Священный метод

02

Серый бетонный коридор, решетчатые железные двери разделителей, холодное лязганье металла; скупые, короткие команды охраны – за месяцы, проведенные здесь, она привыкла подчиняться и выполняла всё, что ей говорили, на автомате. Встать, лицом к стене, идти дальше… Это превратилось в неотъемлемую часть жизни, и сейчас у Берты и этой части шел спор – кто кого? Берта, впрочем, в исходе спора не сомневалась.

Каждый раз этот проход по тюремному коридору до комнаты, которую называли допросной, поражал её какой-то неимоверной графичностью и ритмом. Эти действия напоминали ей старое, многолетней давности, кино, в котором она по недоразумению была сейчас вынуждена играть.

И музыка.

Возможно, всё дело было в музыке.

Кто-то на этом этаже каждое утро слушал Эдит Пиаф, и Берта, до этого Пиаф никогда не слышавшая, была поражена – и этим летящим, громадным голосом, и словами песен, и (она уже успела прочесть) трагической и короткой судьбой этой маленькой француженки. Какая сила и какая проникновенная дерзость… Музыка была слышна еле-еле, скорее всего, где-то, за какой-то из дверей, стоял проигрыватель, и некто невидимый крутил каждое утро одну и ту же пластинку – пять песен разных лет. Сборник. Она прочла в журнале, что выпущена эта пластинка еще при жизни Пиаф, но в России её издали сравнительно недавно, три года назад.

Читать разрешали.

Это, пожалуй, было единственное, что ей разрешали.

Одиночная камера, в которой она сидела, к иным занятиям не располагала – при попытке, например, сделать гимнастику могли и побить. Одного раза, впрочем, хватило, чтобы научиться осторожности: теперь Берта разминалась только тогда, когда была уверена – не следят.

С остальными, разумеется, контактировать не было никакой возможности. Да, и Джессика, и Фэб тоже находились в этой тюрьме (привезли их сюда всех вместе), но где именно и что с ними, Берта не знала.

Держаться.

Только держаться, ничего другого не остается.

Держаться и ждать…

Около двери ей снова велели встать лицом к стене, она встала. Лязгнул ключ в замке, дверь со скрипом открылась. Следующий час, само собой разумеется, будет не очень приятным, поэтому сейчас нужно собрать волю в кулак и приготовиться терпеть.

Да, это непросто, но с месяц назад Берта придумала себе отличный способ переживать допросные часы практически без всякого ущерба для себя.

Она придумала комнаты. Комнаты, в которых всё было так, как раньше, в которых были они, те, кого она любила, и когда было нужно, она просто входила в эти комнаты и попадала туда, где ей не были страшны ни допросы, ни слова, ни давление извне; потому что там не существовало тюрьмы и нынешних событий, а было кое-что другое, было то, ради чего стоило жить.

За неведомой дверью пела Пиаф. Сейчас – Марсельезу, и Берта невольно улыбнулась, потому что Марсельеза ей всегда нравилась. Задолго до всего этого нелепого кошмара.

Огден, сидящий за столом, поднял голову от каких-то бумаг, лежащих перед ним, и окинул Берту неприязненным взглядом.

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась Берта, садясь на привинченный к полу стул. Конвоир расстегнул наручники на её руках, она привычным движением завела руки за спину, и через несколько секунд наручники сомкнулись снова – её приковали к спинке стула.

Боятся.

Они её боятся. Ну конечно! Тётя прожила много-много лет в обществе двоих агентов, одного боевика и одного заместителя начальника кластера, пусть и бывшего. Небось научили каким-нибудь приемчикам. Надо страховаться.

«Интересно, я бы смогла сломать ему шею, если что? – подумала Берта, продолжая улыбаться Огдену. – Наверное, смогла бы. Но этого нельзя делать ни в коем случае, да и не изменит это ничего. Будет у меня после такого поступка пара минут на то, чтобы насладиться моральным удовлетворением, а после этого сюда прибежит двадцать человек и размажет меня по полу. Нет уж, спасибо. Известно, что каждый Буратино сам себе злобный враг, но не до такой же степени».

Огден не удостоил её ответом. В ожидании, пока уйдет конвоир, он снова уткнулся в бумаги. Берта вздохнула, села поудобнее. Куда бы сегодня прогуляться? В Симеиз? В Хабаровск? В Борки? Или, может быть, в Питер, в гости к Ри и Джессике? Сейчас решим. Ответим на пару вопросов и решим.

