Граф Феникс

ГЛАВА VIII

Визитер

Церемониймейстер с тростью вышел из ложи в соседний зал, называемый «chambre des pas-perdus»[3]. Страж врат затворил за ним дверь и стал возле нее с мечом в руках.

Церемониймейстер нашел в «chambre des pas-perdus» человека, одетого пышно и странно. Шляпа его была украшена перьями. Вишневая бархатная мантия расшита фиолетовыми иероглифами. Под ней на груди покоилась великолепная цепь, по-видимому, золотая, с таинственным зеркалом посередине и звеньями египетских жуков-скарабеев из блестящих камней. На переднике гостя было изображение сфинкса. Мистические перстни украшали пальцы поверх перчаток. Широкое, пышное жабо теснило его жирную, короткую шею. На бедре висел меч с крестообразной рукоятью. Визитер был не один. В кресле сидела дама, укутанная с головы до ног покрывалом, но из-под прозрачной ткани можно было видеть ее прелестное лицо, грудь, шею и весь стан. На головке красавицы надет был венок из роз. Античный хитон открывал руки и шею и струящимися складками столь же скрывал, сколь и выдавал совершенство ее фигуры.

Приняв от гостя знаки и тайное слово, церемониймейстер с недоумением и в то же время с естественным восхищением вопросительно посмотрел на даму.

– Я, граф Калиостро, посланник Великого Кофта, гроссмейстера египетского масонства Иераконполя, пирамиды Хеопса, Мемфиса и всего Востока! – с грубым южным французским произношением сказал визитер. – Особа, прибывшая со мною, – моя жена, урожденная графиня Серафима ди Санта-Кроче. По статутам египетского масонства братья и сестры одинаково возводятся во все степени и допускаются к работам в ложах, ибо истинное масонство еще в раю открылось прародителям Адаму и Еве у древа познания, от коего и отведала Ева. Впрочем, этих свидетельств будет достаточно.

– Граф Калиостро?! – переспросил изумленный церемониймейстер. – Возможно ли?! Вы – знаменитый граф Калиостро?!

– Я тот, кто я есть, – с улыбкой отвечал Калиостро. – Молва любопытной, но бессмысленной толпы создает знаменитость. Мудрый этим пренебрегает.

– Но вы в Петербурге уже третий месяц!

– Я проживал здесь инкогнито, под именем врача Гвальдо, занимаясь исцелением страдальцев. Но поспешите возвестить капитулу о нашем прибытии, брат-церемониймейстер!

– Я не замедлю. Но должен предупредить, что по статутам капитула женщины в ложу не допускаются!

– Передайте вашему наместному мастеру эту записку. Будет достаточно.

Говоря так, Калиостро приложил к документам еще маленькое письмецо, сложенное треугольником.

Церемониймейстер поклонился и постучал трижды в двери ложи, два раза подряд и третий, повременив, слабее.

Стоявший за дверями великий страж отвечал ему тоже тремя ударами.

Церемониймейстер вновь постучал три раза.

После совершившегося в зале специального обряда он предстал перед мастером.

– Брат, кого нашли вы в Зале утерянных шагов? – последовал вопрос.

– Посланника Великого Кофта, гроссмейстера египетского масонства Гиераконполя, пирамиды Хеопса, Мемфиса и всего Востока, брата Калиостро, и супругу его, сестру Серафиму, урожденную графиню ди Санта-Кроче, того же священного ордена Великую матерь, в подтверждение чего вручены мне его патенты, сертификаты, грамоты и некое послание.

Говоря это, церемониймейстер положил бумаги на алтарь перед креслом великого мастера.

– Калиостро! – пронесся изумленный шепот. Елагин поспешно взял документы и треугольную записку. Внимательно ознакомившись с ними, он обратился к присутствующим:

– Почтенные братья, могу удостоверить правильность представленных документов и прошу вашего согласия на допущение в ложу вышеозначенных лиц.

