Правда в Пламени

Глава 7. Две маски в одной бухте

Мэрхен.

Дни в Академии текли плотнее, обретая чёткий, почти механический ритм. Если поначалу всё было водоворотом шока и новизны, то теперь это стало рутиной с привкусом магии. И в этой рутине я начала замечать детали. Не те, что бросались в глаза Нэре – романтические намёки, эпичные сюжетные повороты – а другие. Трещинки в идеальной картине.

Занятия шли своим чередом. Мастер Элвира продолжала терзать нас лекциями о тёмных искусствах, и её холодный, аналитический взгляд стал для меня своеобразным якорем. В её мире всё было логично: у каждой угрозы – причина, у каждой ловушки – механизм, у каждой слабости – объяснение. Это был язык, который я понимала. Страх перед неизвестностью она превращала в знание, а знание – в оружие. На её уроках я впервые почувствовала не просто пассивный ужас, а активное желание понять, чтобы выжить.

Ганс, наш медведь-учитель, выжимал из нас пот и смех. Нэра расцвела на этих тренировках, её тело вспоминало старые навыки, а глаза горели азартом. Я же была полной её противоположностью. Мои попытки провести бросок через бедро заканчивались тем, что я сама грациозно шлёпалась на маты, вызывая дружелюбный хохот Бренда, который всегда стоял рядом, готовый подхватить. Он был невероятно простым и тёплым. Его доброта была такой же монолитной и незыблемой, как скала, с которой ассоциировалась его магия. С ним было безопасно. И очень спокойно. Он стал нашим тихим щитом, и в его присутствии даже я могла на минуту расслабить постоянную внутреннюю собранность.

Лео – ходячий вычислительный центр, однажды подошёл ко мне после занятия по основам магической зоологии. Его очки блестели.

– Ваши показатели магической проводимости аномальны, – заявил он без предисловий, тыча пальцем в свою записную книжку. – Они нестабильны. Всплески происходят не во время практик, а в моменты эмоционального покоя или глубокого сна. Это противоречит базовым моделям. Вы либо гений непредсказуемого типа, либо внутри вас находится внешний источник колебаний. С вероятностью 87.4% – второе. Интересно. Можно ли его измерить?

Я только пожала плечами. Что я могла ему сказать? Что иногда по ночам мне снится не сон, а ощущение огромного, холодного присутствия, дремлющего где-то на дне моей собственной души?

Именно это «ощущение» стало главной трещиной. Оно приходило не во время уроков или общения, а в тишине. Когда я одна в комнате, пытаюсь читать скучный трактат по истории магических законов. Когда мы с Нэрой и нашей новой компанией – Элис, Лианной, Лео и Брендом – сидим в столовой, и общий гул голосов на минуту стихает. Внутри будто что-то шевелилось. Не зверь из сферы – тот чувствовался иначе, диким, мощным, но почти родным в своей чужеродности. Это было другое. Нечто глубокое, древнее и ужасно, пронзительно холодное.

В первый раз я списала это на стресс, на переутомление. Но это повторялось. Краем сознания, будто тень от далёкой тучи, скользящая по солнцу. Холодок по спине, не связанный со сквозняком в каменных коридорах. Мгновенное, леденящее чувство пустоты и наблюдения – как если бы на тебя смотрело нечто, для чего ты не человек, не личность, а просто точка в пространстве, объект для безразличного изучения. От этого чувства перехватывало дыхание, и несколько секунд я могла только сидеть, замерев, пока ледяная волна не отступала, оставляя после себя странную опустошённость и лёгкий шум в ушах, похожий на отдалённый звон хрусталя.

Я никому не сказала. Не Нэре, которая и так видела во мне ходячий комок тревоги. Не Габриэлю, чьи зоркие зелёные глаза и так слишком много замечали. Я боялась, что это – побочный эффект того «возвращения», признак того, что я неправильно собрана для этого мира. Или, что хуже, знак того, что «дверь», которую я искала, была не выходом, а чем-то иным. Чем-то, что уже начало потихоньку проявляться во мне.

