Как горестна тщеславия цена

С минуту она молчала, покачивая лед в стакане, словно серьезно обдумывая предложение.

– Спасибо. Поскольку миссис Пелгрейв в отъезде, я, наверное, смогу.

– А если б она была здесь, то не смогли бы?

– Ну что вы.

– Из-за детей?

– Да нет, с детьми-то как раз просто. Они поужинают и будут играть в осла. Часа два, если не три.

– В осла?

– Это такая карточная игра.

Но если дело не в детях, то в чем же? Что-то непонятно.

– Ну как вам объяснить? Она считает, что я должна… вести себя скромно.

Внезапно он испытал острый приступ неприязни к миссис Пелгрейв. Это было так неожиданно, что теперь и он наконец умолк. Он весь ушел в себя, поглощенный странным чувством, подобным ноющей зубной боли, и невольно вздрогнул, когда Хайди сказала:

– Так вы за мной заедете? Когда?

Ой, извините. Заеду. Конечно заеду. Когда вы будете готовы? В семь?

– Да, в семь хорошо.

– Я там никогда не бывал, но думаю, что должно быть вкусно. Отцу можно верить. Он знаток каких мало.

Она неторопливо допила свой сок, оставив на дне самую малость, и впервые прямо посмотрела на него – запросто и ничуть не смущаясь.

– Я уверена, – проговорила она, – что будет чудесно.

Они ехали вдоль моря, мимо широких полос соли, рассыпанной для просушки и сверкающей, как нетронутый снег, в последних солнечных лучах. В заливе покачивались рыбачьи лодки, голубые и изумрудные, с ярко-оранжевыми парусами: на ослепительной серо-зеленой глади каждый парус горел как язычок пламени, отражаясь в бело-серебристой воде.

Ресторан «L'Ocean» тоже был белый: невысокая крепость безупречной белизны на черных скалах, нависающих над морем, увенчанная зеленым флагом с гербом в виде красного омара.

– Посидим вначале на террасе, выпьем чего-нибудь. Отец говорит, надо обязательно посмотреть аквариумы. Здесь каждый сам себе выбирает омара, пока он еще живой.

Они расположились на террасе с бокалами «дюбоннэ» и смотрели, как припозднившиеся лодки сгорают в багряном пламени заката; Фрэнклина заворожило, поглотило бескрайнее океанское пространство. Какой далекой сейчас казалась миссис Пелгрейв – а может, ее и не было вовсе?

Хайди впервые была в платье – темно-синем с белым кантом на рукавах и вороте. По контрасту с темной материей ее волосы казались еще светлее, едва не белыми. Ее загорелые, довольно худые руки – гладкие, без единого волоска – лежали на столе, тонкие пальцы без колец легко обхватили бокал.

– Где вы жили в Германии?

В Баварии, ответила она. Неподалеку от Цугшпице, это такая гора. Зимой там масса снега, она часто каталась на лыжах. Летом очень красиво, можно просто гулять.

– Вы туда вернетесь? То есть хотели бы вернуться?

Самое интересное, сказала она, что возвращаться не хочется. Там изумительно красиво, но что-то… в общем, нет, ей больше нравится Англия. В Англии она себя чувствует очень хорошо.

Оттого, что разговор был такой обыкновенный, он почему-то сам себя почувствовал удивительно хорошо. Появилось ощущение счастливого покоя, как после долгого и напряженного плавания, когда можно наконец отдохнуть. Лихорадочные, почти безумные дни, проведенные с миссис Пелгрейв, теперь не просто казались нереальными: в воспоминании о них была неприятная сухость, бесцветный осадок от напрочь испарившейся страсти.

А вот девушка, которая сидела теперь перед ним, казалась еще нераскрывшимся бутоном. От ее физического очарования не закипает кровь. Довольно и того, что можно смотреть на нее, на ее удивительно чистые черты, обрамленные морем и закатом.

– Не забудьте дать мне ваш адрес в Лондоне, – сказал он. – Мы живем в Беркшире, это недалеко. Может, увидимся как-нибудь.

– Да-да, конечно. Хотя я почти никуда не хожу. Из-за миссис Пелгрейв. Я вам говорила, как она к этому относится.

