Людовик XIV, или Комедия жизни

Глава VI. Неудача госпожи Кальвимон

Принц по-прежнему находился в самом дурном расположении духа. В нем все еще происходила внутренняя борьба, с той только разницей, что болезненная возбужденность уступила место тихой задумчивости. Он снова виделся с госпожой Кальвимон, и, казалось, будто дурное мнение, высказанное о ней Мольером, настроило принца на еще более нежный лад. Конти был в таком настроении, что предпочитал, скорее, быть заведомо обманутым, нежели причинить огорчение столь близкой ему особе. К общему удивлению, тот самый актер, которого принц принял сначала так неблагосклонно, стал его любимцем, беседу с которым он явно предпочитал обществу своих кавалеров. Но так как новый фаворит, несмотря на счастливую перемену судьбы, был по-прежнему скромен и соединял неистощимый юмор с утонченной вежливостью, то скоро он сделался любимцем и всех придворных. Остроты Мольера всегда имели характер добродушный и в них проглядывала какая-то задушевность, которая смягчала всю горечь насмешки. Принц никогда не чувствовал себя в лучшем расположении духа, как в то время, когда в его комнатах появлялось оживленное лицо актера, ставшего впоследствии столь незабвенным для всей Франции. Только госпожа Кальвимон не разделяла всеобщей симпатии и чувствовала ревность к этому неожиданному сопернику. Но она была слишком умна, чтобы выказать свое неудовольствие, и понимала, что, начав интригу против Мольера, она поставит на карту свое собственное счастье. Понятно, что эти обстоятельства чрезвычайно возвысили Мольера в глазах его труппы. Всякий старался угождать ему, а девица Бежар приняла самый нежный, заискивающий тон, чтобы загладить свое возмутительное поведение. Насмешливо посмеиваясь, Мольер простил всех, и был по-прежнему ласков и обходителен. Только относительно Мадлены он воспользовался своим положением и объявил, что примирится с ней на том условии, если она будет снисходительна к Арманде, этой странной, дикой девушке, которая выказала такую страстную привязанность к Мольеру. Приближалось время открытия собрания земских чинов, и по этому поводу предполагался целый ряд увеселений. Труппа Бежар должна была дать два представления, для которых были выбраны комедия Мольера и «Сид» Корнеля.

В день открытия собрания, когда Безьер и маленький городок Пезенас были переполнены духовенством, богатой буржуазией и старыми лангедокскими дворянами, которые приехали из своих родовых поместий с женами и детьми, Мольер занимался в кабинете Конти распределением празднеств. В первый раз после гражданской войны правительство собрало депутатов, чтобы обсудить вопросы, касающиеся нового устройства провинции, и принять надлежащие меры для уничтожения пагубных следов войны.

Победоносное правительство должно было выбрать в свои представители одного из знатнейших принцев и притом из числа тех, которые сами сражались против трех лилий. Все эти качества соединялись в особе Конти, выбором которого правительство ожидало возбудить к себе особенное доверие.

– Вы остались, ваше высочество, при прежнем решении, чтобы дамы не участвовали официально в празднествах? – говорил Мольер герцогу.

– Моя супруга не будет присутствовать на празднествах, стало быть, некому играть роль хозяйки.

– Чтобы не набросить некоторой тени на ее высочество, не следует ли госпоже Кальвимон также отказаться от участия в празднествах?

– Конечно, но она может присутствовать как зрительница.

– А на балу, который дворянство предполагает дать вашему высочеству в Безьере?

– Я буду один! Но все-таки в моем доме Флоранс – полная хозяйка. Я полагаю, что долг вежливости и деликатности заставит каждого отнестись к ней таким образом.

– О, несомненно! Но я посоветовал бы вам пригласить госпожу Серасин. Ее присутствие отвратило бы все неблаговидные толки.

– Это верно, я приглашу ее.

– А что касается до… приезда ее высочества, вы не приняли еще окончательного решения?

– Нет еще! Да и как было решиться, когда я сам еще не знаю, чем кончится мое дело: останусь ли я здесь или нет?

Конти встал и тревожно заходил по комнате. В эту самую минуту дверь отворилась и вошел паж Лорен.

– Граф д’Аво приехал из Парижа и привез депеши. Господин президент де Бокер сопровождает его.

Принц побледнел.

– Проси обоих.

– Вы прикажете удалиться, ваше высочество? – спросил Мольер.