Единственным отвлечением, кроме уроков, стали наши вечерние посиделки и мои побеги на балкон, чтобы покурить, а потом отчитаться Габриэлю о количестве, обязательно соврав. И Нэра. Она продолжала строить свои воздушные замки, но теперь в них появились и наши новые друзья. Она распределяла роли, придумывала общие квесты, и её безудержный, слегка безумный оптимизм иногда действовал лучше любой успокоительной настойки. Она была моей противоположностью – открытой, горячей, живой. Когда внутри накатывал тот леденящий холод, я иногда специально ловила её взгляд, слушала её смех, стараясь согреться этим человеческим, таким знакомым теплом.

Но холод возвращался. Тихий, настойчивый, как забытый долг. Он был во мне. И с каждым днём я всё больше боялась не того, что не найду путь назад, а того, что найду. Или что это «что-то» найдёт меня первой.

Однажды вечером, когда мы с Нэрой уже гасили свет, она вдруг спросила, глядя в потолок:

– Мэрх, а тебе не кажется, что в Академии слишком много тишины? Не внешней, а… внутренней? Как будто все здесь о чём-то молчат. О чём-то большом.

Я не ответила. Я просто повернулась к стене, сжавшись в комок, и притворилась спящей. Потому что она была права. Была тишина. И в этой тишине, в самой сердцевине её, во мне, звучал тихий, ледяной звон. И я не знала, чей это звон – набата или призыва.

***

Контроль – моя вторая кожа. Контролирую дыхание, когда хочется истерить. Контролирую лицо, когда хочется кого-то придушить. Особенно нашего местного готического принца Адлера с его вечным выражением лица, будто он только что понюхал протухшую рыбу. Нэра видит в нем – загадочного красавца, а я – человека, который слишком старается выглядеть драматично. Но это лирика.

Сегодня нас ломали через колено на рукопашном бою. Тренировочный зал пах потом и страхом. Инструктор, суровый детина с лицом, не выражавшим ничего, кроме скуки, сводил нас в пары, а мое любимое занятие – валяться на грязных матах, пока какой-нибудь мускулистый идиот пытается доказать свое превосходство. Моим личным идиотом стал Ашфар. Типичный продукт местной элиты: думает, что его родословная дает право класть ботинки на шею – попаданцам.

– Наконец-то смогу прикоснуться к дикарке без последствий, – прошипел он, занимая позицию напротив меня.

Я проигнорировала его, сосредоточившись на стойке. Но внутри все сжалось. Наша взаимная ненависть была почти осязаемой. Его первый бросок был жёстким. Второй – унизительным. Он не просто боролся, он наслаждался моим бессилием.

– Расслабься, дикарка, – его дыхание обжигало шею. – Чем быстрее ты сдашься, тем меньше синяков получишь.

Я должна контролировать дыхание. Не показывать страх. Они все ждут, когда я сломаюсь.

Я пыталась дышать, как учил Габриэль. Искать внутри ту точку покоя. Но находила только ком леденящего страха. Тот самый, что сжимал горло в темной комнате детства, когда родители снова ругались. Тот самый, что парализовал меня при первой же грубости в новом мире.

Они все смотрят. Смеются. Ждут, когда я заплачу.

Боль в боку, где он только что ударил коленом, смешалась с яростью. Яростью от бессилия. От того, что все повторяется – в каком бы мире я ни была, всегда найдется тот, кто захочет меня сломать. Контроль дал трещину.

И в этот момент Ашфар, проходя мимо под предлогом очередного захвата, прошептал совсем уж тихо, но так, чтобы я точно расслышала: – Я видел, как ты смотришь на Швартца. Не мечтай. Когда он наиграется с твоей подругой, он приберет и тебя. Мне же достанется то, что останется.

Что-то во мне щелкнуло.

