Клятва воина

– Я попрошу об этом как о благодеянии, – пообещал Сезарр. – Ты рассчитываешь прикончить его как можно скорее?

– А как твоя нога? Тебе нужно быстро двигаться против булавы. – Гривал вытер пот со лба. – Клинок может скользнуть по кольчуге, но булава оставит синяк, куда бы ни попала. Тебе придется нелегко, если он нанесет слишком много ударов.

– Постараюсь ранить его как можно скорее, – угрюмо произнес я. – Пусть истекает кровью от усилий и жары и ослабеет. Если повезет, это приостановит и его магию.

Сезарр и Гривал дружно кивнули. Мысль о колдовстве, оскверняющем поединок, омрачила их лица.

– Старайся не пролить его кровь за пределами круга, – предупредил Гривал. – Ты здесь для того, чтобы защищать владение, а не просто отстаивать истину.

Я не понял, что он имеет в виду, и снова посмотрел на небо. Казалось, солнце не сдвинулось ни на волосок.

– Кто-нибудь из вас сражался так, в испытании истины?

Сезарр помотал головой.

– Оно случается очень редко. Я понимаю, почему Ляо не ожидала такого исхода.

Я поморщился от скрытого упрека, только теперь осознав, что они с Гар должны были слышать всю мою ругань прошлой ночью. К счастью, они продолжали относиться ко мне точно так же, как всегда, да и в любом случае я был слишком озабочен предстоящим боем, чтобы чувствовать особую неловкость.

– Я видел такое испытание во владении Лиз Изата. – Гривал, убиравший набор для чистки меча в хлопковый мешочек, поднял голову. – Оно должно было доказать обвинение в убийстве, но это произошло три года назад.

– Как вы думаете, почему Шек Кул выбрал это испытание?

– Оно известит все владения о том, что магия не будет терпима ни в каком виде, – объяснил Сезарр с явным удовлетворением.

– Если эти колдуны замыслили проникнуть в наши земли, то вряд ли Каеска – единственная дурочка, которую они обольстили, – добавил Гривал. – Ее судьба даст другим повод задуматься.

Мне понравилась уверенность в его тоне, его убежденность, что гибель Каески – дело решенное. Но прав ли он, что есть другие эльетиммы, пытающиеся подкупить тех, кто имеет влияние среди алдабрешцев, и если да, то что они задумали? Я запрятал этот вопрос подальше, ко всем остальным. Возьмусь за них после того, как отвечу на нынешний вызов.

– Ты когда-нибудь сражался так на материке, один на один? У тебя есть опыт?

Нерешительный вопрос Сезарра удивил меня, учитывая их вечное стремление напоминать мне, что я теперь островитянин, а вся прошлая жизнь исчезла так же безвозвратно, как утренние туманы с гор.

Я прислонился к стене бани и закрыл глаза, пытаясь вызвать воспоминание о свежих морозах тормейлской зимы среди тяжелой и влажной жары Архипелага.

– Иногда мы сражаемся один на один, чтобы проверить свое мастерство, когда все Великие лорды собираются для заключения договоров друг с другом.

Вряд ли Гривал с Сезарром это поймут. С тем же успехом можно рассказывать им о Собрании Принцев на Зимнее Солнцестояние.

– Каждый лорд выставляет своих людей, а поединок определяет самого лучшего.

Айтен победил в прошлом состязании, на котором мы оба присутствовали, и унес тяжелый кошель, быстро полегчавший после наших празднований. Эсквайр Камарл, племянник мессира, спросил меня с глазу на глаз, не хочу ли я побороться на этот раз, и мгновенно понял, когда я сказал, что у меня не хватит духу.

Я резко открыл глаза. Сейчас не время предаваться воспоминаниям о доме, хотя я наказал себе следить, чтобы этот мерзавец не ударил меня по голове. В официальных состязаниях, к коим я привык, такие удары запрещались, и я не хотел быть застигнут врасплох, усыпленный чаянием, что те же правила действуют и здесь.

– Ты уже убивал раньше? – Гривал не выказал ни тени сомнения на сей счет.

– Да, когда должен был. – Мой бесстрастный ответ вызвал удовлетворение на лицах обоих.