Замок снова лязгнул – допросную заперли снаружи.

Огден решительным движением закрыл папку с бумагами, выпрямился и презрительно глянул на Берту.

Та изобразила на лице доброжелательное внимание.

– Мы вчера не закончили, – Огден задумался. – Мы остановились на втором вопросе. Итак, искин корабля «Альтея» назвал Фоба Эн-Къера резонансным двойником одного из метапорталов Терры-ноль. Что вам об этом известно?

– Ничего, – дернула плечом Берта.

– Не лгите, «ничего», – передразнил её Огден. – Более чем известно. Вы очень упрямы, Роберта, хотя я для вас не вижу никакого смысла упрямиться. И вы, и Фэб, и, подозреваю, все остальные тоже являются носителями резонанса…

– Я не являюсь носителем резонанса, – в тысячный раз ответила Берта. – И никогда им не являлась. Мы жили на Терре-ноль много лет, и, думаю, если бы хоть какая-то точка мне соответствовала, мы бы её обнаружили уже давно. Разочарую – такой точки в природе нет.

– Есть, – упрямо повторил Огден. – И мы её найдем.

– Тогда вам придется меня нести, потому что добровольно я отсюда не выйду, – предупредила Берта.

– Нужно будет – понесем.

– По частям? – ехидно спросила Берта.

– Можно и по частям, – пожал плечами Огден. – Это зависит от обстоятельств.

– Где дети? – спросила Берта.

Три месяца она каждый день спрашивала об одном и том же. Не рассчитывая на ответ – спрашивала. Эти уроды забрали детей, забрали Настю и Рому, и… твари.

«Ненавижу шантажистов».

– Пока не будет согласия на сотрудничество, не будет информации о детях, – с удовольствием произнес Огден. – Роберта, ведь только вы остались. И Фэб, и эмпатка давно уже работают с…

– Не врите, – Берта поморщилась. – Ни Джессика, ни Фэб не пошли бы на это ни под каким давлением. И шантаж тоже не помог бы. Вы лжете, Огден, и делаете это на редкость топорно.

Пиаф пела…

– Нет, я не лгу, – Огден ухмыльнулся. – Вы не мать, Роберта, и вам не понять мотивацию нормальной женщины. Никогда. Выявляетесь…

– Ну и кто же я?

– Вы извращенка. Да, да, именно так. Потому что нормальная женщина такого бы не сделала. Нормальной женщине никогда бы в голову не пришло лечь в одну постель с рауф. Нормальные женщины выходят замуж за нормальных мужчин и рожают нормальных детей. А не делят свою постель с четырьмя гомосексуалистами одновременно.

Спокойно. Это уже было. Это уже не первый раз.

«Какой же он всё-таки жалкий, Огден, – подумалось Берте. – Жалкий и несчастный. И, наверное, очень одинокий. Потому что лишь очень одинокий и очень несчастный человек может говорить такие гадости. Наверное, дома его никто не ждет. Может, и дома у него никакого нет. Наверное, он приходит к себе каждый вечер, в очередное временное жилище, и никто не встречает его у двери. Никто не спрашивает, как прошел день, и некому поцеловать его в щеку и покормить ужином. А ночью… ночью он тоже один, совсем один, и нет рядом с ним живого доброго тепла; а вместо любви у него скорее всего какие-нибудь стимуляторы, от случая к случаю, а то и вовсе ничего, потому что он боится, что его на этом поймают. Боится и поэтому лежит наедине с ночью, только он, и только ночь, и ничего больше… Он вроде бы нужен всем и при этом не нужен никому, бессильный и всесильный серый кардинал. В основе таких тварей всегда лежит одиночество. Что первично – это индивидуальный вопрос, но одиночество там всегда есть, как ни крути».

– …вас взяли в одной постели с мужчиной-рауф! Это отвратительно! – долетел до неё голос Огдена, который, оказывается, всё это время продолжал говорить. – Какая мерзость!..

