- -
- 100%
- +
Ана, смотрела на Буддиста, кивала. Смотрела на его немигающие открытые глаза – от такого взгляда поначалу становилось не по себе. Но после сегодняшнего кошмара Ана прониклась к Буддисту таким чувством, что ей было по себе. Доверие. Смотрела на светлые коротко стриженные уже поредевшие волосы с серебрящимися висками, на лучи-морщинки у глаз. «Сколько ему лет? Сложно сказать, больше тридцати, меньше сорока. Или чуть за сорок? Не поймешь».
– Вы меня слушаете? – Буддист одним точным движением вдавил сигарету в пепельницу, она погасла.
– Да, конечно. – Ана стряхнула пепел и лишние мысли.
– Вот, здесь я расписал, что и когда надо давать. На первую неделю лекарства я принесу, сейчас. А потом выпишу рецепты. Курить только здесь, чтобы дым не шел в комнату. Повязку на груди менять дважды в день. Протирать кожу одеколоном и… Нет, йодную сетку не надо. Будете втирать мазь. Очень осторожно. Я принесу. Нет, это китайская мазь, вы здесь не купите. Так, дальше. Пока никакого телевизора. Только музыка. Очень негромкая и спокойная. Я возьму несколько дисков, они помогут восстановиться. Надеюсь, очень быстро.
Ана продолжала кивать каждому второму слову.
– Ладно. Все обойдется. Уже поздно.
На этом слове раздался мелодичный звонок в прихожей.
– Так, это меня. – Буддист вернулся с мобильным телефоном.
«Да. Да, это я. Да. Да, понял. Может, утром? Я же сказал вам, что никуда не денусь. Да. Да. Хорошо. Я сейчас в своем подъезде, но не в своей квартире. Да, рядом с потерпевшим. Что? Хорошо. Как скажете. Не волнуйтесь и не пугайте. Я буду».
Буддист пустил тень улыбки по лицу.
– Что-то серьезное?
– Нет. Или да. Не знаю. Это милиция. Меня бережет. На самом деле можно было догадаться. Там все просто – пострадал не только ваш друг, но и люди, которые его били. Думаю, ничего страшного.
– Господи, столько у вас неприятностей!
– Нет. Это пустяки. Мне сейчас придется спуститься вниз. За мной приедет их машина. Не обращайте внимания, пусть играют в свои игры. Так, у нас мало времени. Это ключ от моей квартиры. Там никого нет, вы никого не потревожите. Дайте, пожалуйста, еще один лист бумаги. Так. От прихожей сразу направо, в большую комнату. Выключатель от двери справа. Дальше вторая секция стенки – там лекарства. Возьмите все, что надо, список у вас есть, найдете легко. Над этой секцией отделение. Да, сразу сверху. Там найдете мази. Возьмите вот такую, там два крупных иероглифа на коробке, вот такие. Не надо мазать густо, чуть-чуть берете на кончики пальцев и осторожно втираете в кожу. Сильно не нажимайте. Нет, не на всю поверхность, по точкам. Да, вот здесь, на груди. И здесь на спине. Дальше, здесь на затылке, здесь на руках, и еще четыре на ногах.
Буддист резкими штрихами, как художник, успел набросать и план квартиры, и расположение полок в стенке, и двойную фигуру человека – спереди и сзади – и каждую фигуру покрыл десятком точек. Ана только кивала, стараясь ничего не пропустить. Хотела сказать, что неудобно заходить в квартиру без хозяина, но знала, что Буддист ее оборвет и скажет, как надо, что правильно, что неправильно. И ослушаться его будет сложно. Просто невозможно.
– Хорошо. – Он продолжал думать и одновременно набрасывать на картину последние штрихи. – На первый день этого хватит, а потом я вас навещу. Посмотрим, уточним. И теперь мне надо быстро сделать звонок.
Ана рванулась к телефону, но Буддист с той же тенью улыбки ее остановил. Показал, что мобильник у него в руках.