Затрубил сигнальный рог, и мы разом вздрогнули. Я встал и начал разминаться, чтобы встретить этот вызов хорошо подготовленным. На тренировочную площадку гуськом потянулись люди; те, что прибыли раньше, занимали лучшие места под раскидистыми деревьями. Несколько жадных юнцов решили покинуть тенистый уголок в надежде на лучший обзор и забрались на крышу бани, делясь карманами орехов и мехами с водой. Я огляделся: большинство свободных островитян собрались здесь – еще одно событие, когда главные ворота открыты и в них толпится народ, тогда как у меня нет ни единого шанса выскользнуть незамеченным. Я выбросил из головы несвоевременные мысли, ибо Сезарр и Гривал начали надевать на меня доспехи, и полностью сосредоточился на предстоящей схватке.

Поднимавшийся со всех сторон шум известил о прибытии Шек Кула и его жен. Три кресла были установлены под широким балдахином на дальней стороне тренировочной площадки, и Гар с Ляо хладнокровно заняли свои места, подтыкая шелковые юбки вокруг лодыжек. Каждая была в скромном, повседневном платье, почти без косметики и драгоценностей. Ляо слегка взмахнула рукой, и я кивнул ей, отметив спокойствие на ее лице и в осанке. Несмотря на всю ее распутную страсть прошлой ночью, сегодня утром она обращалась со мной точно так же, как всегда, и, должен признаться, я был этому только рад.

Шек Кул, одетый столь же скромно, как женщины, встал в центре угольного круга, раб у его локтя держал резную выдолбленную тыкву. Взяв тыкву, воевода выпустил из нее ящерицу. Все взоры устремились на чешуйчатое создание, заметавшееся туда-сюда, прежде чем окончательно броситься под пышно цветущий куст. Одобрительный шепот пробежал по толпе, и Гривал с Сезарром закивали, улыбаясь мне. Что бы эта чушь ни означала, кажется, она работала на меня.

Толпа потеряла интерес к кусту и расступилась, чтобы впустить Каеску и Ледяного островитянина. Каеска была в таком же платье, как Ляо и Гар, но ее лицо скрывала длинная и довольно плотная вуаль, закрепленная богато украшенными шпильками. Я посмотрел на другую сторону площадки – Ляо и Гар обменялись вопросительными взглядами и непонимающе пожали плечами.

– Почему она закрыла лицо? – спросил я Гривала, туго шнуровавшего мою кольчугу. – Так принято? – Я затянул пояс еще на одну дырочку, затем снова ослабил его, так как он слишком стеснял дыхание.

Гривал казался озадаченным.

– Нет, насколько я знаю, обряд этого не требует. Может, она боится, что лицо как-то может выдать ее?

Сезарр сдержал слово: он пересек круг и заговорил с Шек Кулом. Воевода с серьезным видом кивнул, его взгляд последовал за рукой Сезарра, направленной на эльетимма. Повелительным взмахом подозвал жреца и, резко жестикулируя, что-то приказывал ему. Эльетимм наклонил голову в знак покорности – слишком охотно он соглашался для моего душевного спокойствия, если учесть, что колдовство должно быть частью его стратегии. Медленно направляясь к своему месту внутри черного круга, я сжал пальцы в облегающих перчатках, гадая, с чего этот ублюдок собирается начать.

Мне ничего не поведало его лицо, едва видимое под шлемом, который доходил до шеи и загибался, заслоняя щеки. Я изучил его доспехи: металлические пластины защищали плечи и живот поверх вареной кожаной основы. От подкладки, которую я мог видеть под ней, он будет потеть как ломовая лошадь, однако и мне не избежать этой неприятности, а потому создастся равновесие рун. Моя борода уже намокла от пота, но я игнорировал это противное ощущение. Не время сейчас отвлекаться на мелочи. Гибкий кожаный панцирь покрывал бедра жреца над стальными поножами. Как всегда, его колени оставались самым уязвимым местом. В общем, мои кольчуга и шлем давали мне больше защиты, да еще усеянные заклепками кожаные гамаши, которые Гривал извлек неизвестно откуда, но я нес намного больше тяжести, и в эту жару да при той потере воды, что будет выходить из нас вместе с потом, это непременно скажется, если бой продлится слишком долго. Больше, чем когда-либо, я вознамерился закончить все как можно быстрее, решительно напялил шлем на голову и опустил носовую стрелку, заперев ее в нужном положении.

Когда мы оба заняли свои места, Шек Кул сел между Гар и Ляо, а Каеска, наклонив голову, пристроилась сбоку на низком табурете. Воевода хлопнул в ладоши – этот резкий хлопок эхом отразился от окружающих зданий. Я глубоко вдохнул и сосредоточился на эльетимме. Долгую минуту никто из нас не шевелился, затем колдун осторожно шагнул вбок, и бой начался.