– Нет, останьтесь! Я не имею надобности скрывать от вас вполне заслуженную немилость, которая через несколько дней будет известна всем.

Вошли граф д’Аво и президент. В обоих проглядывала особая торжественность.

– Здравствуйте, господа, – сказал Конти. – Очень рад узнать наконец решение моего дела.

– Ваше высочество, – начал д’Аво, – я исполнил ваше поручение с величайшей радостью. Я представил ваше объяснение монсеньору кардиналу; но, к моему величайшему удивлению, все подробности этого дела были уже ему известны.

– Стало быть, я окружен шпионами, которые передают в Париж каждый мой жест! – воскликнул Конти. – Но продолжайте, прошу вас.

– После аудиенции у кардинала он сам повел меня к его величеству, у которого находилась королева-мать. Министры были также все в сборе…

– Пропустите все эти подробности, – прервал Конти, – сообщите мне результат!

– Его величество не только оставляет без внимания это неприятное для вашего высочества происшествие, но, напротив, находит, что ваши поступки в данном случае были проникнуты таким благородством, которое доказало, что двоюродный брат короля обладает всеми качествами, необходимыми для того, чтобы быть достойным представителем короны в Лангедоке. С особенной радостью вручаю вам собственноручное письмо короля, а также послание от вашей супруги, принцессы Марианны. Мне приказано пробыть здесь четыре недели и затем вернуться в Сен-Жермен. Герцог де Гиш остается адъютантом при вашем высочестве.

Принц был ошеломлен этим известием. Он никак не ожидал подобного исхода.

– Граф, – сказал он взволнованным голосом, – я убежден, что этим милостивым решением я обязан только вашему блистательному красноречию. Я ничем не могу отблагодарить вас, как только предложить вам мою искреннейшую дружбу, если она имеет какое-нибудь значение в ваших глазах.

Он с горячностью обнял графа.

– Надеюсь, мои дорогие друзья, вы не откажете мне в удовольствии отобедать со мною, а теперь я прошу у вас позволения удалиться часа на два, чтобы прочесть эти строки и немного успокоиться.

Президент и граф д’Аво вышли.

Принц остался один с Мольером. Конти задумчиво ходил по комнате и опустился в кресло около своего письменного стола. Случайно или с целью, он взял сперва письмо принцессы и распечатал его. Из конверта выпал портрет. Принц порывисто схватил его и долго, пристально всматривался. Наконец он стал читать письмо.

«Ваше высочество!

Вы исполнили данное слово, и в настоящую минуту я обладаю изображением того, кто принадлежит мне только по имени. Могу ли, смею ли благодарить вас?! О! нет! Я не буду обременять вас ни благодарностью, ни жалобами: их услышит только Он, Всемогущий, который распределяет судьбы человеческие таким непонятным для нас образом. Вы предложили мне один вопрос, на который я решаюсь ответить вам теперь.

Вы спросили, как это случилось, что я полюбила вас прежде, чем увидела. Принц, вы и не подозреваете, что я уже давно видела и знала вас. Когда я приехала в первый раз в Лувр, меня повели, разумеется, в картинную галерею, где в числе королевских портретов я видела и ваш. С первого взгляда я почувствовала влечение к вам. Пожалейте меня… Я проговорилась дяде о чувстве, которое вы внушили мне. Я часто горько плакала, думая о той непримиримой ненависти, которую вы питаете к человеку, ставшему моим вторым отцом и даже в припадке безумной гордости мечтала о роли примирительницы… Теперь вам все понятно? Не так ли?.. Вы найдете в письме мой миниатюрный портрет, сделанный Лебреном, который я решаюсь послать вам потому только, что, видя, как вы искренно сочувствуете горю и несчастью людей, совершенно посторонних, надеюсь, что вы не останетесь безучастны к моему.

Ваша Марианна Мартиноци, принцесса Конти.

Монастырь Святой Марии».

Сильно забилось сердце Армана, когда он снова взглянул на изображение своей молодой, прекрасной, покинутой жены. Долго не мог он оторвать своего взора от ее портрета, наконец он поднял голову и позвал к себе Мольера.

– Что вы думаете об этом портрете? – Его голос слегка дрогнул.

– Могу я быть откровенным?..

– Без сомнения!

– Такие черты могут быть только у прекрасной, благородной и… несчастной женщины. Лицо же госпожи Кальвимон встречается у сотни хорошеньких женщин.