Между братьями шепотом начались переговоры и споры. Всех смущало, что граф Калиостро пожаловал не один, а с супругой, между тем как в ложу капитула женщины до сих пор не допускались. Однако обошедшее всех треугольное письмецо, переданное братьям капитула наместным мастером, рассеяло их сомнения. К этому прибавилось и естественное любопытство увидеть необыкновенную красавицу. Церемониймейстер шепнул каждому о наружности графини Серафимы.

Придя к единодушному решению, члены капитула выразили свое согласие, одновременно ударив один раз молотком. Ржевский вновь поспешно снял нагар со свечей.

Для сопровождения в ложу почетных гостей великий мастер назначил двух ассистентов. Выбор его остановился на Мещерском и Голицыне. Вместе с братом-церемониймейстером они вышли из ложи. Опять начались перестукивания. Наконец через приоткрытую дверь страж спросил: «Кто там?»

– Это брат Калиостро и сестра Серафима, которые желают ознакомиться с нашей работой! – послышался ответ.

Дверь закрыли. Немного посидели в молчании.

Великий мастер поднял молоток и ударил – страж распахнул двери. Великий мастер ударил еще один раз. Братья капитула поднялись, обнажили шпаги и скрестили их, образуя так называемый «стальной свод».

Появилась процессия. Впереди шел церемониймейстер, сзади – ассистенты со скрещенными в форме косого креста шпагами. Войдя, церемониймейстер стал в стороне, опираясь на далеко отставленную трость. Ассистенты расположились вдоль ковра, держа шпаги вертикально.

Великий наместный мастер сошел с помоста и стал в восточной части ковра.

Гости вступили под скрещенные шпаги на ковер, последовательно становясь на определенные его фигуры шагом посвященных. Калиостро шествовал, отчетливо отбивая шаг, почти прыгая. Казалось, он пребывал в состоянии экстаза или сомнамбулизма. Отливавшее синевой лицо его было неподвижно, обращенное вверх, а глаза блуждали и закатывались, открывая сверкающие белки. Но взоры всех невольно устремлялись на его безмолвную спутницу, пленительную каменщицу. Ее туника из очень тонкой ткани то отливала чудной белизной, то принимала шафранный оттенок, то рдела ярким пурпуром розы. Она приподняла края одежды обнаженными до плеч прелестными руками, охваченными золотыми запястьями в виде змеи, и открыла до щиколоток ножки в парфянских хитроузорных прорезных сапожках, осыпанных цветными камешками. Выше щиколоток на ногах тоже были змеевидные браслеты, но черненого серебра. Она открыла ноги, чтобы братья капитула видели ее мастерской шаг.

При движении складки переливающейся туники то скрывали, то пленительно выдавали совершенные формы тела Серафимы. Розы рдели над ее склоненной головкой, и черные кудри рассыпались по плечам. Всю ее белоснежной дымкой окутывало широкое тончайшее покрывало. Другое, черное, сверкало темным таинственным блеском. Обвитое вокруг бедра и пропущенное под правой рукой, оно было закинуто на левое плечо, скрывая под собой левую, совершенно обнаженную грудь. За плечом покрывало спускалось широкими складками и развевалось, как черное крыло. Золотые звезды и серебряная луна были вышиты по черному фону покрывала. Таинственную прелесть одеяния жрицы сопровождало весеннее благоухание, исходившее от роз ее венка, розовых, просвечивающихся сквозь тунику ног.

Когда Калиостро и жрица прошли символический путь под стальным сводом и приблизились к великому наместному мастеру, члены капитула с шумом вложили шпаги в ножны и стали ритмично рукоплескать. Елагин принял знаки и слово от Калиостро и заключил его в братские объятия. Затем обратился к пленительной камешцице, расцветая в улыбке восхищения. Не без зависти братья созерцали, как он пожимал ей ручку, как, приблизив уста к уху мастера, она шептала ему тайное и священное слово высшей мистической степени.