Он резко сменил тему разговора. Как, проголодались? Что будем есть? Отец говорит, омары здесь сногсшибательные. Еще он хвалил «sole Normande» [2], и потом, они с матерью всегда съедают горы лангустов.

– По мне, так с ними слишком много возни. Пока их разденешь, с ума сойдешь.

– Я для вас их раздену – если хотите.

– Правда? Вот здорово. И возьмем бутылку «монтраше». Отец говорит, пить надо только «монтраше».

Они вошли в ресторан. В длинных аквариумах с зеленоватой подсветкой, в изумрудных зарослях ползали, медленно шевеля усами, темные омары.

– Это не для меня, – сказала Хайди. – Они все равно что в тюрьме. Бедняжки.

Вскоре на столе перед ними выросли пирамиды моллюсков, потом принесли большой стеклянный сосуд с лангустами: они распустили на льду бело-розовые лепестки, словно соцветия морских анемонов. «Монтраше» было холодное, с искоркой – словом, как и обещал отец, превосходное. Да и лангусты очень даже неплохи, особенно – он это сказал несколько раз – когда их за вас раздевают. Так она его окончательно избалует!

– Разве это плохо?

– Нет, конечно. Это прекрасно.

За распахнутыми окнами сгустились сумерки. Там, куда не доходил электрический свет, небо стало сочным и синим, как ее платье; время от времени его желтой стрелой пронзал луч маяка, расположенного неподалеку.

Когда они разделались с последними лангустами и она задумчиво мыла пальцы в полоскательнице, он налил ей еще вина и в первый раз спросил, нравится ли ей здесь. Прежде чем ответить, она посмотрела на свои мокрые руки, а потом сказала удивительную вещь:

– Нравится? Это не то слово. Я впервые, как мы сюда приехали, чувствую, что стала самой собой.

Как это? В каком смысле?

– Я не могу быть собой, когда рядом миссис Пелгрейв. От страха я замыкаюсь.

Так вот, подумал он, откуда и холодность, и надменность. Страх? Но почему страх?

– Сама не знаю. Я ее боюсь, вот и все. – Внезапно она улыбнулась и подняла бокал. – Будьте здоровы. Ваш отец абсолютно прав. Вино прекрасное.

– Да, уж отец-то в этих делах понимает. Я вас с ним познакомлю. Вы ему понравитесь. У него отличный вкус.

– Ну-ну, это уже откровенная лесть.

– Я думаю вот что. Мы все вместе здесь пообедаем. Попробую договориться на воскресенье. А если к тому времени вернется миссис Пелгрейв – пусть посидит с детьми. Для разнообразия. Ей это не повредит, верно?

Она снова затихла. В ответ на свой вопрос он не услышал ни единого звука, но по пути домой остановил машину на берегу залива. Луч маяка по-прежнему через равные промежутки проносился по небу и воде; в мгновение тьмы Фрэнклин коснулся губами ее губ. В сравнении со страстным укусом миссис Пелгрейв этот поцелуй был как прикосновение к нежному лепестку.

– Ты ведь на самом деле ее не боишься?

Наверное, вопрос был глупый – впрочем, он тоже остался без ответа. Она замерла, откинувшись на спинку сиденья. Когда вернулся сноп света, глаза ее ярко сверкнули, и луч прожектора резанул по ним, как нож.

Прошло два дня, и он пошел бродить по пляжу в надежде найти Хайди, но не видно было ни ее, ни детей, ни бело-желтого полосатого мяча. Зато в глаза бросились знакомые золотистые ноги и волосы, пламенеющие как костер на серебристом песке.

– О, привет. Вернулись?

Миссис Пелгрейв была занята полировкой ногтей – настолько занята, что даже толком не взглянула на него.

– Ты когда приехала?

– Вчера утром.

– Странно, что я тебя не видел.

– Странно? У меня было много дел. В том числе и неприятных.

Теперь она говорила надменным, ледяным тоном. Он собирался было присесть рядом с ней на песок, но тут же передумал. Так и остался стоять в неловкой застывшей позе.

– Что-то ни Хайди, ни детей не видно.

– Я понимаю, что ты ужасно разочарован.