– Я не просил вас делать сравнений, мой любезнейший, – прервал его принц.

– Прогоните меня, ваше высочество, я вполне заслужил это наказание за свою глупую привычку говорить всегда правду!

Мольер поклонился и направился к двери.

– Нет, останьтесь!

Мольер остановился. Конти несколько раз прошелся по комнате.

– Скажите, Мольер, – начал он с некоторой нерешительностью, – вы не представляли Лагранжа госпоже Кальвимон?

– Нет, ваше высочество, это не мое дело. Я полагаю, что завтра в «Сиде» он сам представится.

– Очень рад, что не ошибся в вашей тактичности. Но если эта госпожа забудет, чем она мне обязана, то пусть пеняет за последствия на одну себя. До свидания, Мольер, через час мы увидимся! Теперь я хочу заняться этими депешами. Ах, еще два слова! Прошу вас, чтобы никто не знал о медальоне и письме моей супруги!

– Я буду считать за величайшее счастье сохранять секрет вашего высочества!

Принц улыбнулся и ушел в свой кабинет.

– Трагикомедия начинается, – прошептал Мольер, – остается только раздать роли актерам. – С этими словами он вышел из комнаты и, узнав в передней, где можно найти аббата, отправился прямо к нему.

Даниель сидел над книгами в своем ученом логовище, куда он прятался от ледяных взоров принца. Увидев Мольера, он бросился к нему навстречу.

– Здравствуйте, Мольер! А я томлюсь тут от неизвестности. Д’Аво вернулся. Вы, верно, знаете, какие он привез известия?

– Принц остается губернатором Лангедока!

– Так я и думал! – прошептал Даниель.

– Кроме того, случилось еще нечто весьма знаменательное, возбудившее сильную борьбу в сердце принца, результатом которой могут быть большие перемены в этом доме.

– Что вы говорите, Мольер? О, не скрывайте от меня ничего! Не смотрите на меня как на бессердечного интригана, но как на орудие могущественной руки, которой я должен повиноваться.

– Все это я хорошо знаю и мог бы дать вам кое-какие советы, чтобы поднять ваш кредит у принца, но, согласитесь сами, это я был бы слишком простодушен, если бы откровенно доверил вам все, что знаю, не будучи уверен в вашей скромности.

Даниель слушал его в чрезвычайном волнении.

– Скажите бога ради, – умолял он, – что мне делать, чтобы заслужить ваше доверие?

– Во-первых, вы должны разъяснить мне как можно обстоятельнее, какая связь существует между вами и Мазарини, этой могущественной рукой, заставляющей вас действовать, и затем, какие земные блага – потому что едва ли какой-нибудь служитель церкви станет работать без этого условия – ожидаете вы от удачного исполнения возложенного на вас поручения, которое чуть было не расстроилось вследствие смерти Серасина.

– Я буду ясен, как огонь небесный, и краток, как прописная мораль. Мне поручено устроить согласие между принцем и его супругой и удалить Кальвимон; преуспею я в этом деле – первое вакантное место епископа будет служить мне наградой за труды.

– Ясно как день! Теперь я исполню свое обещание, но с маленькой оговоркой: вы должны принять на себя всю славу открытия того, что я сообщу вам, и оставить меня совершенно в стороне.

– Вот вам моя рука, Мольер! Пусть счастье навсегда изменит мне, если я забуду когда-нибудь свое слово!

– Ну слушайте же! Принцесса может исподволь готовиться к путешествию… в Пезенас.

– Это невозможно!

– Очень возможно! Принц получил письмо от принцессы и ее портрет. Он желает, чтобы это осталось тайной для всех.

– Ну!..

– Принцесса очень хороша, гораздо красивее Кальвимон, и я сказал это принцу.

– Неужели? И принц не рассердился?

– Его высочество перестал сердиться на правду с некоторого времени. Но все же нельзя отрицать, что мадам Кальвимон довольно соблазнительная женщина, как вообще все полные, белые блондинки с великолепным бюстом и темно-голубыми очами. Наш приятель Лагранж вполне разделяет это мнение.

– Лагранж?! Актер, живущий с вами. Это наводит меня на некоторые мысли…

– Ага! Я не преминул сообщить принцу, что Лагранж находит Флоранс восхитительной.

– И он не приказал вас вышвырнуть за дверь?..

– Ничуть не бывало! Он рассмеялся, и с тех пор… Лагранж живет в замке.