Это длинное слово нужно было произносить по слогам, так, мастер шепнул первый слог, а жрица – второй, мастер – третий и т. д., и довольно долго лицо и ухо Елагина находились в ароматном и теплом соседстве с устами прекрасной гостьи. Затем жрица быстро коснулась устами увядших губ старика и ускользнула от его объятий. Елагин с глубоким реверансом поднес ей свой молоток. Поблагодарив наклоном головы, она по обычаю отказалась. С гораздо меньшей любезностью он предложи, молоток и мужу красавицы. Калиостро, конечно, не принял этого знаки власти.

Они поднялись на помост. Секретарь наместного мастера молодой князь Кориат, не спускавший восхищенного взора с таинственно-прекрасной Великой матери и жрицы египетского масонства, поспешил поставить по правую и левую руку Соломонова трона два кресла для визитера и визитерши.

Ржевский бросился снимать со свечей нагар, хотя они горели теперь настолько ярко, насколько это вообще было возможно.

ГЛАВА IX

Удостоверение личности

Заняв Соломонов трон, Елагин обратился к Калиостро:

– Согласно статутам священного капитула Великого Востока восьмой провинции, соблаговолите, достопочтеннейший брат, объяснить всем членам ложи причины вашего прибытия и вступления в наше святилище!

– Охотно, высокопочитаемый мастер! – отвечал Калиостро.

Он отбросил за кресло край своей длинной мантии, оправил цепь с круглым зеркалом на груди, причем посмотрел в зеркало, затем простер руку, горевшую перстнями, и изобразил знак высшей магической власти, который заставил всех преклонить головы.

– Почтеннейшие братья! – заговорил Калиостро. – Уже одно благоговение к сему святилищу всякого принудило бы или хранить в нем молчание, или изрекать истину! Но если сказанное мною окажется для вас трудно постижимым и невероятным, то причиной тому слабость зрения, не выносящая яркого света, заблудшее состояние даже стоящих у врат мудрости, бессилие слова человеческого поведать необъяснимое. Вот почему вынуждены мы прибегать к символам и иероглифам. Однако я не среди непосвященных! Вы знаете, сколь величественно наше искусство и сколь далеко простирается. Вы знаете, что масон, обладающий таинством великого дела, имеет дар излечивать все болезни тела и жить несколько сот лет по примеру древних! Обладает он и способностью производить богатства, превосходящие сокровища всего мира, имеет возможность беседовать с ангелами, в силе остановить солнце с Иисусом Навином и с Илиею отверзать и затворять небо! Знаете вы также, что истинное масонство открылось еще в раю, но неумеренное праотца нашего вожделение, выпустив страшное из твердых запоров зло, дало ему волю неистовствовать в телесном веществе! Тогда первобытное таинство сокрылось. Однако в избранных душах оно сохранилось и, переходя от мудреца к мудрецу на год, и месяц, и день, и час, не нарушено! И ныне я истину пред вами свидетельствую, что уже близко у порога откровение святыни и преображение мира! С тем я и прибыл на север, что именно здесь благоволит воссиять свет над главою Великой Жены в ясном блеске! Именно здесь откроется мать созвездий, родоначальница времени, праматерь мира! Итак, выходите, выходите за врата, посвященные, со светильниками в руках, выходите, чтобы светом земного огня почтить высшую госпожу небесных созвездий!

Граф Калиостро на минуту умолк. И все хранили молчание, одурманенные потоком темных слов визитера. – Не будете ли столь добры, граф, – с приятной улыбкой сказал Елагин, – не будете ли добры от иероглифического языка перейти к общедоступному и, согласно статуту капитула, объяснить точно, откуда и с какой целью прибыли к нам, и какую, собственно, роль в нашем святилище хотите на себя взять.

Насколько восхищала главного директора зрелищ красота женщины, настолько неприятное впечатление производил на него сам посланник Великого Кофта. По манерам, приемам, словам и костюму Калиостро казался Елагину самым вульгарным шарлатаном. Своим последним словам Елагин придал явно иронический тон и окинул визитера с ног до головы пренебрежительным взглядом.