Он ощутил в себе змейку раздражения: она метнулась из горла и укусила его в язык. Миссис Пелгрейв долго, внимательно осматривала свои ногти, потом так же долго искала сумочку и наконец достала зеркальце.

– Объясни, пожалуйста, что ты имеешь в виду.

– Объяснить? Зачем?

С полминуты она разглядывала себя в зеркальце, не говоря ни слова.

– И все-таки я не понимаю, куда пропала Хайди. Мы договаривались вчера с ней пойти выпить кофе.

– Не могла же она пить с тобой кофе, если ее тут не было.

– Что-то непонятно.

– Я ее отправила домой.

Змея снова ужалила в горло, наполнив рот тошнотворным привкусом.

– Как – домой? В Германию?

– Куда же еще.

– Но она не поедет. Она ни за что не хочет туда возвращаться.

– Уже вернулась. Вчера вечером.

Он стоял, оцепенев от бессилия и гнева. Она, будто позабыв о нем, продолжала изучать себя в зеркальце. Наконец он взорвался.

– Но это же… это же черт знает что! Вот так взять и… это черт знает что!

– Не кричи. Речь идет о няне моих детей. Что же мне спокойно смотреть, как она вешается на каждого встречного-поперечного?

– Вешается? Господи Иисусе! Да мы с ней тихо, невинно поужинали.

Теперь она посмотрела на него, вытянув губы в тонкую насмешливую улыбку.

– Невинно? Мне это нравится. Твои забавы на прошлой неделе вряд ли можно назвать невинными.

– Ничего подобного между нами не было!

– То-то ты разочарован.

– Я не разочарован! Да ради бога!…

До этого она разговаривала с ним на равных, как с мужчиной, теперь же вдруг сказала:

– Ладно, не будь глупым мальчиком. Уходи. Злиться бессмысленно.

– Злиться? Это ты на меня злишься.

Тут она даже рассмеялась.

– Я злюсь? На тебя? Ну это, знаешь, совсем смешно. Я тебе, наоборот, признательна.

– За что же, если не секрет?

– Я давно уже хотела от нее избавиться, но все не было подходящего повода. А вот благодаря тебе и повод нашелся.

Он весь дрожал от бессильного гнева и унижения. А она опять уткнулась в зеркальце – так, будто его вовсе не существует, а потом, разом подхватив свою пляжную корзину и сумку, поднялась с застывшим выражением каре-зеленых глаз.

– Раз ты не уходишь, придется мне уйти.

– Ты даже не понимаешь, как по-ханжески…

– Это ты ничего не понимаешь. Я тебе уже говорила, что эти девицы – колоссальная ответственность. Закрывать глаза на их гнусные интрижки было бы просто непростительно.

Источая леденящее презрение, она резко повернулась и ушла. А он как стоял, раздираемый изнутри яростью и отчаянием, так и остался стоять, не в силах ни заговорить, ни сдвинуться с места.

На следующий день, после обеда, он еще раз увидел знакомую огненно-рыжую голову: она приближалась ему навстречу по эспланаде.

Он сразу же отметил, что в платье – из легкой желтой материи с изумрудным пояском – она выглядит куда более благопристойной и респектабельной, чем в привычных ему мини-купальниках.

Рядом с ней шел мужчина лет шестидесяти, в кремовых брюках и синем пиджаке, в курортной морской кепке. Он держал в руках трость с золотым набалдашником и время от времени указывал ею на какие-то предметы на море. Вид у него также был очень благопристойный, пожалуй даже чопорный.

Когда мистер и миссис Пелгрейв поравнялись с Фрэнклином, он напрягся, собираясь поздороваться, но в эту самую минуту она – с таким же напряжением в лице – отвернулась в сторону моря.

Еще несколько минут – и вот уже Фрэнклин быстро шагает по пляжу, то ныряя из жары в тень сосен, то снова выскакивая под палящее солнце.

– Хайди, Хайди, – без конца повторяет он. Перед ним расстилается белый песок – плоский и безжизненный, как белая соль, которую он видел в косых закатных лучах. – Хайди, Хайди… Боже мой, Хайди, где мне тебя искать?

Примечания