– О, какое драгоценное известие! Завтра же посылаю курьера к кардиналу с этим сообщением. О! Мазарини осыплет милостями того, кто будет содействовать счастью его племянницы. Надо поскорее представить его госпоже Кальвимон.

– Подождите завтрашнего представления. Я придумаю кое-что.

– Не правда ли, маленький Марсан очень глуп?

– Чрезвычайно!

– Но зато Лорен – хитрая штучка и имеет большое влияние на брата.

– Да, этот проныра составит себе блестящую карьеру со временем.

– Так шепните ему, что пора позаботиться о карьере.

Все дело в том, чтобы невинный ребенок проболтался в простоте души о том, что видел и слышал в будуаре голубоокой красавицы. Таким образом мы…

– Останемся в стороне, если мадам Кальвимон будет скомпрометирована, – перебил со смехом Даниель. – О, Мольер, вы незаменимый человек! Вам следовало бы быть дипломатом. Теперь мы отлично понимаем друг друга.

– Еще бы! Ведь профессии наши одинаковы.

– Это было бы дерзко, если бы не было так смешно, – засмеялся Даниель.

– Я всегда бываю дерзок и смешон в одно и то же время. Итак, завтра утром гонец скачет к кардиналу, вечером – представление, послезавтра – урок пажу, а затем все окончится, как в веселой комедии – свадьбами.

Наконец наступили давно ожидаемые празднества. В рыцарской зале замка Пезенас Конти в полной форме, сидя под бархатным балдахином, усеянным лилиями, окруженный д’Аво, офицерами и придворными, открыл заседание речью, поразившей всех одушевлением и изяществом языка. Его царственная величавость, соединенная с чрезвычайной приветливостью, расположила к нему все сердца. Когда он прочел письмо короля, который возвращал депутатам все прежние права, давал городам новые привилегии, обещал полное возмещение военных издержек, все собрание огласилось неумолкаемыми криками: «Да здравствует Людовик XIV». Затем следовал торжественный праздник, на котором против желания Конти, но по настоянию д’Аво, присутствовали знатнейшие лангедокские дамы. Госпожа Кальвимон явилась в качестве приятельницы вдовы Серасин, которую принц представил под именем Пти де Прэ – титул, данный ей Мазарини.

Представлением всеми любимой трагедии Корнеля и иллюминацией города должен был закончиться этот первый счастливый день. Труппа Бежар отличилась по обыкновению. Мадемуазель Дюпарк в роли Ксимены, Тарильер в роли дона Гормаца были восхитительны. Лагранж превзошел сам себя и привел всех в самое романтическое настроение.

– Сцена Ксимены с Кампеадором – самая нежная и страстная, какую только может представить себе воображение, – со сверкающими глазами шепнула Кальвимон принцу. – Я бы желала, чтобы Лагранж повторил ее еще раз у нас в доме.

– Почему же нет? Вам стоит только приказать! Но едва ли дела позволят мне разделить с вами это удовольствие.

На следующий же день, когда принц отправился в собрание земских чинов, госпожа Кальвимон пригласила к себе Лагранжа с тем, чтобы он повторил перед ней прелестную сцену с Ксименой. Первый любовник был мастер своего дела, он говорил с таким увлечением, глаза его то сверкали огнем, то заволакивались томной негой, вся его игра была проникнута такой страстью, что даже маленький Марсан сидел, разинув рот, а искра, брошенная в сердце мадам Кальвимон, способной воспламеняться так же, как соломенная крыша, разгорелась ярким пламенем. В это же самое время аббат Даниель читал пажу Лорену лекцию высшей лакейской дипломатии, к которой у молодого человека оказались блестящие способности.

– Да, мой сын, – говорил аббат, – молодой дворянин должен стремиться к тому, чтобы составить себе блестящее положение в свете, но он никогда не достигнет этой цели, если не будет пользоваться случаем, чтобы оказывать услуги своему покровителю.

– Я сам того же мнения, патер Даниель, – и если бы только вы сказали мне, как взяться за дело, то я убежден, что даже сам Мольер не превзошел бы меня в остроумии перед его высочеством.

– А, да ты, как я вижу, ревнуешь Мольера?

– Не только ревную, я ненавижу его. Ему стоит только показаться, чтобы принц развеселился, а когда он отсутствует, то третье слово его высочества непременно касается Мольера.