Но Калиостро даже не смотрел на наместного мастера. Взор его блуждал в высотах.

– Какова цель нашего прибытия? – повторил он вопрос Елагина. – Сие слово от стрельбы взято и к работам каменщиков неприлично в употреблении. Какую роль хотим мы взять на себя?

Тут вдруг синеватые губы Калиостро расплылись в улыбке, и глаза, выглянув из-под круглых бровей, словно мыши, шмыгнули по сторонам и опять вознеслись кверху.

– Какую роль? В нас нет ничего театрального, – с явной насмешкой выговорил Калиостро на своем грубом южно-французском наречии.

Члены капитула зашевелились, скрывая улыбку. Елагин почему-то чрезвычайно рассердился и заговорил уже брезгливо, свысока, всем видом показывая, что хотя в ложе и почитались за ничто титулы, все были равны и братья, однако он – статс-секретарь государыни, сенатор и кавалер, а прибывший визитер не кто иной, как темный проходимец и авантюрист, и, вступив в собрание столь избранных особ и первых, можно сказать, вельмож империи, напрасно забывается.

– Государь мой, в статутах этой почтенной ложи определенно сказано, что визитер должен точно объяснить причину своего прибытия и вступления в собрание капитула, несмотря на то, что представленные им патенты право на сие безусловно подтверждают. Ежели же он нужных объяснений не представит, то, во-первых, к рассмотрению работ в капитуле не будет допущен, во-вторых, великий наместный мастер налагает на него значительный денежный штраф, используемый на благотворительные цели.

– Мне кажется, что патенты, а главное, рекомендательные письма высоких в ордене особ избавляют господина Калиостро от применения к нему статута, направленного против любопытствующих особ, в Европе принятых легкомысленно, как часто там бывает? – заметил Гагарин. – Имя господина Калиостро знаменито…

– Вот именно, князь, – живо перебил, переходя на русский язык, Елагин. – Именно так! Ныне в Европе даже к наивысшим степеням без разбора невежды допускаются. Да вот, недалеко ходить за примером: два повара-француза, бывшие у меня в услужении и, кроме ложных счетов, не умеющие ничего писать, показали мне подлинные грамоты их лож, где они не только разными шотландскими рыцарями, но один из них рыцарем Розе-Круа и Востока сделан. Они, кроме имен, ложных слов и лент, ничего не знают. Отойдя от меня, они продолжают в вольном каменщичестве упражняться. Здесь есть также две ложи в домах у министров, с моего дозволения: одна французская ложа «Скромности», другая итальянская – «Комуса». В них упражняющиеся мастера оба французы и повара. Один из них, господин Бабю, на поварнях Бецкого упражняется в своем искусстве и делает весьма добропорядочно торты, желе, муссы и всякие кремы. Да! А между тем эти кухари – каменщики, и даже не долее как в пятницу должно быть у них собрание обеих лож для принятия нескольких поваренков разных наций в компаньоны и мастера. Если бы я запретил им работать, они бы не преминули открыть ложи по дозволению, данному в патентах от «Великого Востока» Франции и гроссмейстера Дюка де Шартра. Из этого примера заключите, как мы должны быть осторожны. Кто такой сей пришелец, и действительно ли он граф и знаменитый Калиостро, или пройдоха?

– Осторожнее, ваше превосходительство, он, может быть, по-русски понимает! – заметил граф Строганов.

– Ну, где ему понимать! Посмотрите на физиономию! В самом деле, лицо Калиостро приняло совершенно лунатическое выражение, глаза блуждали под потолком, и казалось, что он не только ничего не понимает, но едва ли помнит, что он на земле и в телесных границах находится.