Не ярость. Не гнев. Это было холодное, абсолютное, безразличное решение. Как будто не я, а кто-то другой внутри меня посмотрел на этого жалкого человека и вынес приговор.

Больно. Страшно. Я не хочу…

Но это были лишь слабые отголоски где-то глубоко внутри. Основное пространство моего сознания заполнила ледяная пустота.

Тьма сгустилась на краю зрения. Ледяная волна поднялась от копчика к затылку, выжигая все – и боль, и страх, и саму мысль о последствиях. Это было невыразимо странно – я понимала, что должна бояться, что ситуация ужасна, но не могла чувствовать этот ужас. Как будто смотрела на происходящее сквозь толстое ледяное стекло.

– Хватит, – подумала я. Или это подумал Он?

Воздух в зале замер, а потом треснул с таким звуком, будто ломались кости самого мира. Меня вырвало из реальности, выбросило в центр бури из сияющего инея и первозданного холода. Я чувствовала, как мои короткие темные волосы вытягиваются, тяжелеют, становясь белоснежным водопадом. Кожа приобрела фарфоровую белизну, а в глазах все залилось пронзительным синим светом. Я чувствовала, как меняется всё – зрение становится острее, кожа – холоднее, а в груди разливается спокойная, нечеловеческая сила.

Это не я. Это не я. Это не…

Но протест тонул в нарастающем ледяном спокойствии.

И тогда он появился. Не из ниоткуда. Он просто был. Всегда был. Ирбис. Белый дракон, чья перламутровая чешуя отливала лунным светом. Он затмевал своды зала, а его глаза – цвета арктической бури с вертикальными зрачками – были устремлены на Ашфара. Парень замер, его лицо исказилось первобытным ужасом.

Я должна испугаться. Я должна остановить это.

Но вместо этого я чувствовала лишь холодное любопытство. То самое, с которым смотрят на насекомое.

Ирбис материализовался не для эффектного появления. Он просто занял собой всё пространство, как самый главный в комнате. Ашфар замер с идиотской гримасой. Где-то на периферии сознания я отметила, что это было бы смешно, если бы не было так… пусто.

Инструктор что-то кричал. Слышались вопли. Но для меня мир сузился до Ирбиса и до жгучего желания улететь. Прочь. Подальше от этих стен, от этих взглядов, от той испуганной девушки, которой я должна была быть.

Он понял. Всегда понимал.

Когда я открыла глаза, я видела мир через призму его восприятия. И видела Ашфара – маленького, испуганного, ничтожного.

Ирбис не рычал. Он просто смотрел на него. И этого было достаточно.

Но самое ужасное было впереди. Ирбис посмотрел на меня. Нет, не на Ашфара. На меня. И в его взгляде я прочла:

Ну что, сказка, насмотрелись на это цирк? Можем убираться отсюда, пока я не чихнул и не превратил всех в ледяные статуи?

Это неправильно. Это опасно. Нас накажут…

Надоело? – пророкотал он в моем сознании.

И мое собственное – я, замурованное во льду, прошептало в ответ: – До смерти.

Ирбис ответил мгновенно. Его крыло, холодное и прочное, как скала, подюросило меня и магические ленты будто усадили меня как в седло на спину этого гиганта. Ещё один взмах – и каменные своды поползли трещинами. Мы рванули вверх, к небу, оставив внизу крики и ту девушку, которая все еще должна была чего-то бояться.

***

Мой разум был в тисках чистого, неразбавленного шока. Всё, что я знала о драконах, было вычитано в книгах и увидено на экране – величественные CGI-монстры, чья мощь была зрелищной, но безопасной, ограниченной рамками кинотеатра или страницами романа.

Реальность не имела с этим ничего общего.

Это не была «мощь». Это был конец мира. Каждое движение Ирбиса порождало вихри, рвущие облака. Мерцание его чешуи было не спецэффектом, а искажением самого света вокруг. Его дыхание – тем самым «леденящим пламенем» – не жгло, а стирало тепло, оставляя после себя абсолютный, антарктический холод и хрупкие, смертоносные осколки энергии, которые взрывались синим пламенем. Это нарушало все законы физики, какие я помнила. Это было невозможно. Это было здесь.