«Сергей Васильевич. Ради бога, простите. Знаю, что уже очень поздно. Да, но… Не спите? Это плохо. Поговорим, да, при встрече поговорим. Но сейчас, как ни странно, хорошо, что не спите. Сейчас ваши орлы попросили меня зайти в NNN-ое отделение. Да, будет разговор. Нет, не натворил, вы знаете, я ничего не творю, если не просят. Это самозащита. Да, да. Самозащита. Думаю, справлюсь сам, но на всякий случай прошу подстраховать. Если есть возможность – лучше не сразу, только если я не позвоню в течение часа. Зачем? Ну, считайте это моей блажью. Хочу посмотреть на орлов в естественной среде. Что? Нет, е…ь их не надо. Нет, только если не позвоню. Потерпите еще часок? Славно! Спасибо. Спасибо».
Буддист сложил телефон и повернулся к Ане.
– Простите, Ана, за грубое слово. Когда говоришь с пациентом, приходится перенимать его язык, иначе… Ладно, вы человек здравый, все понимаете.
Ана вовсю улыбалась. Грубое слово сняло напряжение, что накатило на нее, когда Музыкант с сильно побитым лицом появился в дверях, когда Буддист его укладывал, останавливал кровь – из носа пошла, залила подушку – и резко говорил Ане, что надо делать. Как медсестре.
– А вы действительно ломаете себе руки, когда никто не видит?
Если бы Буддист умел изображать удивление, он бы, наверное, изобразил. Но вместо этого его брови чуть дрогнули – какая-то картина восстанавливалась по деталям. Через секунду брови дрогнули еще раз.
– А, вы про это? – Буддист левой кистью захватил правую и заломил руку до еле слышного хруста в суставе. – Нет, не ломаю. Разминаю. Ну, до завтра. Вернее, до сегодня.
* * *Ана не спала, слушала, как постанывает во сне Музыкант. В голове немного шумело – от волнения, усталости и сигарет. Ана никогда так много не курила, обычно баловалась сигареткой-другой днем и вечером.
Большая комната Буддиста действительно оказалась большой. Ана быстро нашла выключатель и не сразу поняла, где находится. Это был целый зал – метров тридцать квадратных, а то и больше. Потом догадалась, что здесь просто удалили стену, и из двух комнат получилась одна. Но большая.
Ана торопилась, боялась, что Музыкант проснется. Но любопытство оказалось сильнее – Ана прошла по периметру зала. Середина была пуста, а все, чем жил Буддист, разместилось вдоль стен. Большой стол с двумя компьютерами, огромный телевизор, огромная акустика – Ана никогда не видела таких гигантских колонок с устрашающими кругами динамиков. Отдельно – хитроумный спортивный комплекс с перекладинами, канатами, перетяжками и какими-то механизмами – качалками разных мышц, должно быть. И сразу три боксерских мешка разных размеров, на разной высоте.
Ана прошла вдоль полок с книгами. Бодлер, Гессе, Аристотель, Платон, Платонов, Сенека, Мандельштам. Все в куче – полный зоопарк. Дальше шли книги по боевым искусствам. Айкидо, дзюдо, еще какое-то «до», карате, джиу-джитсу, кунг-фу… нескончаемый список. Разные языки. И ни одной книги по медицине. Может, он не врач? Полки с дисками. Ничего русского, сплошной космополитизм – от The Animals до The Best of Claudio Arrau. Такой же зоопарк, как в книгах. Дополненный экзотикой с иероглифами и не то арабской, не то еще чьей-то вязью, не прочтешь.
По дому пронесся знакомый водопроводный звук – ангел ночи. Ана вздрогнула. Надо быстро брать лекарства и возвращаться домой.
* * *Музыкант снова, не просыпаясь, застонал.
Жуткий вечер. Ана не знала, что думать. Бросил? Напился? Попал под машину? Когда не знаешь что думать, всегда накатывают дурные-дурные мысли. Ана отгоняла их, уговаривала себя не психовать, но дурные мысли возвращались.