– Он ничего не понимает, – подтвердил Гагарин. – Но все же письма, им представленные…

– Ах, князь! – с досадой перебил Елагин. – Ужели вам приведенного примера недостаточно? Но едва ли и сам сей граф Калиостро не из поваров будет! У него сейчас такая мина, словно он на горячей плите в кастрюле мешает, а пар ему клубом в морду бьет, так он ее задрал. Письма! Патенты! Все это отмычки, может быть, воровские, чтобы проникнуть в наши чертежи. Нам весьма осторожными быть надо уже потому, что русские люди безмерно доверчивы к иностранцам, и всякий, кто по-французски болтает, у нас за великую персону принимается. А язык этого графа весьма груб, и прононс его более кухарю приличен, нежели подлинному графу. Иное дело его супруга. Прелестная сия особа может быть приобретением для нашего театра. Потому заявление господина Калиостро, что у него нет ничего театрального, – напрасно! Мне Габриэлли на репетиции о сей красавице рассказывала, что она через карлицу свою познакомилась с ней. Красавица отлично поет!

– Вполне разделяя мнение вашего превосходительства о необходимости соблюдения величайшей осторожности, – сказал Строганов, – все же нахожу, что если сей визитер подлинный Калиостро, то он может это подтвердить великими силами, коими тот знаменитый муж заслужил изумление всех народов. Во многих ложах за границей статуи ему воздвигнуты с надписью «Божественному Калиостро». Итак, пусть он обнаружит пред нами те силы и великое искусство, о которых сейчас говорил, хотя бы в чем-либо. Это будет лучшее удостоверение его личности.

– Прекрасно сказано, достопочтеннейший брат! – подхватил Мещерский. – Испытаем этого пришельца и на деле увидим, чего он стоит.

– Пусть он себя покажет, пусть покажет! – подтвердил и Куракин.

Единогласие решения все члены капитула подтвердили дружным ударом молотков.

С приятнейшей и любезнейшей улыбкой Елагин на отличном французском языке объяснил Калиостро, чего от него требует капитул.

Калиостро выслушал и спокойно кивнул.

Ржевский поспешил заменить запасными шандалами со свечами старые, уже выгоревшие почти до бумаги.

ГЛАВА Х

Искусство Калиостро

Некоторое время все сидели в торжественном молчании ожидания. Любопытство членов капитула было напряжено до высшей степени. Калиостро казался погруженным в глубокие размышления. Представлялось, что он молился, так как губы его беззвучно трепетали. Вдруг поднялся с кресла. Правой рукой обнажил блестящий меч. В левой откуда-то появилась небольшая курильница с ручкой. Он подул в отверстие на конце ручки, изображавшей змея с раздутой шеей, и из отверстия вырвалось облачко слащаво-ароматического дыма.

С курильницей и мечом Калиостро быстро обошел всю ложу. Клубы дыма, струясь за ним, составили знак Меркурия – большой круг с рогами и крестом.

Став затем лицом к востоку и ко всем членам капитула, Калиостро поставил на пол курильницу, из которой прямой струей подымался густой дым, и стал громко читать непонятные заклинания. При этом он наступал, как бы фехтуя с невидимым противником, грозно топал и махал мечом… Затем вложил меч в ножны и встал неподвижно, беззвучно шевеля губами и обводя собрание странными, какими-то оловянными зрачками чрезвычайно расширившихся глаз. Все смотрели на магика. Вдруг он указал на зеркало, висевшее на его груди, как бы приглашая соединить взоры на нем. Потом провел по зеркалу рукой, и оно стало черным и блестящим, как агат. Провел по зеркалу второй раз, и в центре его появился огромный, изумительной огранки, чистоты и блеска алмаз. Пока все любовались его игрой, Калиостро покачивался, простирая руки, и монотонно завывал на восточный странный мотив какие-то стихи на неведомом языке. Вдруг взмахнул руками, и все ясно увидели, что пламя девяти свечей, горевших на полу, поднялось до половины комнаты и извивалось девятью пламенными языками… Он опустил руки – и языки опустились к светильникам. Калиостро вновь поднял руки, и огонь опять поднялся… И так до трех раз.

Это простое, но чудесное явление наполнило ужасом членов капитула. Но все сидели неподвижно, скованные странным оцепенением, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой… Только сердца их учащенно бились, порою пол начинал уплывать из-под их кресел, и тихо позванивало в ушах.