И я была связана с этим. Через эту проклятую, живую нить в душе я чувствовала не просто размеры или силу. Я чувствовала масштаб его сознания – древнего, чуждого, оперирующего категориями эпох, а не минут. Это было как пытаться удержать в голове всю глубину океана. От одного этого сознания можно было сойти с ума. Меня трясло не только от ветра и холода. Меня трясло изнутри, от перегрузки, от ужаса перед тем, что теперь навсегда поселилось внутри меня.

Я не справлюсь. Это слишком. Это чудовище. Я чудовище. Мы все умрем. Меня разорвут на части, когда узнают…

Паническая спираль мыслей закручивалась всё туже, сжимая горло. Я цеплялась за его шею не для устойчивости, а потому что мои собственные конечности онемели от страха.

И тут, сквозь ледяную бурю моих эмоций, по нашей связи пробежала… волна. Не слова. Не образ. Ощущение.

Представьте, как самый крепкий мороз внезапно смягчается. Не теплом, а ясностью. Как будто всю панику, весь мелкий, суетливый человеческий ужас взяли и на мгновение заморозили – не чтобы убить, а чтобы остановить, дать передохнуть. Вместе с этим пришло чувство немыслимой, непоколебимой уверенности. Не его уверенности в себе. А уверенности в меня. Твёрдое, безоговорочное знание, исходящее от него: Ты – моя призывательница. Ты – не слаба. Ты – не ошибка. Ты – точка отсчёта.

Это было не утешение. Это был факт, переданный на уровне инстинкта, глубже слов. Как будто самая древняя часть моего собственного мозга вдруг пробудилась и сказала: «Бояться нечего. Ты где надо. Я где надо».

Шок не прошёл. Ужас никуда не делся. Но их острую, режущую кромку на секунду притупил этот ледяной, спокойный покой. Это дало глоток воздуха. Просвет.

Твои страхи мелкие, — донесся наконец его «голос», но теперь он звучал не как рык, а как отдалённый гул ледника, не грозящий обвалом. – Как щепки перед айсбергом. Не засоряй связь. Смотри.

И он, кажется, на секунду специально показал мне мир своими глазами. Не как угрозу, не как карту для побега. А как… пространство. Огромное, красивое, полное ветра и высоты. И нас в нём – две точки, движущиеся в гармонии, которых законы этого мира касались иначе.

Это длилось мгновение. Потом связь вернулась к обычному, всё ещё ошеломляющему, но уже не сокрушающему разум уровню. Дрожь в моих руках не прекратилась, но в ней теперь была не только паника. Было осознание.

Даже самые эпичные фильмы моего мира и близко не стояли к этой реальности. Потому что они не могли передать чувство. Чувство связи с существом, для которого твои человеческие страхи – просто фон, а долететь до горизонта – вопрос нескольких взмахов крыльев. И этот холодный, древний покой, который он мог передать одним импульсом, был страшнее и сильнее любой паники. Потому что он был реальным. И он был теперь частью меня.

– Что мы наделали? Что я наделала? – прошептала я, вжимаясь в холодную чешую Ирбиса.

Голос в сознании отозвался глухим гулом, похожим на сход ледника:

Ты звала. Я пришел. Ты в опасности. Мы улетаем.

– Они нас найдут! Накажут!

Я защищу. А сейчас нам нужно только небо…

Мы неслись над бескрайним морем. Я цеплялась за его шею, пытаясь осмыслить происходящее. Через ту тонкую нить я почувствовала энергию дракона в себе и резко нахлынувшее спокойствие и легкость от полета. Страх ушел на второй план, и я наконец почувствовала себя свободной, паря над лазурной водой, в которой отражалось вечернее солнце, окрашивая все в золотые и багряные тона.

