Сказки города

Джимми замолчал. Пух смотрел на него и ждал продолжения.

– Я увидел старика. Он лежал на земле, кутался в какие-то тряпки и что-то бормотал. Я хотел пройти мимо, но тут понял, что старик читает наизусть «Одиссею». Отрывками. И я остановился. А старик все бормотал, на этот раз Шекспира. Я подошел и окликнул его. Он замолчал. Потом спросил «Кто здесь?», и я ответил просто – «Прохожий». Старик закашлялся и спросил «Сын?». Тогда я сел рядом и сказал – «Да, это я, пап». Не знаю, почему я это сделал. Старик обрадовался, он сказал «Наконец-то!» и зашарил рукой под своими лохмотьями. Он достал книгу. Протянул мне и попросил почитать ему последнюю главу. И я сел рядом и стал ему читать. Фонари едва светили, и я скорее догадывался о словах, чем действительно видел их. Я читал, а он слушал. Так мы сидели, пока я не закончил книгу. Старик лежал очень тихо, и я посмотрел на него и увидел, что он умер. Я испугался – впервые рядом со мной был мертвец, я не знал, что делать. Вызвать полицию, скорую, что? Я посмотрел по сторонам и увидел дальше по улице горящую бочку и людей возле нее. Я пошел к ним, и книга все еще была у меня в руках. Они расступились, давая мне место у огня, и я сказал им, что там мертвый старик. Они не удивились, кто-то побежал к ближайшей миссии, чтобы сообщить о покойнике, а меня стали расспрашивать. Я рассказал им все, как было. А они рассказали мне, что старик раньше был то ли профессором, то ли университетским преподавателем, а потом потерял сына и сошел с ума. Все ждал, что он придет и дочитает книгу, которую они не закончили…

– Ничего себе!

– Да… Я остался там до утра. Меня накормили похлебкой, дали одеяло. Когда узнали, что я музыкант, нашли где-то раздолбанную гитару и просили сыграть для них. Я играл. Утром я вернулся домой. Лин была в ужасе, когда увидела меня таким, а я прошел прямо в студию и написал там «Безумного нищего». Мы выпустили его синглом. Свою долю прибыли я перевел Сестрам милосердия из той самой ближайшей миссии…

Джимми замолчал. Пух тоже молчал. Он уже понял, куда они идут.

– А что была за книга? – спросил он.

– «Большие надежды», – ответил Джимми.

Они остановились перед входом в узкий переулок. В его тени угадывались подобия палаток и нагромождения досок и картона.

– Ты можешь не идти, если не хочешь, – сказал призрак.

– Но как же я тогда пойму?.. – спросил Пух.

Призрак не ответил, и Пух шагнул в переулок. В другом ее конце оранжевым маяком пылала бочка.

Тук-тук. Тук-тук-тук!

Геката открыла глаза. В окне ее комнаты повисло лицо Пуха с прижатым к стеклу носом.

– Пух! Ничего ж себе!

Она вскочила и подняла раму. Парень ввалился к ней и осел на полу.

– Что случилось?

– Ничего. Все.

Он протянул ей что-то, и девушка приняла из его рук тщедушный букетик цветов, явно собранный с городских клумб.

– Что это? Ох, Пух, от тебя жутко воняет! Что за хренотень?

Пух подтянулся и переместился на ее кровать. Здесь он развалился, уставившись в потолок.

– Я гулял с Джимми. Играл для бездомных. Они пели со мной. Потом мы пошли в город, чтобы немного заработать, и я играл на улицах, а одна девушка, Мишель, танцевала, и нам бросали монеты. И вот этот букетик, который у тебя. Когда она устала, я стал играть все, что помнил, и свои песни тоже. Потом нас пытались побить. Оказалось, что мы сидим не на своем месте, нам нельзя было там попрошайничать. Мы убежали. Я отдал Мишель все деньги. А букетик оставил себе. Это первые цветы, которые мне бросили на сцену.

Геката посмотрела на букет, потом на Пуха.

– Вы долбанутые. И ты, и Джимми. Но с ним-то все ясно, он князь тьмы и вообще привидение, а ты…

– Я теперь знаю, как петь «Безумного нищего».

Геката молча постояла у окна, потом вышла и вернулась со стаканом воды, куда пристроила букет. Она вздохнула.

– В следующий раз возьми меня с собой, понял?

Пух улыбнулся во всю душу.

Лин везла Рони в школу. Дочь подкрашивала губы, глядя в зеркало заднего вида, когда Лин резко втопила тормоз. Помада прочертила по щеке.

– Твою мать! – сказали мать и дочь. Они посмотрели друг на друга.

– Авария? – спросила Рони.

– Светофор, – ответила Лин.

Светофор не работал. Отовсюду неслись гудки и ругань. Впереди из такси выскочил толстый мужчина в костюме и принялся лавировать между автомобилей, пока не добрался до тротуара, где побежал во всю прыть. Следом за ним из машины вышел таксист. Он меланхолично оглядел столпотворение, поглядел на светофор, сплюнул под ноги и включил в машине радио. Потом сделал погромче.

– Это же папа! Где это? – Рони принялась лихорадочно крутить настройки, пока не поймала сигнал. Она выкрутила громкость на максимум. Таксист обернулся и улыбнулся ей желтоватыми зубами. Он начал пританцовывать. Рони выскочила из машины.