Я двигался медленно с мечом на изготовку, оценивая возможности противника. Эльетимм использовал длинную булаву, оружие пехотинца. Она имела металлическую голову с воротником из шипов и рукоятку из черного дерева, укрепленную полосками стали. Просто разрубить ее никак не удастся. Однако я не привык видеть столь сложное предохраняющее приспособление на булаве: оно почти целиком охватывало его кисть, обеспечивая костяшкам неприступную защиту. Я заметил также кинжал у него на поясе и решил не забывать о его левой руке, также защищенной тяжелой латной рукавицей, обшитой металлическими пластинами, которая по крайней мере не позволит ему быстро выхватить кинжал.

Загребая ногами песок, мы продолжали идти по кругу, пот уже выступал на наших лицах. Я присматривался к его коленям, но не собирался рисковать и наклоняться, чтобы не получить булавой по голове, независимо от наличия на ней шлема. Эльетимм стремительно шагнул ко мне, а я с той же скоростью отступил с поднятым мечом. Колдун остановился и с издевательской ухмылкой покачал головой. Пусть себе ухмыляется, я не зеленый новобранец, чтобы отвлекаться на насмешки. Будет возможность, плюну ему в рожу, поглядим, как ему это понравится. Потеря самообладания убивает чаще, чем потеря оружия – напомнил я себе слова командира там, дома.

Я перестал кружить и качнулся с ноги на ногу, приглядываясь к его равновесию и позе. Удар слева вниз почти достал его, но жрец поймал булавой мой меч и старался повернуть ее, чтобы сломать клинок между шипами, а я с равным упорством пытался его выдернуть. Я высвободил меч, но колдун успел отпрыгнуть назад и тем самым спасся от удара в щель между плечом и шлемом, который снес бы ему голову, попади я туда. И снова мерзавец поймал мой клинок, удерживая меня всеми силами, пока я вновь не вырвался на свободу. Теперь я сам отступил на шаг в поисках следующей возможности. Против другого меча я спровоцировал бы молниеносный обмен ударами, используя любое колебание в ответе. Но против булавы это явно не годилось. Мне стало казаться, что Ледяной островитянин намеренно затягивает бой, пока жара и тяжесть доспехов не начнут замедлять мои движения. Я уже мог сказать, что реагирую чуть быстрее, чем он, что мои удары чуть сильнее, а ноги чуть легче в сухом песке. Но я сознавал опасность излишней самоуверенности.

Я сделал выпад, жрец парировал. Я быстро замахнулся, он отбил меч, и когда мой клинок скользнул по древку его булавы, я навалился на него, толкая назад, почти сбивая с ног. Я развил свое преимущество градом стремительных ударов, от которых колдун мог только защищаться, и не давал ему возможности снова поймать в ловушку мой клинок. Обманув эльетимма финтом, я со всего маху рубанул его в бок – отлично наточенное лезвие вдавилось в черную кожу, больно ударив в ребра. Когда жрец отступал по кругу, я пытался низким взмахом достать его колени, заставлял отпрыгнуть, прежде чем самому увернуться от ответного удара.

И вот тогда я впервые почувствовал это: царапанье, постукивание – настойчивые пальцы ощупывали двери к моему разуму. Стиснув зубы, я пошел на ублюдка, делая короткие финты в обе стороны, пока его защита не дрогнула, а тогда двинул мечом ему в живот. Но эльетимм вовремя повернулся боком, и я порывисто налетел на него. Когда мы стояли, почти соприкасаясь шлемами, с зажатыми меж тел руками, я увидел, что его губы за щечными пластинами не шевелятся. Значит, никакие его слова не будили того демона, который, ускользнув от бдительного ока Полдриона, взламывал мое сознание. Едва я подумал это, как грызущее ощущение усугубилось.

Я отбросил от себя эльетимма, но он вернулся с утроенной силой. Теперь мне было некогда удивляться, кто же творит это проклятое колдовство. Я упорно оборонялся, надеясь взять инициативу в свои руки. И все это время грызущее ощущение становилось все сокрушительнее, барьеры вокруг моего разума неудержимо крошились. В порыве отчаяния я бросил на эльетимма шквал ударов, жертвуя собственной защитой в решительной атаке, сам получил несколько ушибов, но сумел оставить столько же впечатляющих порезов на руках и ногах жреца. Я отступил, удовлетворенный, старательно избегая коварных участков залитого кровью песка. Теперь можно позволить эльетимму вернуться к обороне, кровоточащие раны будут истощать его силы.