Неожиданно в руках гостя появилась изящная серебряная флейта. Он поднес ее к губам и извлек гармоничный, стонущий звук, потом отстранился от нее. Флейта сама по себе продолжала издавать до боли сладостный звук. Калиостро повел флейтой, и таинственные голоса невиданных инструментов, как будто играя на стеклышках или серебряных колокольчиках, присоединились к основному, стенающему на одной ноте звуку. Мелодия ускорялась, ускорялась… И вдруг сидевшая до сих пор неподвижно Серафима поднялась, воздушно сошла вниз и пошла вокруг ковра и между свечами, фигура за фигурой, в стройной пляске. Ее цветные прозрачно-туманные одежды струились и клубились, то скрывая ее руки и ноги, то выдавая все округлости и линии тела. Она склоняла головку, увенчанную розами, то на одно, то на другое плечо. Ресницы ее были опущены, алые уста трепетали непередаваемой улыбкой, белое покрывало летало вокруг, кудри бились по плечам, тускло-блестящее черное покрывало, сверкая вытканными звездами, как змея, обвивало бедра и тонкий стан. Неизъяснимо сладостной была ее пляска, соединяя смелое сладострастие с целомудрием совершенной красоты. Сердца зрителей ныли и трепетали от сладкой боли. Гармония лилась. Струились клубы курений. Жрица танцевала между свечами вокруг стоявшего на символическом ковре укрытого черным покровом саркофага.

Вдруг она остановилась в ногах гроба и, подняв конец черного покрывала, перекинутого за левое плечо, обнажила красивую грудь, белую, как мрамор, с розовым возвышением соска, а черным покрывалом закутала себе голову. В то же время стоявший за ее спиной Калиостро извлек меч, отвел голову красавицы и вдруг вонзил ей с левой стороны шеи меч по самую рукоятку. Вопль ужаса вырвался из уст присутствовавших. Но они не могли пошевелиться, не могли разорвать сковавшие их чары и только смотрели, как Калиостро поддержал склонившееся тело несчастной, как вынул меч, и кровь густой струей хлынула из широко отверзтой раны, как он ловко подставил под кровавую струю узкогорлую золотую урну, так что ни капли не пролилось на одежду красавицы и на пол. Кровь перестала литься. Калиостро поставил урну на пол, подхватил бездыханное тело убитой за талию, подволок к гробу, ногой сбросил с него покров и крышку, высоко поднял в воздух тело и, безжалостно швырнув его в гроб, прикрыл крышкой и покровом. Потом, бормоча заклинания, взял урну, обошел свечи и залил пламя каждой кровью. Голубой свет распространился вместе с клубами курений в храмине, и она вся преобразилась. Пол стал мраморным. Потолок образовал черный купол, усеянный золотыми звездами. Его поддерживали колонны из лазури и малахита. Свечи и подсвечники превратились в высокие штамбы, на которых расцвели огромные огненно-красные лилии. Внешний вид самого Калиостро преобразился. Он стал высокого роста. Рогатая тиара с крылатым змеем-аспидом венчала его голову. Одежды его, из златотканой парчи, напоминали епископский сакос. Он стал в ногах гроба и громко читал заклинания, потрясая руками и преклоняя тиару. Та же музыка лилась в храмине. Но основная, стенящая нота ее достигла нестерпимого напряжения, а аккомпанемент, казалось, вызванивали соборные колокола. Вдруг прозрачная тень поднялась над гробом. Некромант завывал заклинания. Звон и мелодия продолжались. Тень реяла и мало-помалу приобретала все более определенные очертания. Бледное, телесно-туманное очертание нагой дивно-прекрасной женщины явилось, плыло и оставалось неподвижным в клубах курений над гробом. Бледная головка в венке из роз склонилась на правое плечо, над левой грудью чуть алела рана. Мертвая улыбка бесконечного блаженства и бесконечной скорби трепетала на губах.