Домик на дереве

Первый день.

Серебристая девятка с ржавым крылом неслась по размытой дождем дороге. Я сидел на заднем сиденье и разглядывал потертую, местами порванную обшивку дверей, иногда бросая взгляд на тонированное стекло, через которое, пусть и весьма смутно, виднелись деревья и серое небо, закрытое тучами. Да, пошел дождь. Мы с мамой ехали в такси к бабушке, уже десять минут подряд слушая ругань водителя: на погоду, на других водителей, на глупых пешеходов, на дорожающий бензин. В общем-то, он с ног до головы ругал жизнь, а я слушал. Мама, наверное, уже устала, но ехать нам еще минут пятнадцать.

– Эта чертова дорога уже превратилась в кашу! Один щебень, и тот плывет! Твою мать, когда тут положат асфальт?!

И все в таком духе. Я уже научился предсказывать его реплики. Темное стекло плакало, показывая мне опушку леса; мама иногда отвечала на слова таксиста, но в голосе чувствовались вялость и раздражение. Солнце уже заходит, а она работала с самого утра, причем не у нас дома – в Химках – а в Самаре, в командировке, вроде. Позвонила мне и сказала брать билет на поезд до этой дыры – целый день ехал, и, когда, наконец, ступил ногой на землю русскую, меня потащили в такси со словами: “Едем к бабушке, ты останешься там на месяцок, подышишь свежим воздухом”. Если бы она предупредила меня сразу, я бы, конечно, билет не взял, но кто же знал, что жизнь так повернется?

Гром прогремел, всколыхнув старую память. Я уже бывал на этой дороге лет пять назад.

– Максим, солнышко, можешь поставить телефон на зарядку? – мама обернулась ко мне, держа в руках темно-синий чехол, закрывающий битое стекло старого сяоми.

Мне шестнадцать лет, кстати.

Я покачал головой.

– Мой повербанк пал смертью храбрых еще на вокзале.

Она тяжело вздохнула.

– И что теперь делать? Мне позвонить должны.

– Думаю, у бабушки найдется немного электроэнергии.

– Если свет там не отрубили, – бросил водитель, – В такую погоду могут оставить без электричества. Хорошо еще, что лето, а то я бывал там зимой и как-то остались мы без света, и отопление сдохло, ну, без света, – он сложил руки на руле, и, поворачивая голову то на дорогу, то к маме, странно тянул слова, – К вечеру сидели под одеялами и со свечками. Я потом генератор купил, а то так и насмерть замерзнуть можно.

– Да и париться не стоит, – сказал я маме, – Связи все равно нет.

– Успокоил, блин, – она посмотрела на меня с безнадёжной улыбкой.

– Ну связь там ловит местами, палки есть. Но не везде. Местами, – водитель продолжал что-то говорить, но уже тихо и обрывчато, словно ему только и надо было, что занять свой рот какими-нибудь словами, неважно какими, главное – чтобы было. Как-будто молчание вызывало у него нестерпимые муки.

Мимо проплывали кусты и цветы, сквозь стекло и дождь казавшиеся жутко серыми и тоскливыми. Как здесь живут люди? Ну, то есть, понятно, старики уже привыкли, им тут неплохо, но ведь в деревне есть и дети. Как они выживают? Небось, даже не знают, что такое фастфуд. У них есть школа? Я не помню, была ли тут школа, когда я приезжал в прошлый раз. Вдруг они вообще не знают, что такое математика? Везет…

Дома начали вылазить, как грибы после дождя. Спускаемся по щебню вниз, а по сторонам от дороги, как забор, разных форм и размеров стоят жилые здания, начиная от деревянных хижин, заканчивая кирпичными, облицованными неплохим фасадом, иногда даже двухэтажными(очень редко) домами.

Слева я заметил трактор и камаз. Камаз, определенно, был не на ходу – задняя ось куда-то запропастилась. Они стояли возле поломанного или просто упавшего под гнетом времени ограждения из металлических пластин, рядом с выцветшим синим домом. Потом мы свернули направо, и, проехав километр, машина остановилась.

– Мы все? – спросил я.

– Доехали, – ответил таксист, пока мама доставала кошелек из сумки.