Ближе к ночи раздался звонок и чей-то очень спокойный голос сообщил, что Музыкант задержался за городом, не может попасть в Москву, но просил передать, что все в порядке, завтра приедет и все объяснит. А через час этот же голос покаялся, что соврал ради спокойствия Аны, что Музыкант попал в уличную драку, потом в госпиталь, но все в порядке – не будет жутких последствий, в «Склифосовского» сделали необходимое обследование, правда, пока дела у Музыканта не очень хороши, придется недельку полежать, подлечиться.
От слов «полежать, подлечиться» стало немного легче. Они как бы намекали на несерьезность происходящего – ну простудился человек, насморк у него, закапаем в носик, подлежит, подлечится человек и выздоровеет. Всего ничего. Докторская уловка.
Ана назвала свой адрес и в ответ услышала: «Забавно. Забавно».
Закурила еще одну сигарету. Чуть открыла окно, чтобы дым не шел в комнату. Господи, уже четвертый час ночи. На работу, конечно, не пойду, к черту работу, обойдутся без меня. Но мысли метались между «к черту работу», Музыкантом, Буддистом. Что там в милиции, почему его «попросили»? Обрывки мыслей. «Пострадал не только ваш друг, но и люди, которые его били». Айкидо, дзюдо, джиу-джитсу, кунг-фу, три боксерских мешка. «Нет, не натворил, вы знаете, я ничего не творю, если не просят. Это самозащита. Самозащита». Понятно, что пострадали. В голове мелькнул древний фильм, где Золотухин, защищая семью, убил парня с красивым наглым лицом. И его засудили, Золотухина. Господи, этого еще не хватало.
Утро. Стон Музыканта. Ана не сразу раскрыла глаза, не сразу поняла, где и что. Свернулась калачиком в кресле – кровать в доме одна. Можно было калачиком на краю, возле Музыканта, но получилось в кресле. Во рту скверно – ужасно много курила. Ужасно хочется кофе.
* * *Запах кофе, как в дурацкой рекламе, поплыл по квартире и разбудил Музыканта. Он тоже долго соображал, что и где. Почему не у себя, а на непонятно чьей кровати? За всю историю любви Ана и Музыкант так и не добрались до квартирных посиделок, средневековая галантность каждый вечер заканчивала поцелуем у подъезда.
Музыкант попробовал пошевелиться, но снова застонал. Организм чувствовал себя так, будто по нему проехались КРАЗ’ом. Дважды. Или «Леопардом» дважды, сейчас уже все равно, чем проехались. На новый стон выбежала Ана, бледная, с черными кругами у глаз.
– Жи-вой? – Ана посередине слова перешла на шутливый тон. Насколько смогла – вспомнила наставления Буддиста не показывать, что дела плохи, представлять все так, будто Музыкант получил пару царапин и не сегодня-завтра все заживет.
– Кажется. – Музыкант попробовал улыбнуться, память потихоньку возвращалась.
Ана подошла к нему.
– Прости, что я такая страшная. Почти всю ночь не спала.
– Это ты мне говоришь? – Музыкант попробовал улыбнуться шире, но разбитый рот не позволил. – Я-то, наверно… Представляю. Хотя лучше не представлять. Да?
– Ну, – Ана проглотила комок в горле, – твой друг сказал, что ничего страшного, через недельку будешь как новенький.
– Какой друг?
– Ну этот, что тебя вчера привел.
Музыкант на секунду закрыл глаза.
– Правильней сказать, что вчера меня спас. Кстати, я его совсем не знаю, вчера познакомились при пикантных обстоятельствах. Странный человек, да?
– Немного. Он живет в моем подъезде, но я с ним никогда не говорила, только раскланивалась.
Ана стала на колени и прижала руку Музыканта к губам.
– Хоть одно живое место есть, да?
Ана еще раз вспомнила про наставления.