…У Фэба болели сломанные ноги, и его познабливало – сказывалась перенагрузка. Часов до трёх ночи они читали Данте, а потом так и уснули, не раздеваясь, не выпустив из рук книги. Ждали ребят, нервничали. А под двумя пледами, прижавшись друг к другу, было так уютно и хорошо!.. Фэб заснул первым, а она лежала еще с полчаса, отрешенно глядя на снег за окном и машинально поглаживая его руку, покойно лежащую на корешке книги – удивительно красивые тонкие пальцы, ровные, под корень подстриженные ногти… За руками Фэб следил, и еще как, руки для него были прежде всего рабочим инструментом – и эта чистая, красивая рука Берте в тот момент почему-то ужасно нравилась. «Какие они у меня замечательные, – думала она. – Каждый по-своему, но замечательные – все». Снег падал и падал за темным окном, и она сама не заметила, как задремала. Утром позвонили ребята, она ответила, а потом снова легла и уснула, ведь Фэб еще спал, и ей не хотелось его разбудить…

– Похотливая мразь! Сука!

Ууу… Что-то Огдена сегодня заносит. Видимо, поговорка «У кого что болит, тот о том и говорит» действительно правильная…

– …И это пока еще только начало, Ольшанская. Вы будете сотрудничать, хотите вы этого или не хотите.

– Не хочу, – машинально подтвердила Берта, тем самым обозлив Огдена еще больше.

– Захотите, – рявкнул он. – Деваться вам всё равно некуда, и вы про это знаете.

«Они придут, – Берта прикрыла глаза. – Они придут за нами. Не знаю, как, и не знаю, когда, но они придут за нами, в этом я не сомневаюсь ни секунды. Надо просто терпеть. И ждать. Вот это я знаю точно».

Огден продолжал что-то говорить, но Берта его не слушала – отключаться от Огдена она научилась на удивление легко. Можно представить себе, например, что это шумит вода. Или радио. К ней слова не имели никакого отношения.

Интересно, Огден понимает, что разговаривает сейчас сам с собой?..

– …первый выезд. Возможно, мы возьмем вас вместе с Фэбом…

О! Это что-то новое.

Берта навострила уши.

– Он дал согласие на сотрудничество, поэтому через десять дней мы организуем первую пробную поездку.

– Куда? – спросила Берта.

– Я только что сказал!..

– Извините, я отвлеклась, – Берта понурилась. – Руки болят.

Руки действительно болели, святая правда. Попробуй посиди час со скованными руками.

– В Домодедово, – повторил Огден. – К порталу. Вы и ваш любовничек…

Опять. Заклинило, что ли?

– Во время прохода портал выдал некую реакцию, и сейчас нам нужно выяснить, на кого именно из вас он так отреагировал. Исходя из имеющихся данных, мы склонны предполагать, что либо на вас, либо на него.

– Почему? – с интересом спросила Берта.

– Вы меня вообще слушали?!

– Ну… да.

– Потому что Джессика портал раньше проходила, и никакой реакции не было, – объяснил Огден.

– Я его тоже проходила, – напомнила Берта.

– Тогда реакция была, но вместе с вами шли ваши эти… мужья… и Ри. Поэтому ни о каких чистых характеристиках говорить не приходится.

Берта согласно кивнула.

– Это верно, – протянула она задумчиво. – Действительно, не приходится. Вы это очень точно подметили.

– Договоришься, дрянь, – процедил Огден.

Берта улыбнулась.

Огден встал, подошел к двери, стукнул по косяку. Через несколько секунд залязгал открываемый замок.

– А не мог портал отреагировать на детей? – спросила невзначай Берта.

– Это уже проверено. – Огден снова сел за стол. – Нет, это не дети.

Берта кивнула.

– Значит, с детьми всё в порядке, – заключила она. – И на том спасибо.

Огден оскалился.

Берта снова улыбнулась.

– Aux armes, citoyens, formez vos bataillons, – тихонько пропела она.

Глаза у Огдена нехорошо сузились, он подался вперед – но в допросную уже входил конвоир, поэтому Огден так и остался сидеть: ударить Берту в присутствии постороннего человека он не решился.

– Marchons, marchons! Qu’un sang impur. Abreuve nos sillons! – пропела Берта, выходя из камеры в коридор.

Видеть весну было невозможно, потому что крошечное окошко камеры было забрано густой решеткой и находилось под самым потолком. Но весну можно было почувствовать. И сейчас Джессика, сидя на стуле, прикрыв глаза, сосредоточившись, как раз чувствовала именно весну – впервые за эти месяцы хоть что-то сдвинулось с мертвой точки.

Сын был жив.