Страшный треск разорвал мою голову. Холодные когти вонзились в мой разум и сжались. Перед глазами все поплыло, горячий солнечный свет угас, и почва стала уплывать из-под ног. Гул толпы стих до невероятного безмолвия, я задохнулся, шатаясь на слабых ногах, голова закружилась. Какой-то инстинкт отдернул меня от удара булавы, от которого мои мозги задребезжали бы в черепе, но я мог только наблюдать, как мерзавец готовится к следующему удару, как черные железные шипы несутся к моим затуманенным глазам, а я стою, не в силах пошевелиться, борясь с цепкой ненавистью, терзающей когтями мой ум.

Мой меч встретил булаву и плавно отвел ее в сторону. Мои ноги развили это движение, повернув мое тело, легкое и сбалансированное, пока мои руки резкими ударами продолжали бой. Я мог лишь смотреть на это в изумлении, сцепившись в лихорадочной борьбе за собственный разум, ибо чей-то чужой ум вступил во владение моим телом и защищал его от всего, что делал Ледяной островитянин. Я смутно осознавал длинную, призрачную кисть, наложенную на мои собственные, загрубевшие от работы пальцы, когда она обвилась вокруг рукояти меча, огромный голубой камень кольца-печати сверкал на солнце. Мой ум спотыкался на шаг-другой позади тела, борясь с цепкими руками магии, пытающейся утащить меня в черноту. Чьи-то чужие эмоции бежали по моим венам, делая жесткими сухожилия, управляя каждым моим движением. Я чувствовал пыл, решимость, юношескую энергию, а больше всего – непримиримую ненависть к моему противнику и всему его роду, но я был как-то отделен от этого, словно потерялся в горячечном бреду.

Ослабевший от полученной взбучки, жрец упал, поскользнувшись на липком песке. Я следил из некоего отдаленного уголка ума, как длинные руки наносят удар за ударом по спине, голове и плечам эльетимма, а он, брыкаясь, перекатывается туда-сюда и размахивает булавой, пытаясь избежать острого как бритва клинка, который втыкается в его доспехи, его кожу, его красную, истекающую кровью плоть. Голос, который не был моим, исторгся из моих уст, тормалинские слова звенели архаичным ритмом, который я слышал только в поэзии и в судах.

– Возвращайся к своему господину и передай ему, что эта земля наша! Мы все до единого человека будем удерживать то, что отвоевали у дикой природы!

Жрец в ужасе посмотрел вверх, его лицо побледнело под маской из крови и пота. Он пробормотал заклинание и внезапно исчез, оставив лишь разрытый кровавый песок перед моими глазами.

Толпа вокруг взревела, но все, что я слышал, это отчаянный крик внутри моей головы: «Что это? Кто ты? Где я?»

Я упал на колени, сорвал шлем, рукавицы и, схватившись за голову, призвал все свои силы, чтобы вытолкнуть то, охваченное паникой, присутствие из моего ума. С внезапностью, от которой я задохнулся, оно ушло, и я почувствовал в голове пустую тишину посреди оглушающего гама. Я посмотрел на руки. Они снова были мои, никакие тени не затуманивали их, но на среднем пальце правой руки белела вмятина. Любой мог бы сказать, что я носил широкое кольцо с центральным камнем, теперь куда-то исчезнувшее.

– Райшед, куда ты ранен?

Подняв голову, я узрел капитана Стражи; он озабоченно всматривался в меня широко открытыми глазами.

– Я не ранен, только малость помят.

Я удивился, почему Гривал с Сезарром не оказались первыми возле меня. Но то, что я увидел, меня более чем удовлетворило. Повалив Каеску лицом в песок, Гривал стоял коленями на ее бедрах и крепко связывал ей руки. А Сезарр, оттянув за волосы голову, затыкал ей рот ее проклятой вуалью. Гадина, шлюха, змея подколодная: то ядовитое колдовство, несомненно, было ее работой. Неудивительно, что она нацепила вуаль. Плохо только, что колдун избежал своей участи, оставив Каеску одну на неведомо какие муки.

– Райшед! – внезапно призвал меня Шек Кул.

В воцарившейся тишине можно было слышать беззаботный щебет птиц на дальнем дереве. Я поднялся и, слегка пошатываясь на непослушных ногах, миновал кровавый песок, чтобы встать перед воеводой.

