно выкинул вбок руку и больно ущипнул Розиту за эту самую – умопомрачительно притягательную – попку. Ухватил и потянул к себе. От неожиданности у официантки отнялся язык. Она рванулась, но высвободиться не сумела – захват был стальной.
Розита взмахнула подносом, пытаясь ударить наглеца по голове, на пол полетели небьющиеся стаканы и чашки. Но тут пошла в ход вторая ручища детины. Выбитый из рук официантки поднос улетел к стойке, и вот уже турист лапал соблазнительную грудь Розиты.
– Отпусти! – задушенно пискнула официантка, но он только ухмыльнулся.
– Утихомирьте его! – воскликнула выскочившая из кабинета владелица бара Эсмеральда Папазян. Она была одета в совершенно прозрачный пеньюар, который не мешал во всех деталях разглядеть ее совершенно непрозрачное бикини. А бикини для курортной планеты – все равно что вечернее платье.
Турист сделал вид, что ничего не слышит. А может, Розита действительно затмила для него весь белый свет. Он шумно сопел, и здоровенные его ручищи не знали покоя. Официантка теперь жалобно визжала и, казалось, это мучают ребенка.
– Оставь девушку в покое! – гаркнул Платон так, что все в баре вздрогнули. Вскакивая на ноги, археолог скинул белоснежный пиджак с закапсулированным цветком кактуса в петлице. Хоть крыша рухни и море хлынь на берег, а талисман должен быть неприкосновенен.
Несколько посетителей тоже поднялись, с шумом двигая стульями. Правда, бросаться на детину они не спешили. Из двери в дальнем конце зала возникла квадратная фигура кемарившего в холодке вышибалы. Кличка у него была соответствующая: Бульдозер. Он оценил ситуацию и, отшвыривая стулья, как ураган – лодочки, устремился вперед. Расправив пиджак на спинке стула, археолог замер в ожидании развязки.
Заметив накатывающегося на него вышибалу, здоровяк сунул официантку под мышку– чтоб не мешалась под ногами, и пошел наперехват. Они встретились в самом центре зала, и схватка оказалась короткой. Турист одной рукой схватил пластиковый столик и с размаху опустил его на голову Бульдозеру. Раздался нехороший хруст. Вышибала с удивлением поглядел на обидчика и начал цепляться за воздух. Пропитанный парами алкоголя, тропический воздух сегодня не держал. Пришлось падать. Рухнув на пол, Бульдозер вызвал легкое землетрясение.
Это был прямой вызов Платону. Вне всяких сомнений. Он легко перепрыгнул через пару пустых столиков. Один взмах тросточкой, и детина, ойкнув, выпустил Розиту. Она упала на колени, тотчас вскочила на ноги и стремглав понеслась на кухню. Еще один взмах, и детине пришлось вскинуть руки, защищая свою головищу.
Лишившись законной добычи, детина заревел, как разъяренный быкомедведь и, опрокинув столик, ринулся… нет, не на Платона, а следом за Розитой. Пришлось Рассольникову его притормозить.
Последняя битва произошла у стойки бара. Окруженные десятком возбужденных зрителей, бойцы замерли друг против друга. Турист попытался принять борцовскую стойку, а когда не хватило равновесия, устрашающе замолотил по воздуху кулаками. Воздушная волна сдула со стойки вазочки и бокалы. Платон стоял со скучающим лицом. Протяжно зевнул, деликатно прикрыв рот рукой. Он даже не смотрел на противника.
Детина был оскорблен до глубины души и с хриплым ревом ринулся в атаку. Через мгновение он рухнул как подкошенный, хрюкнул, ударившись мордой о край стойки, и почему-то не пожелал вставать.
Платон Рассольников подождал немного, обтирая кружевным платком влагу с тросточки, потом наклонился к поверженному противнику. Батюшки-светы!.. Этот недоумок со снайперской точностью впилился виском в одну из русалочьих голов, которые наряду с другими морскими персонажами украшали стойку бара – подлинное произведение искусства. Здешние резчики по дереву – настоящие виртуозы.
Детина упорно не дышал и, как видно, не собирался что-то менять в своей судьбе. По сервисному браслету Платон вызвал «скорую». Но этого было мало: пришлось – тьфу ты пропасть! – делать ему искусственное дыхание. Потом ведь будет не отплеваться…
Кто-то позвонил в полицию. Через пять минут, завывая сиреной и вспыхивая мигалкой, на поляну перед баром опустился черно-белый глайдер. Из него выбрался двухметровый атлет с лицом ангела. Поступая работать в здешнюю полицию, каждый обязан пройти стандартную биопластическую обработку. И потому копы похожи как две капли воды и все одинаково сильны. Хорошо хоть имя написано на спине и груди комбинезона. При увольнении им вернут индивидуальность, если, конечно, к тому времени от нее что-нибудь останется.
Полицейский Вуди Майер, хорошо знавший и самого Платона, и его среднего брата-космолетчика, тяжело вздыхал и сочувственно качал головой.
* * *– Боюсь, вам придется оплатить его реанимацию и полный курс биоскульптуры. Едва очнувшись, он наверняка заявит, что лишился всей своей красоты, и ни один адвокат не докажет, что это вранье. За сотню-другую кредитов можно получить липовую справку в любом скульптурном агентстве.
Археолог громко скреб щетину на подбородке, прикидывая, во сколько же ему обойдется это недолгое приключение.
– Тони, ты не заглянешь ко мне? – подмигнула Платону хозяйка бара, новодельная красавица Эсмеральда Папазян. Только она звала его так.
Он пожал плечами.