Она это знала, но так же, беспощадно и остро, ощущала, что ему трудно, неимоверно трудно. Сердце обмануть не могло, и в сердце сейчас сидела заноза – мыто справимся, но вот Ромка и Настя…

Джессика чувствовала – дети далеко. Очень далеко, в Москве их точно нет, сто процентов. След ощущения был настолько слабым, что порой плакать хотелось от отчаяния. Она понимала – это сделано специально, чтобы она поддалась, растерялась, чтобы растерялись и поддались они.

«Не сдавайся, – думала она. – Не сдавайся, мой мальчик. Борись. Ты очень сильный, ты такой же, как твой отец, помни про это. Ри никогда не сдавался, и ты сейчас не сдавайся, мы должны собраться и перетерпеть, сколько будет нужно. Ребята придут за нами. Папа придет за нами. Я верю в это, не могу не верить».

За дверью ходил охранник. Слышать его Джессика не могла, но ощущала запросто: движение холодной деловитой и какой-то равнодушной силы. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда.

Камера, в которую её посадили, считалась, как она поняла позже, изолированной и предназначалась именно для эмпатов. Эмпатам послабее, наверно, тут приходилось и впрямь тяжело, но Джессика разобралась со «стенками» за сутки и запросто сканировала пространство на полкилометра вокруг.

Тюрьма.

Как поняла Джессика, это была Краснопресненская тюрьма, которая находилась едва ли не в центре города. Пересылочная, кажется. В этот район они не заезжали ни разу, может быть, там бывали ребята или Берта, но этого Джессика точно не помнила.

Остальных она ощущала, но пробовать связаться с ними не рискнула. Пусть охранники и Огден думают, что «стены» её держат. Берта была не так далеко, один этаж вниз и направо, до конца коридора. Фэб находился в другом крыле большого здания, на нулевом этаже, практически под землей.

А вот детей куда-то увезли…

Если друзей Джессика ощущала хорошо, детей она не «видела».

…Как же плохо. Этот захват, это было чудовищно… Кир понял, что происходит, едва открылась дверь в подъезд, он успел крикнуть, чтобы они бежали в комнату, туда, где была пожарная лестница, чтобы спускались по ней, сам же он выскочил в коридор, навстречу им – дверь в квартиру уже открывалась. Драка получилась короткой, секунд пять, не больше: в Кира выстрелили, и его этим выстрелом впечатало в стену, и только через долгую тяжкую секунду Джессика поняла, что он жив, что это парализатор. Потом их волокли по лестнице наверх, потому что над домом висел бот в невидимом режиме, и Настя упиралась и рыдала, просила отпустить её к маме, домой…

«Бедная девочка, – подумала Джессика. – Вот уж кому, но ей это за что?! Она же совсем ни при чем, она просто зашла попрощаться со своим лучшим другом, с Ромой, потому что Рома сказал, что он навсегда уезжает…»

Конечно, Настя никогда до конца не верила в «Ромкины сказки», но сказки эти вдруг обернулись для неё жуткой былью, чудовищной былью, в которой её, просто за то, что она оказалась в этом месте в это время, били и тащили, как вещь, взрослые дядьки в незнакомой форме, и потом загрузили в какой-то странный корабль, и…

Всю дорогу Джессика пыталась как-то утешить или ободрить детей. И если с Ромкой удалось договориться очень быстро, то Настя проплакала несколько часов. Проплакала? О, нет. Настя рыдала, Настя пыталась бросаться на боевиков, Настя умоляла отпустить её домой…

А бот, на котором они шли, в это время проходил через портал Сети Ойтмана, а потом их погнали в Транспортную сеть, а потом, после еще двух пересадок, Джессика увидела на выходе из Транспортной сети знакомый до боли мир, их повезли по знакомой до боли желтой полосе, и они приехали к дому, и она даже успела краем глаза увидеть заброшенные могилы Фэба и Тиры…

Чудовищно.

«Ладно. Допустим, они бы взяли меня. – Джессика держала сейчас руки на коленях, как образцовая ученица, и сидела, неподвижно глядя в стену. – В этом есть смысл. Но зачем забирать чужого ребенка, когда можно подчистить этому ребенку память и отправить восвояси? Официальная перестраховалась? Побоялась, что девочку отыщут Свободные и через неё получат какую-то информацию? Абсурд. Хотя бы потому, что Настя ничего не знает, не может знать. А вот Ромка…»