– Ого! Да ты не на шутку озлобился! Но, мое сокровище, советую тебе не слишком высказывать свое нерасположение. Да к тому же тебе вовсе не идет роль Мольера. Он служит принцу своими талантами, за что тот щедро платит. Твоя задача совсем другая. Тебе нужно угадывать его сокровеннейшие желания, которые он стесняется высказать, но исполнением которых ты заслужишь его вечную признательность. Вот чего должен добиваться умный и хитрый паж.

Лорен смотрел с изумлением на своего учителя.

– Желания, которые стесняются высказать… – повторил он, как бы вдумываясь в смысл этих слов, – вечная признательность… Однако Серасин, желавший сослужить подобную службу, получил такую страшную награду, от которой я с удовольствием откажусь.

– Как ты прост, мой друг! Серасин был слишком глуп для подобной службы, потому-то он и пострадал. Ты же совсем другой человек. В настоящую минуту тебе представляется случай обделать такое дело, которое при удаче сделает тебя любимцем не только принца, но даже и самого кардинала, при неблагоприятном же исходе – останется без всяких дурных последствий.

– О, скажите мне, отец Даниель, в чем дело, и вы увидите, как Лорен превратится в лисицу, следующую за голубем.

– Ты, конечно, знаешь, что принц женился на племяннице кардинала?

– Да! Нинон много смеялась над этой свадьбой!

– Принц оставил жену в Париже, потому что был к ней совершенно равнодушен.

– Ха-ха! Мадам Кальвимон для него милее!

– Ого! Как ты проницателен! Ты меня скоро поймешь. Теперь чувства принца очень изменились. Жена начинает ему нравиться, и он с радостью увидел бы ее около себя…

– Но, к несчастью, госпожа Кальвимон также приходится ему по вкусу.

– Но если бы госпожа Кальвимон сделала в настоящую минуту что-нибудь не по вкусу принца, то…

– То… О, я понимаю! Принц рассердился бы, прогнал ее и мог бы беспрепятственно пригласить сюда свою жену. Это нелегкая задача… Надо, чтобы госпоже Кальвимон понравился кто-нибудь другой больше принца.

– Ты просто гений! Этот «другой» уже нашелся. Лагранж, игравший вчера в «Сиде», уязвил сердечко мадам Кальвимон, и в настоящую минуту он у нее.

– Как, уже?!

– И будет бывать очень часто!

– О, я велю Марсану следить за ними и пересказывать мне все до мельчайших подробностей, а потом буду сообщать вам!

– Не только мне одному, но даже… и его высочеству!

– Боже сохрани! Он сделает со мной то же, что с Серасином…

– Совсем нет! Ведь он смотрит на тебя как на ребенка!

Ты не должен только показывать, что рассказываешь ему проделки Кальвимон с какой-нибудь целью. Напротив, он должен быть вполне уверен, что ты болтаешь, как дитя, без всякой задней мысли. Если этот план удастся, то, повторяю тебе, ты станешь любимцем не только принцессы, но и самого кардинала.

– О, теперь я все понял!.. Если вы позволите мне уйти, то я отправлюсь сейчас же к Марсану и выведаю у него все, что он видел и слышал.

– Будь осторожен!..

– С братом нечего церемониться, ведь вы знаете, как он малопроницателен.

– Ну ступай и устраивай свое счастье, только не забывай пословицу: тише едешь, дальше будешь!

Вечером в тот же день лангедокские дворяне во второй раз собрались в замке. Давали комедию Мольера «Сумасброд».

Его триумф был полный. Роль Целии играла очаровательная блондинка Дебрие, горделивая Дюпарк восхищала всех в роли Ипполиты. Но лучше всех был Маскариль – Мольер, который превзошел всех своим неподражаемым комизмом.

На него были обращены все взоры и внимание публики.

Когда занавес упал, принц поспешил на сцену и при всех выразил свой восторг Мольеру и благодарность за доставленное наслаждение.

Далеко за полночь расстался принц со своими веселыми гостями. Он был сильно утомлен, но все-таки в отличном расположении духа. Фрипон, камердинер, и Лорен помогали ему раздеваться.

– Ну что, Лорен, – обратился принц к пажу, – как понравилась тебе сегодняшняя комедия?

– О, я в совершенном восторге, ваше высочество. Маскариль чуть не уморил меня со смеху. Вообще я люблю посмеяться, вот Марсан – совсем другой, – ему больше нравится трагедия. Он еще и сегодня плачет о Сиде, которого закололи вчера на сцене. Марсан говорит, что Лагранж еще лучше играл сегодня у госпожи Кальвимон, так что бедный мальчик целый день бредит сценой, где Сид объясняется в любви.