– Не ной, милый. Чуть жалкая. Но пройдет. Быстро пройдет. Врач прописал быстрое выздоровление.
– Какой врач?
– Ну тот, что тебя вчера привел. И спас. Он врач.
Музыкант снова закрыл глаза. Попробовал вспомнить вчерашний вечер, но воспоминания шли обрывками и очень шумели, болели в голове.
– Это кофе? Хочу кофе.
– Прости, милый, но кофе не получишь. Будешь питаться витаминами, пока не выздоровеешь.
– Злодейка.
– Злодейка! Будешь лежать и меня слушаться. Будешь?
– Буду, конечно. Можно я скажу, что я тебя люблю?
– Дурачок.
– Не совсем.
* * *Ане было приятно играть в доктора. Совсем как в детстве – любимая игра. Только французские духи переводить в качестве спирта было жалко, одеколона в доме не нашлось.
– Ничего, если я протру тебя водкой?
– Ты пьешь?
– А как же!
– Крошка любит выпить, этим надо воспользоваться. – Картавое подражание Музыканту удалось, челюсть еле ворочалась.
– Ты что-то осмелел за последние сутки.
– Просто из меня выбили всю дурь. Дай мне кофе.
– Угу! – Ана сосредоточенно разматывала эластичный бинт и с интересом разглядывала слишком стройный торс Музыканта. – Не стонать! Сейчас будем творить чудеса. – Она разложила перед собой буддийскую схему и стала наносить китайскую мазь на точки.
– Это он тебе нарисовал?
– Ты что, ревнуешь?
– Конечно. Конечно. Нет, конечно.
– Правильно. Господи. Если честно, я немного боюсь. За него. Ты помнишь, как все было?
– Отрывками. Прости, не хочется рассказывать.
– Его ночью забрали в милицию.
– Кого, этого подонка?
– Нет, нашего врача-хранителя.
– За что?
– Самооборона! – Ана повторила буддийское слово со знанием дела. – Это уголовно наказуемо.
– Шутишь?
– Не шучу, милый, не шучу. Впрочем, думаю, ничего ему не сделают.
– Почему он меня отбил у этих, не знаю как назвать? Странно, да?
– Просто порядочный человек. Или просто человек. Хотя и странный. Теперь, милый, обнажи свои ноги.
Музыкант лежал, почти сидел на высокой подушке, снова запеленатый в эластичные бинты. Кофе ему не дали. Ана кормила его с ложечки йогуртом, поила соком. Слава богу, продукты в доме были. Но немного, придется бежать за добычей.
После еды Музыкант ослабел. Или чуть раньше.
– Ты поспи, милый, я сбегаю, куплю еды.
– Как твоя работа?
– Ничего, не волнуйся. Отпрошусь, простят.
– Ладно, сплю. Чувство вины оставлю на потом.
Ана легко-легко поцеловала Музыканта, чуть коснулась разбитых губ и выскользнула из квартиры.
IV
Сон продолжался целую вечность, но прервался. Снова пришлось соображать. Что это? Звонок дребезжит под ухом. Хорошо, что рука не думала, сама потянулась к телефонной трубке.
– Да.
– Доброе утро. Вы друг Аны?
– Да. А вы…
– Да, это я.
– Ана говорила, у вас неприятности из-за меня.
– Не из-за вас. И неприятностей, по большому счету, нет.
Голос Буддиста был ровный и светлый, чуткое ухо Музыканта уловило нотки, которых он у других людей не слышал. А обычные для людей нервозность, недовольство, довольство, сытость – их как будто стерли.
– Сейчас дело в другом, – продолжал Буддист, – мне придется вас потревожить, я оставил у Аны ключи от своей квартиры.
– Да, конечно… найдем. Когда вы будете? – Музыкант уже мысленно начал искать ключи, хотя понятия не имел, где их искать?
– Через минуту, заодно и вас осмотрю, если не возражаете.
– Господи, мне ли возражать!
– Вот и славно.