Ну что, довольна? – прорычал в моей голове Ирбис.

– О да. Особенно тем, что теперь мы оба в розыске. Отличный карьерный рост: от студентки до врага государства за один день.

Мелочи. Хочешь, спалим что-нибудь ещё? Для настроения.

А внизу, будто насмешка, плыло судно с высокими мачтами, на которых развевался черный парус с изображением черепа и скрещенных сабель. Пираты. Разбойники. В моем перегретом сознании, напичканном книжными штампами, это означало одно – опасность.

– Внизу! Пираты! – послала я импульс, желая лишь, чтобы Ирбис поднялся выше, облетел их.

Он воспринял это иначе. Как приказ. Как угрозу, которую нужно устранить. Он пикировал с такой скоростью, что у меня перехватило дыхание. Из его пасти вырвался не огонь, а сконцентрированная струя леденящего пламени, сжиженного воздуха. Она обрушилась на палубу, с грохотом покрывая мачты и такелаж коркой льда, которая тут же трескалась и вспыхивала синим пламенем.

Внезапно Ирбис вздрогнул и издал короткий, болезненный рык. Снизу, с корабля, метнулся сгусток магической энергии – ответный выстрел. Он угодил ему в основание крыла. Наша связь мгновенно донесла до меня его боль, ярость и разочарование.

Заруби себе на носу: я просто долго спал, вот и не успел увернуться с непривычки.

Мы потеряли высоту, падая в темные, холодные воды у скалистого берега. Ирбис, собрав последние силы, вынес меня на маленький песчаный пляж, скрытый в бухте между высокими скалами, поросшими мхом и колючим кустарником, и рухнул. Его тело начало терять форму, растворяясь в сиянии, возвращаясь в ту часть моей души, где он обитал.

– Прости…

Не за что. Мы – одно. Я вернусь. Главное дождись, сказка.

Он исчез. Но его дар – этот новый облик – остался. Я была одна. Совсем. В разорванной одежде. С белыми, как снег, волосами. На незнакомом берегу, где прибой с тихим шепотом накатывал на желтый песок, усыпанный ракушками и темными водорослями. Даже ни одной крутки с собой не было, чтобы хоть немного снять стресс после произошедшего. Будем надеяться, что меня все-таки кто-то спасет, не думая, что отследить такую махину как Ирбис было сложно после того, как он разгромил Академию, точнее ее часть.

***

А глубоко под водой, в коралловых гротах, три сирены переговаривались между собой:

– Смотри-ка, Лорелей, наш путник на берегу, – прошептала младшая, играя жемчужной нитью в своих пальцах.

– И не один, Селена, – ответила вторая, поправляя венок из морских лилий. – Та, что с белыми волосами… от нее пахнет древней магией. Холодной и опасной.

– А мужчина же тот самый… – старшая, Лорелей, провела рукой по поверхности воды, и в ней отразился образ капитана пострадавшего корабля. – В его сердце столько музыки. Грустной, одинокой музыки. Послушайте…

Она коснулась водной глади, и тихая мелодия – отголосок его мыслей – наполнила грот.

– О, он похож на ту певунью, что когда-то жила на восточном берегу, – воскликнула Селена. – У него ее глаза.

– Он пытается скрыть боль под шутками, – добавила вторая сирена. – Как мило. Давайте позабавимся с ними.

***

С моря донесся напев. Странный, обволакивающий, влезающий в разум. Он вызывал томление, грезы, обострение всех чувств. Сирены. Их песнь смешивалась с моим собственным страхом и одиночеством, рождая острую, почти физическую потребность в близости, в тепле, в том, чтобы меня нашли.

И меня нашли.

Из-за скалы появился он. Молодой человек в роскошном, хоть и промокшем насквозь, камзоле. Он был высоким, с хорошим телосложением и смуглой кожей. На его лице играла беззаботная ухмылка, но до его нетипичных для европейской внешности раскосых азиатских глаз она не доходила. В них была только усталость.