Конти стал серьезен.

– Ступай, Фрипон, Лорен поможет мне лечь спать.

Не забудь только разбудить меня пораньше.

Камердинер вышел.

– Так ты говоришь, что Лагранж повторил сцену из «Сида» перед мадам? В котором часу он был здесь?

– Как только ваше высочество отправились в Безьер, Марсану приказали позвать Лагранжа.

– Брат не говорил тебе, почему эта сцена понравилась ему сегодня больше, нежели вчера?

– Нет, говорил. Ему показалось, что сегодня она была натуральнее. Лагранж стоял на коленях перед мадам и декламировал стихи, а мадам отвечала ему по книге. Но потом Марсана выслали из комнаты, потому что он мешал.

– Ну, еще бы!.. Знаешь, Лорен, расспроси хорошенько брата, как играл Лагранж у мадам и расскажи мне. Я слушаю с удовольствием твою болтовню, но другим нечего рассказывать эти глупости, потому что, заметь себе раз и навсегда, Лорен, что делается в будуаре дамы, должно оставаться в тайне.

– О, я с радостью буду рассказывать вашему высочеству, если только это доставляет вам удовольствие.

– Ты добрый и скромный мальчик. Ну, ступай теперь.

Конти вынул из шкафа небольшой пакет и отправился с ним в спальню. Лорен вышел из кабинета.

– Сегодня уже она позвала его, – задумчиво прошептал принц, – он стоял перед ней на коленях… Марсана выслали из комнаты…

Принц развернул письмо своей жены, в котором лежал ее портрет, долго вглядывался в ее черты и потом положил все вместе под подушку. Ему невольно пришли на память сцены из «Сумасброда», и он прошептал:

– Довольно мне ветреничать, неверность Кальвимон будет служить мне первым шагом к благоразумию!

Но как же это случилось, что госпожа Кальвимон была так неосторожна и решилась на свидание с Лагранжем, которое могло сильно скомпрометировать ее?

Дело в том, что она слишком надеялась на свое влияние и была убеждена, что любовь принца к ней никогда не остынет. Когда Конти женился на Марианне Мартиноци, Кальвимон была в страшной тревоге, в особенности же в день его возвращения в Пезенас. Но смерть Серасина дала ей полную уверенность, что принцесса никогда не станет для нее опасной соперницей, потому что чем больнее подействовал на принца этот несчастный случай, тем ненавистнее сделались ему кардинал и его племянница, невольные виновники всего происшедшего. Как большая часть суетных и самолюбивых женщин, Кальвимон тотчас же угадывала нежное чувство, возникшее в сердце мужчины, но никогда не замечала охлаждения. Она видела в своем высоком любовнике все того же человека, который мужественно стоял во главе Фронды против Мазарини, и приписывала перемену в его политических убеждениях силе обстоятельств и честолюбивой жажде власти. Недоступная сильным ощущениям, она, разумеется, не могла предположить, чтобы борьба, огорчение могли изменить сердце человека, дать другое направление его вкусам и желаниям. Инстинктивно она чувствовала некоторую неприязнь к Мольеру, но была очень далека от мысли, чтобы какой-нибудь бродячий комедиант мог возыметь влияние на принца и быть причиной ее падения. Лагранж сильно заинтересовал ее с первого раза, во время же представления «Сида» он окончательно очаровал ее. В первое же свидание она убедилась, что Лагранж безумно влюблен в нее. Это открытие сильно польстило ее самолюбию. Уверенная в своем самообладании, она смело пошла навстречу опасной игре в любовь. Но расчет ее был неверен. Противник оказался гораздо сильнее, чем она сама. Он знал все тайны соблазна и обольщения и, не чувствуя сам ни малейшего увлечения, видел в госпоже Кальвимон только выгодную для себя добычу и осторожно, холодно опутывал ее любовными сетями, так что, думая разыгрывать роль кошки, госпожа Кальвимон оказалась мышкой, попавшейся в когти самой бессердечной и неумолимой кошке. Все способствовало гибели бедной Кальвимон. Принц, аббат и Мольер почти никогда не были дома, Марсан был страшно глуп, и стоило сделать только несколько шагов по коридору, чтобы заняться изучением бессмертного Корнеля.