Через минуту Буддист позвонил и еще минуту ждал, пока Музыкант, охая, добрался до двери.
– Голова не кружится?
– Кружится немного. Но так, не очень сильно.
– Так и должно быть. На самом деле, ничего страшного нет. Не тошнит?
– Немного подташнивает.
– Хорошо, пойдемте в комнату, я вас осмотрю. Секунду подождите, руки только вымою.
Буддист колдовал над телом Музыканта, рассматривал зрачки, легонько заламывал конечности, включая голову, нажимал на разные точки, очень незаметно задавал вопросы. А потом подвел итог.
– За пару недель я могу вас поставить на ноги. Только придется работать, само все не пройдет, курс должен быть активным, взаимным. Готовы?
– Куда ж я денусь?
– Хорошо, я вернусь, буквально через пять минут, возьму все необходимое и вернусь. Вы пока лежите, дверь я только прикрою, не думаю, что сюда кто-то успеет забраться.
Входная дверь негромко хлопнула.
– А! Это Ана. Не придется оставлять вас одного.
Ана осторожно вошла в комнату.
– Услышала голоса, немного испугалась. У вас все в порядке?
– Да, в полном. – Буддист чуть наклонил голову, а Музыкант повторил наклон и поморщился от неприятного чувства чугуна в голове.
– Вас продержали в милиции всю ночь?
– Нет, через час отпустили.
– Что же вы не пришли? У меня остались ваши ключи.
– Было уже слишком поздно, вам и так хватило волнений.
Ана даже не нашлась, что сказать в ответ. Буддист оставался невозмутимым, безобразно невозмутимым; казалось даже, если выкинуть какую-нибудь жуткую шутку, облить его водой, кипятком, или крикнуть: «Я только что убила твою мать! Козел!» – он бы так же чуть наклонил голову в знак понимания. Впрочем, его глаза не были абсолютно безразличными, они чуть светились. Но не смеялись, как у Музыканта порой.
– Не волнуйтесь, Ана. Все хорошо. Сейчас возьму инструменты и вернусь. Будем чинить выздоравливающего. Не люблю слова «больной».
Входная дверь еще раз негромко хлопнула. И еще раз – ровно через пять минут.
– Ана, позвольте, я вымою руки.
– Да, конечно. Я свежее полотенце принесу. Мне можно побыть здесь, посмотреть?
– Можно.
Музыкант полулежал на высоких подушках. Буддист взял небольшую трубку, распечатал пакет с короткими иголками. Протер спиртом левую руку Музыканта и не спеша вогнал в ладонь и пальцы с десяток иголок.
– Что вы чувствуете?
– Не знаю. – Музыкант еле шевелил губами. – Кажется, я засыпаю.
– Хорошо. – Буддист отпустил руку на кровать, и вслед за ней отвалилась голова Музыканта, погрузилась в сон. – Пойдемте, покурим, Ана. Хотя вы, наверное, вчера так накурились, что и думать об этом тошно.
– Угадали. Я лучше выпью кофе.
* * *Ана решилась на вопрос, который долго вертелся в голове.
– Простите, я так и не спросила, как вас зовут?
– Бут. Зовите меня Бут.
– Такое странное имя.
– Это не имя, прозвище, еще со школы.
– Странно. Мой друг тоже любит, когда его называют как в школе – Кай.
– Каждый имеет право на собственные причуды, даже на собственный идиотизм.
– Да. Кажется, я где-то это читала. Не помню где. А что за странные иголки? Мне казалось, они должны быть длиннее.
– Они и есть длиннее – в классической китайской и японской акупунктуре. Но это особая техника – су-джок, корейская. Работа ведется небольшими иголками только на кистях рук и на стопах. Иногда это намного эффективнее корпоральной иглотерапии, поскольку…
– Вы действительно врач?
– Да, конечно. Рефлексотерапевт. А почему вы спросили?
– Вчера, когда забирала лекарства, не удержалась, любопытно было, посмотрела на корешки ваших книг. Ни одной медицинской не нашла.