– Истина осуждает женщину Каеску, и она понесет наказание, – объявил Шек Кул бесстрастным голосом. – Ты оправдан, но меня многое тревожит в этом деле. Сей маг выбрал тебя, и ты говоришь, что между его народом и тем, что был прежде твоим, существовал раздор. – Воевода повысил голос, чтобы донести свои слова до последних рядов жадно внимающей толпы. – Я искренне верю, что ты неповинен ни в какой магической скверне, знамение Рек-э-нала ясно говорит об этом. Однако есть реальная опасность, что эти люди станут искать тебя, дабы отомстить за своего сородича. Я не могу оставить тебя здесь, так как рискую привести скверну в это владение.

Ляо шевельнулась в своем кресле, но тут же замерла, когда Шек Кул чуть повернул голову, словно собирался посмотреть на нее. Я глядел во все глаза на воеводу, не понимая, что, во имя Дастеннина, он говорит. Шек Кул скрестил руки, изучая меня.

– Ты уедешь отсюда, как только свершится казнь.

Круто развернувшись, воевода покинул ристалище. Гар схватила Ляо под локоть и потянула за собой, а Гривал с Сезарром потащили Каеску, безжалостно держа ее за плечи, и даже не позволили встать, когда она споткнулась, – так и поволокли дальше, ссаживая ей колени на гравийной дорожке. Чья-то рука сунула мне мехи с водой, и я осушил их в несколько жадных глотков, прежде чем взять чашку разбавленного вина у управляющего; его широкая улыбка опровергалась страхом, стоявшим в глазах.

– Идем.

Я оцепенело последовал за капитаном Стражи к казармам, где разделся и вымылся в тихом углу. Мои мысли пребывали в полном беспорядке от такого поворота событий. Обнаружив, что никто не смеет ко мне приблизиться, я сам смазывал ушибы и царапины, но удивленный шепот заставил меня оглянуться. Все стражники куда-то испарились, и только Шек Кул стоял, задумчиво глядя на меня.

– Позволь мне.

Воевода протянул руку, и я дал ему горшочек мази, не зная, что еще делать. Повинуясь его жесту, я повернулся и почувствовал, как он втирает резко пахнущий бальзам в ужасный кровоподтек на моем плече.

– Ты оказал мне великую услугу, избавил меня от Каески, – сказал Шек Кул. – Я всегда знал, что она станет еще опаснее, если ее брата убьют. Когда я перестал нуждаться в союзе с ней, она поняла, что я принесу владению наследника и перестану потакать ее вздору. Во многих отношениях ты очень хороший раб. Я знаю, Ляо думает так же, и ты многому мог бы научить ее, будь у тебя время. Но ты напоминаешь мне сокола, который был у меня когда-то. Его взяли диким слишком поздно и обучали только жестокостью. Это была прекрасная птица, храбрая и бесстрашная, она быстро улетала, но медленно возвращалась к приманке.

Шек Кул отдал мне баночку, и я повернулся к нему лицом.

– Я видел, что сокол ищет горных высот, даже когда сидит под колпачком в клетке. В конце концов я сам развязал путы на его ногах и позволил ему лететь. Думаю, это единственная награда, какую я могу тебе дать, награда, которая что-то значила бы для тебя.

Я открыл рот, но Шек Кул воздел руку, требуя молчания.

– Самого по себе этого не хватило бы, чтоб меня убедить, но тут замешана магия. – Его жесткие глаза смотрели на меня в упор. – Было что-то неладное в том поединке, что-то недоброе висело вокруг тебя. Я не знаю, что оно означало, но будь на твоем месте кто-то другой, не появись великий змей, когда ты стоял один на песке, я бы приказал убить тебя по подозрению в колдовстве. Однако я позволю тебе уйти, если поклянешься самым святым для тебя, что не вернешься.

У меня внезапно пересохло в горле.

– Клянусь. Пусть Дастеннин утопит меня и выбросит голым на берег, если я нарушу клятву.

Воевода кивнул, по-видимому, удовлетворенный.

– Этот знак обеспечит тебе безопасный проезд через Архипелаг.

Он вручил мне золотой медальон, украшенный драгоценными камнями, который обеспечит мне еще и безбедную отставку, если я когда-нибудь привезу его домой.

– Спасибо, – сказал я просто, совершенно не зная, что еще придумать.

– Теперь оденься, и мы покончим с изменницей, – сурово приказал воевода. – Твоя ответственность, как ее обвинителя, завершится только с ее смертью.