Восемьсот рублей, между прочим, мама отдала за услуги этого уже немолодого человека с ужасной щетиной. Довольно дешево, учитывая условия нашей поездки. Я открыл дверь машины. Со скрипом. И тут же попал белыми кроссовкам в коричневую лужу, быстро пересказал ругательства водителя, коих было немало, и доплелся до бабушкиной калитки, неся на плечах черный рюкзак с вещами, которые я собирал на дня два-три, перепрыгивая комья грязи и, как бывалый канатист, балансируя на тонкой линии уцелевшей, и все же мокрой, травы.

Гром ударил еще раз, и я увидел молнию, рассекающую темень опустившегося вечера. Мама встала рядом со мной – ее черные кудрявые волосы прижались к вискам – и жестом велела мне открыть багровые врата в мир потерянной цивилизации. Каменная плитка разношерстной масти вела нас до крыльца, где мы встретили стоящую посреди деревянного настила бабушку. Она была немного полной и низенькой, с радостным, почти светящимся лицом и короткой стрижкой с редкими темными волосами.

Раскинув руки, она сказала довольно громким и живым голосом:

– Ох ты, Господи, добрались все-таки до бабки. Ну проходите, давайте, а то льет как из ведра. Ой, Максимка, сколько лет! – она обняла меня, а потом принялась за маму, – Ну здравствуй, доча!

– Привет, мамулечка!

Мне стало немного неловко от их телячьих нежностей, и, взяв мамину сумку, я прошмыгнул в сени. Небольшое помещение, белый шкафчик, газовая печка, ничем не прикрытые трубы и желтый свет лампочки. Обжитое место встретило меня запахом свежей выпечки и каким-то тонким, теплым уютом, словно я вернулся с тяжелой работы в свой дом, где накрыт стол и готова постель.

Я скинул сумки возле маленького стола, забитого всякой всячиной, вроде семян и огородного инвентаря, пары ножниц и каких-то ниток, и прошел дальше, попав, видимо, на кухню. Она тоже была небольшой, но это потом, ведь как только я туда вошел, передо мной встал стол, уже побольше, на котором стояли пару тарелок, с горкой заполненные булочками и, как я понял, сырниками. Я быстро окинул взглядом помещение, заметив много всяких сувениров и кружек, разложенных на полочках, и плиту справа, возле раковины, на которой стоял большой казан. По запаху я догадался, что там находится плов. Я, оказывается, был голодным и тут же плюхнулся на диван возле стола, потянув руки к какой-то пиалушке: там была сметана. Только потом до меня дошло, что на столе были еще две такие пиалушки, но уже с вареньем и, судя по всему, медом(я редко имел с ним дело, но у меня есть какая-никакая дедукция). Зашли мама с бабушкой, о чем-то беседуя, пока я тянул лапы к булочке.

– Максим, сначала горячее! – они сказали это в унисон, клянусь своими пломбированными зубами.

– Но можешь пока съесть булочку, – добавила бабушка, подойдя к плите, – Я сейчас наложу плова.

– Хорошо, – ответил я с забитым ртом, – Только я сбегаю на улицу.

И я быстренько ушел, потому что вспомнил, что туалета дома здесь нет, а мне надо было отойти по своим делам. Долгая поездка, все-таки. Дожевав булку, я уже шел мимо бани – большое здание из бревен с интересной трубой, похожей на замковую башню. За ней стояла синия пластмассовая бочка, почти с меня ростом. Я шагнул вправо и направился к деревянной кабинке с дверью, на которой была нарисована русалка, правда, за годы краска потрескалась и спала, и теперь только смутный образ остался от прежнего рисунка. Это и был туалет, внутри которого, на удивление, пахло каким-то порошком. Внутри была мягкая сидушка для унитаза и маленькое оконце, треснутое посередине. Кое-где висела паутина, на которой пауки поедали мертвых мух.

Когда я вышел из туалета, то тут же напоролся на лежащую у ступеней лопату. Дождик падал на черенок, оставляя разводы грязи в виде кривой окружности. Ступени, на которых лежала лопата, уходили на самый верх холмика. Там стояло сооружение, похожее на телефонную будку, но сделанное из кирпича. Крыша была шиферной. Мне все это показалось странным, ведь погреб обычно под землей делают.