– Понятно. Медицинские я храню отдельно. У меня есть очень редкие, просто бесценные. Будет жаль, если их случайно украдут. Специально – вряд ли.
– Дайте сигарету.
– Точно надо?
– Да.
Ана затянулась с легкой гримасой.
– Простите. Я слышала, что это помогает только… простите…
– Понимаю. Сейчас развелось много нетрадиционных лекарей. Но я – традиционный, не из тех, кто загоняет иголки с умным видом, ничего толком не понимая. Наверное, это худший вид шарлатанства.
Ана хотела виновато улыбнуться, но улыбнулась просто.
– Я вчера хотела позвонить, узнать, что с вами там происходит, но не решилась. Что они делали с вами?
Буддист чуть прикрыл глаза. И Ана вместе с ним провалилась в другой мир. Где не было стен, все звуки приглушены, как на небольшой глубине, только верхнего света и зеркала поверхности тоже не было. Ана чувствовала руку Бута – где-то рядом. Хотела повернуться к нему, но перед ней открылась полоса длинного темного коридора, он пошел прямо на Ану, несколько раз развернулся и раскрылся казенным кабинетом в NNN-ом отделении милиции. На казенном стуле сидел Бут, а напротив него в дешевом кресле за раздолбанным столом развалился потрепанный Орел в милицейской форме. Маленькая головка с глазами-бусинками. Жесткие, тронутые сединой перья топорщились на краю милицейского воротничка.
– Плохи ваши дела, уважаемый. – Орел посмотрел одним глазом через стекло очков в какую-то бумажку. – Вот у меня заключение дежурного врача Первой Градской больницы, что граждане Хомов Александр Владимирович и Саспинсюк Валерий Аркадьевич были доставлены с тяжкими телесными повреждениями. Сейчас врачи борятся за ихнюю жизнь. Ваших рук дело? Так? Людей убиваете. Свидетели показали…
– Чушь. – Коротко прошипел-перебил Буддист и чуть прикрыл глаза. – В Первой Градской. Никто за них не борется. Ваш человек их туда доставил и сдал дежурному санитару. И получил санитарский диагноз «тяжкие телесные». Дежурного врача не нашли, да и не особенно искали. Вот и все. Один сейчас лежит на кушетке и держится за голову. Второй сидит на стуле со свинцовой примочкой на глазах. Чуть свет, они сами из больницы уйдут. Опохмеляться. Их даже оформить не успеют. А вы, уважаемый, просто затеяли повышение раскрываемости. Так?
– Так! – Встрепенулся Орел, стараясь не терять достоинства. – Значит, хамим. Ясновидящего строим. Только не выйдет, уважаемый. Свидетели показали, что вышеупомянутые граждане были жестоко избиты вами возле остановки, – Орел еще раз посмотрел в бумажку, – 759-го автобуса. Так что не советую, уважаемый. Даже не буду говорить, на сколько лет потянете, особенно с отягчающими. На много! На много.
Он опустил клюв, изобразил скорбную мину доброго следователя и придвинул к Буддисту лист бумаги и ручку.
– Вот вам бумага, пишите, как было дело. – Орел попробовал пристально посмотреть в немигающие глаза Бута, но не выдержал взгляда и опять стал изучать бумажку своей бусинкой через стекло очков.
– Свидетельских показаний против меня нет. – Буддист оставался волшебно спокойным.
– Так, значит, хамим.
– Бросьте. – Буддист достал мобильник и, не спрашивая разрешения, нашел номер.
– Это вы кому, уважаемый?
– Вам лучше не знать. Вот карточка моего адвоката, если будут вопросы, обращайтесь к нему, он в курсе всех моих дел.
«Да, Сергей Васильевич. Спасибо, помощь не нужна. Отбой. Нет. Нет. Еще раз спасибо. А в среду я к вам зайду. В три нормально? Хорошо. Нет, нет, все в порядке. Они у вас славные. Берегут мирную почву у нас под ногами. Спасибо. Постарайтесь уснуть. Помните волшебное слово? Повторите раз двести, следите за дыханием. Будете, как младенец, до утра».