– Рони!

Лин метнулась за ней, а таксист и девочка уже неловко отплясывали, глядя друг на друга. Рони протянула матери руку, но та только улыбнулась и тряхнула головой. Окно соседней машины плавно опустилось. За ней оказалось утыканное пирсингом юношеское лицо.

– Эй, мэм, какая частота?

– Это «Рокс», 102, – ответила Лин.

– Что, еще раз? – переспросил пожилой крепыш из ярко-оранжевого жука. Его жена рядом всплеснула руками.

– 102! – повторила Лин громче.

И музыка загремела. Как круги по воде, ее ритмы расходились от машины Лин и дальше, накатываясь на тротуары, как на берега.

– Мам, смотри!

Лин повернула голову. Люди выходили из машин. Люди танцевали, кто как умел. Еще неделю назад этого не могло быть – одна песня, даже очень крутая, не подняла бы такую волну. Но сейчас, взбудораженные возвращением легенды и таинственностью, которую создал вокруг концерта Лукас, люди не могли не воспламениться от музыки Джимми. Это была инъекция восхитительного безумия и одурманивающей свободы.

Лин поднесла руки к щекам и вдруг почувствовала, что плачет.

А потом все закончилось. Песня перешла в бормотание диджея, и музыкальные огоньки постепенно погасли. Зато включился светофор. Рони, запыхавшаяся и счастливая, прыгнула в машину. Лин пыталась вытереть глаза.

– Мам, ты чего?

– Я… ничего. Все хорошо.

Рони улыбнулась, совсем по-взрослому, и протянула матери влажные салфетки из бардачка.

– Круто было, да? – понимающе спросила она.

Лин кивнула:

– Дьявольски круто.

Джимми нажил себе непримиримого врага. При жизни ему это не удавалось, но после смерти – вот, пожалуйста. И встретил он его не где-нибудь, а в своем собственном доме, в своей собственной студии. Каждый день с момента возвращения он проходил сквозь дверь, зависал над диваном и бился, как тигр. Он хватал его за горло, укладывал на лопатки, полностью обездвиживал – но враг ускользал. День за днем Джимми ловил свою песню.

Чаще всего ему помогал сын, иногда – Пух. Последний даже сумел оторвать лакомый кусочек от заветной плоти, но… Этого было мало, ничтожно мало.

Джимми вздохнул. Он закрыл глаза, и его руки задвигались. Он представил партию ударных, клавиши (нет, клавиши представить невозможно, это ведь Рыбешкин хлеб), и, наконец, гитару. Его накрыло музыкальным цунами. Он явственно слышал, как это нужно сыграть, он чувствовал созвучия на кончике пальцев, он был так близок… и его швыряло на берег. Он оставался там, сбитый с толку, дезориентированный, и пытался понять, что же с ним только что стряслось.

– Паааап! – Рони постучалась.

Джимми просунул голову сквозь дверь и уставился на дочь. Физиономия у него была кислая.

– Опять сбежала?

– Угу.

– Не переживай. Ты ее поймаешь. Ты просто фантастически крут!

Джимми усмехнулся, и Рони улыбнулась в ответ.

– Мы скоро будем обедать, и я хотела напомнить, что сегодня к нам придет мой Майк…

– Я понял. Высовываться не буду, посмотрю издалека.

– Как бы я хотела вас познакомить по-нормальному… – протянула Рони.

Джимми пожал плечами

– Не переживай. Зато я не буду вести себя как придурок, как все отцы, когда дочери приводят на обед своих парней.

– Тоже верно.

Джимми ухмыльнулся и спрятался обратно в студию. Здесь улыбка его покинула. Он поглядел на дверь, за которой Рони бодро сбегала по лестнице, и вздохнул.

– Какой он? Бобби, ты же его видел, расскажи, к чему мне готовиться?

Лин наводила последний лоск на обеденный стол. Она уже четыре раза переставила салфетницу.

– Никого я не видел, мам. Ты так переживаешь, как будто они завтра поженятся. Это же просто девчачьи вздохи, она его через месяц забудет.

– Ну, не знаю…

– В общем-то, Бобби прав, – сказал призрак Джимми. – Не волнуйся так.

– Ну, и это же Рони, она знает, что делает! – поддержал Айзек.

В дверь позвонили. Четверо переглянулись. Джимми поспешил исчезнуть, Лин метнулась открывать.

Первым в прихожей появился Букет. Он был огромен и выглядел так, будто ураган прошелся по всем цветочным магазинам города, а потом перевязал результат ленточкой. У Букета были ноги. На ногах были красные кеды. Следом за ним появилась Рони.

– Мам, Айк, Бобби, знакомьтесь – это Майк.

Из цветов выплыло худое голубоглазое лицо в очках. Лицо нервничало.

– Привет! Рони сказала, что вы любите цветы, но не сказала, какие именно. И я… вот.

Букет качнулся в сторону Лин, и та автоматически его подхватила. Ее накрыло волной самых разных цветочных запахов, она едва не закашлялась. Майк смотрел на нее и беспокойно поправлял очки.

– Это самый невероятный букет за всю мою жизнь, – искренне сказала Лин. – Спасибо!

Парень немного расслабился, улыбнулся, и вдруг показался очень симпатичным. Айзек и Бобби одновременно потянулись пожать ему руку, столкнулись, засмеялись, и первая неловкость была полностью снята.