– Ладно. – Сразу сообразил, что женщина решила немедленно вознаградить героя.
Призывно качая бедрами, владелица «Голубого трилобита» двинулась вперед. Бедра были хороши – нет слов. Вот только Платону сейчас было не до развлечений. Он надел пиджак, вернул в петлицу цветок кактуса и, не забыв свою тросточку, пошел следом. Кабинет Эсмеральды больше напоминал будуар, а не место деловых встреч. Платон Рассольников закрыл за собой дверь, и в это мгновение свет погас.
– Ты где? – спросил он, не трогаясь с места.
Хозяйка не ответила, а потом свет возник снова. Теперь зажегся не плафон из горного хрусталя, висевший под потолком, и несколько настольных ламп-домиков, а лишь одно бра красноватого стекла. Оно горело над диваном – в дальнем конце кабинета. Платон сделал три шага вперед, и бра высветило плечи и обнаженную женскую грудь.
– Иди сюда, – призывно прошептала красавица.
Археолог подошел к дивану. Его шею обвили руки гибкие, как лоза. Хозяйка была до того настойчива, что он раздумал сопротивляться. В конце концов, иногда необходимо отступать от своих, слишком жестких правил: «до обеда ни-ни, с обслугой ни-ни, пока не отработал дневную норму раскопок, ни-ни». А не то ведь и заболеть можно…
Сказать, что Эсмеральда. была женщиной горячей, это значит ничего не сказать. От нее волнами исходил раскаленный воздух. На взгляд Платона, тут явный перебор, но сейчас было самое время попробовать горячительного. Добавим, что мадам недавно стала жгучей блондинкой с ослепительно голубыми глазами и с расстояния в пять метров казалась чистокровной арийской фроляйн. Но если сделать еще пару шагов…
Оживленного покойника забрал медицинский глайдер, перепуганную Розиту увезли домой, все понимающий Вуди Майер при помощи киберассистентов начал съем свидетельских показаний, а Платон и Эсмеральда целый час не выходили из ее кабинета. Полиция не стала им мешать.
«Р-работать! Р-работать! Р-работать!» – напевал Платон, вышагивая к дому. Эсмеральда сегодня была выше всяких похвал и изрядно взбодрила его, помогая отвлечься от неприятных мыслей. Он решил до самого вечера вкалывать не покладая головы. Сегодня ему предстояло закончить список необходимых покупок для экспедиции на Белую Мальту и еще раз пройти в компьютере весь маршрут.
Колобок с порога доложил хозяину о приходе галактической почты. Одно из сообщений было из Гарварда – от декана исторического факультета доктора Юджина Пеньковски. Обычно за короткой весточкой следовал долгий и обоюдоинтересный разговор старых приятелей, собаку съевших на археологии. Хотя лично они не встречались ни разу, двести парсеков, разделявших Старую Землю и Гею-Квадрус, ничуть не мешали их виртуальной дружбе.
Археолог поудобней разместился на гравикомпенсирующем диване, не забыв взять пивную кружку, сделанную из настоящей речной глины. Из нее так приятно прихлебывать ледяной апельмоновый сок. «Сейчас обменяемся новостями,-подумал он. – „Пенек“, как всегда, сыпанет на меня россыпью свежих анекдотов, которые стаями слетаются в метрополию со всей Галактики».
На стенном экране возникло хмурое лицо замордованного работой, заезженного стрессами, потравленного экологией землянина. Плечи поникли, глаза бегают, губы дрожат, и даже упругие толстые щеки обвисли, как паруса в мертвый штиль. Весельчака Юджина было не узнать.
– Привет, старина, – первым поздоровался Платон. Юджин Пеньковски молчал. – Что с тобой стряслось?
– Ты вот что, Атлантида… Ты это…– декан никак не мог начать. – Честное слово, я тут ни при чем! – почти выкрикнул он.
Настроение у Платона моментально испортилось. Не будет приятного разговора, на который он так рассчитывал.
– Ректор отменил курс твоих виртуальных лекций, – наконец решился Юджин.
Бамс! Пыльным мешком по голове. Одно за другим… Пошла черная полоса. Чернее не бывает. Ну, точно: вещий был кошмар. Только в жизни твой враг слишком часто неосязаем, недосягаем и неуязвим – в него не выпалишь из бластера и не отхлещешь тросточкой по морде. Это мелкие пакости недоброжелателей, досадные случайности, да и простое невезение. В бою гораздо проще и легче…
Платон поставил кружку с соком на тумбочку и закручинился. Пеньковски нервно тер кончик носа-брюквины. Он очень гордился своей нестандартной внешностью и не собирался что-нибудь в себе менять. В эру поголовной биопластики такая позиция вполне понятна и весьма уважаема.
–В чем я теперь провинился? – после паузы кислым голосом спросил Платон. – Или нашелся более достойный кандидат?
Он очень рассчитывал на этот заработок, а главное, это был чрезвычайно престижный курс лекций: «Археологические основы сравнительной истории колонизации обитаемых планет». Или, говоря языком ксенологов, истории «Большого Надругательства».
Причудливое взаимопроникновение культур, войны землян и ксенов, ископаемые свидетельства разумности аборигенов, стертых с лица планеты или усопших по естественным причинам. Платон Рассольников откопал великое множество интересных, порой уникальных сведений. Ведь некоторые войны Второй Конкисты, по официальной версии, вовсе не имели места, а миллионы оставленных инопланетянами артефактов были засекречены.
– Не знаю, дружище, – ответил Пеньковски. – Понятия не имею. Ректор наорал на меня так, будто я прогулял две недели или завалил на экзамене сына Генерального Президента ООН.
– И что ты ему ответил?