Орел несколько сконфузился, будто петух, что гнал курицу, но не догнал.
– Это какой Сергей Васильевич?
– Неважно. Верните мои документы.
* * *Ана открыла глаза и снова очутилась на своей кухне. Так и не поняла, как успела уснуть.
– Простите, после бессонной ночи отрубилась. Простите. Вам вчера сильно досталось в милиции?
– Нет. В принципе, ничего и быть не могло. Я немного знаю законы.
– Да какие законы? Вы же вчера звонили какому-то высокому чину, насколько я поняла.
– Да, для страховки.
– Вот и я о том.
– О чем?
– Что у нас удивительная страна, где милиция – большее зло, чем бандиты.
– Не думаю. Не думаю, что у вас есть точное представление: сколько там падали, сколько честных людей. Относительно честных. Давайте без лишних эмоций, Ана. С милицией вы общаетесь только на дорогах, из окошка Фольцвагена.
– Откуда вы знаете, что у меня Фольцваген?
– В комнате лежат ключи. Но это неважно. Есть обывательское мнение, что милиция – сплошная мразь, а менты-герои живут в телевизоре. Это только часть правды. Хотя другая часть есть в ваших словах – подонков там, пожалуй, больше, чем следовало.
– Их вообще не должно быть.
– Это идеальная картина, такого ни в одной стране нет.
– Но у нас масштабы другие. Кстати, страховка вам помогла?
– Наверное, да. Но не понадобилась. Когда я понял, что меня не будут бить бутылкой по голове, дал отбой.
– Какой бутылкой?
– На сто процентов не уверен, это опять же домыслы и сплетни. Но сплетни настораживающие. Говорят, что у наших копов есть своя техника – порой бьют так, что практически ничего невозможно доказать. Да и некому. Если человеку в течение нескольких часов стучать по голове двухлитровой пластиковой бутылкой, он сойдет с ума. Просто и надолго. Навсегда.
– Ужасно. – Ану передернуло. – Я только что про это говорила. А что стало с этими, которые его били? – Ана чуть повернула голову в сторону комнаты.
– Вы действительно хотите это знать?
– Честно говоря, мне хотелось бы их засудить.
– Это не понадобится.
– Они что, уже мертвы?
– Нет. Уже наказаны. И, пожалуй, теперь у них появился шанс, как бы сказать без красивых слов, стать людьми. Стать людьми. Без красивых не получилось.
– В каком смысле?
– В прямом. Одного будут преследовать сильные головные боли, алкоголь будет их провоцировать. У другого – прогрессировать слепота с еще худшими головными болями.
Ана вытащила еще одну сигарету из пачки Буддиста. Саму себя не узнавала – обычно трепетно вежливая с малознакомыми людьми, она вела себя так, будто знала Бута с детства.
* * *Ана не успела закурить, как из комнаты раздался счастливый крик.
Музыкант сидел в кровати. И разглядывал иголки в своей ладони.
– Господи, что вы со мной сделали? У меня такое чувство, что я спал лет двести.
– Ну хоть выспались?
– Вполне. А который сейчас час?
– Одиннадцать. Вы спали полчаса.
Музыкант улыбался, как ребенок. И пока Буддист вытаскивал иголки и протирал ладонь спиртом, ребенок не отпускал детское удивление, будто первый раз в жизни увидел фокусника.
– Хорошо, – Буддист подвел какой-то свой итог. – Если не возражаете, часов в восемь вечера я к вам снова зайду. А пока сестрой милосердия поработает Ана, она знает, что делать. Если будет скучно, послушайте музыку – вот, я принес несколько дисков. Это, собственно, не музыка, а так – набор звуков. Но они лечат. Телевизор смотреть не надо. И не позволяйте Ане много курить.