Я натянул одежду и покорно последовал за Шек Кулом, думая с омерзением, что же мне предстоит увидеть. Мы вышли за ограду дворца и направились к берегу. Каеска лежала, привязанная за руки и ноги, на широкой деревянной платформе, закрепленной у столбов на самой границе прилива. Я постарался не реагировать, когда увидел, что ее глаза и рот запечатаны воском, а на коже краснеют глубокие ожоги. Раздувая ноздри, женщина лихорадочно втягивала в себя воздух. С минуту Шек Кул бесстрастно взирал на нее, затем поднял большой камень с черного песка пляжа и решительно положил ей на грудь. Каеска вздрогнула, словно это был горячий уголь, но, крепко привязанная, не могла его сбросить. Воевода кивнул мне, я нехотя подобрал камень величиной с кулак, положил рядом с его камнем и отвел взгляд от страдальческих, слепых гримас Каески.

– Ты останешься с ней, пока она не умрет.

Не оглядываясь, Шек Кул зашагал прочь, а я остался стоять столбом, наблюдая, как непрерывная череда островитян добавляла свою тяжесть к наказанию Каески. Одни обливались слезами, другие открыто злорадствовали, но все увеличивали груз, который медленно толкал ее к смерти.

Гар пришла ближе к вечеру, когда Каеска, болезненно-бледная, трудилась над каждым вдохом.

– У тебя все хорошо? – Гар встала рядом в береговой тени, после того как с угрюмым лицом положила свой камень средней величины.

Я кивнул.

– Скажи, зачем все это нужно? – Обдуманная жестокость казни ужасала меня. – Почему бы просто не отрубить ей голову?

– Тогда ее кровь осквернила бы землю, – объяснила Гар. – Ее рот запечатан, чтобы она не могла никого проклясть, а глаза закрыты, чтобы ее взгляд ничего не сглазил. Каеска совершила тяжкое преступление против этого владения, против этого народа и этой земли, и потому все участвуют в ее казни. Когда она умрет, все ее пожитки будут уложены на труп и сожжены, дабы уничтожить все, что когда-либо связывало ее с этим местом. Море унесет пепел, а вместе с ним и скверну. – Гар вздохнула. – Я знаю, что вы, жители материка, говорите о нас как о кровожадных дикарях, вечно воюющих друг с другом. На самом деле мы ценим жизнь, высоко ценим – вот почему, когда нам приходится ее отбирать, мы делаем так, чтобы смерть сама сказала свое заключительное слово.

Подобно Шек Кулу, Гар без оглядки ушла с пляжа, пробираясь через островитян, которые все приходили, чтобы принять участие в этом необычном ритуале. Ляо появилась некоторое время спустя, когда очередь слегка поредела. Она несла большой камень – должно быть, из самого дворца, – который потребовал всех ее сил. Пыхтя, Ляо подняла его к груди и с силой бросила на кучу, уже закрывшую туловище Каески. Слабый стон вырвался у мученицы, и Ляо отскочила как ужаленная, испуганно заозиралась по сторонам. Увидев меня, подошла и села рядом на сухой песок под растущими вдоль берега деревьями.

– Я хотела закончить ее страдания, – тихо прошептала она.

– Это поможет, – заверил я ее.

– Куда ты поедешь? – Ее голос дрогнул.

Я успокаивающе сжал ее маленькую руку, совсем не заботясь о приличиях.

– Со мной все будет хорошо, когда я уеду с Островов. Я вернусь к своему прежнему господину, – вымолвил я с мрачной улыбкой.

Ляо указала на гавань, где несколько больших галер покачивались на якоре, в то время как другие скользили по каналу между островами.

– Видишь малиновый вымпел? Это корабль Сазака Джоя. Я поговорю с капитаном, и он возьмет тебя на борт. Я прослежу, чтобы все твои вещи были погружены. – Ляо задрала подбородок, чтобы губы не дрожали.

– Ты очень любезна.

– Не совсем, – призналась она с налетом прежней надменности. – Шек Кул велел мне убедиться, что ты не оставишь здесь ничего, что могло бы навести порчу на владение.

Это имело смысл. Ляо поднялась, смахнула песок с платья.

– Я пришлю Сезарра с едой, – бросила она через плечо.

– Спасибо! – крикнул я и, вынудив себя забыть о жалости, снова проверил пульс на шее Каески. Ее кожа была липкой на ощупь, но слабое биение жизни все еще толкалось под моими пальцами. Я вздохнул и сел дальше пережидать это трагичное бдение.

Каеске потребовалось три долгих дня и три ночи, чтобы умереть.