Я перешагнул лопату и уже было решился возвращаться в дом, но вдруг оглянулся направо. Там возвышался, окутанный тьмой и облитый дождем, густой лес. Он сливался в одну большую черную точку. Полночь приближалась неумолимо.

Через огород тянулась узкая тропа, по которой, собирая большой слой земли подошвами кроссовок, шел я. Кроны почти незаметно качались на ветру, но шум дождя затмевал шорох листьев.

Ох и пожалею я потом об этом.

Остановившись возле конца огорода, я стал смотреть на стену деревьев. От них веяло холодом и свежестью, но в тоже время они были мрачными и жуткими. Какой-то треск раздался слева, а потом вдруг – чириканье. Я увидел огромный ствол, принадлежавший дубу, чей вид выражал непоколебимое величие и грандиозность. Наверное, он был старше любого жителя этой деревни. А может, и самой деревни. Я промок насквозь, но не спешил уходить. Низ моих брюк был полностью заляпан, не говоря уже о некогда белых кроссовках, но сейчас я был увлечен только этой равнодушной и контрастной природой. Но потом мне стало не по себе. Сначала прозвучал какой-то глухой удар, но так тихо и неуловимо, что я решил, будто мне показалось. Потом был крик. Какой-то отчаянный и безнадежный. Мне стало очень страшно, но ноги не двигались. Вопль был приглушенным и тихим, и я надеялся, что источник этого ужасного звука где-нибудь очень далеко. Через пару секунд после того, как все стихло, я как-то жалко сглотнул и начал пятиться назад, не сводя глаз с поглощающего рассудок леса. Так я доплелся до холмика, все еще кидая взгляды то на огромный дуб, то на место, которое, как мне казалось, вело в сторону крика. Ударил гром, где-то сверкнула молния. Я развернулся и быстрым шагом пошел к крыльцу миновав бочку с лопатой. Когда я стал снимать обувь перед ступеньками, до меня наконец дошло: навес оставался бесшумным. Ничего не стучало. Дождь кончился, хотя небо все еще было серым. Сняв мокрые носки, я прошел на кухню, стараясь не показывать свое удивление и непонимание, смешанное с испугом. Но в голове все еще раздавался крик.

Что это было?

Мама с бабушкой ели плов.

– Максим, садись давай, пока горячее! – бабушка взяла кусок черного хлеба.

– Угу.

Стеклянная кружка висела над раковиной на подвесном держателе. Я обернулся к ним, взяв кружку.

– Ширинку застегни, – сказала мама, с пылким аппетитом черпая ложкой плов. Она бросала на меня призывающие взгляды, как бы говоря мне, чтобы я торопился.

Налив себе воды, я сел на диван(перед этим застегнув ширинку, конечно).

– А чего воду то? – спросила бабушка, – Чай же есть. И кофе тоже. Налить?

Она ничего не ответила на мои покачивания головой, но немного погодя продолжила с другой темой:

– Следующий год – последний. Как там в школе? Золотая медаль будет?

Мама тяжело вздохнула, увидев мои брюки, и стала оглядывать свои, пока я, закусывая сырником плов, пытался подобрать слова для ответа.

– Ну, вообще-то, неплохо. Пара четверок стоит, но их можно исправить потом, да и… что там в школе может быть? Как-то учимся.

– А поступать уже решил куда? В Москве будешь?

– Да, скорее всего, куда еще?

– Если ЕГЭ хорошо сдаст, – сказала мама, – Больно ты начал пропадать в интернете и в игрушках, а ведь год последний.

– Не пропадаю я нигде. Я учусь, и в интернете тоже.

– Да-да, поэтому на тебя жалуется ваша литераторша.

– Ну хватит уже, Диан, пусть пацан поест, – бабушка разливала чай в большие кружки и все заглядывала в холодильник, предлагая мне сливочное масло, сыр, колбасу, творог, йогурт и салат. Я отнекивался, говоря, что на столе достаточно еды.

– Только приехал, а ты уже грузишь его. Кстати, еще есть пицца, правда на сковороде деланная.

– Нет, спасибо, бабуль, я наелся. Было вкусно.

– Ну тогда можешь пойти в комнату, постель уже застелена. Интернета тут особо не найдешь, хотя у меня стоит роутер, пароль вон там, сверху, на полке. Да, листочек. Только аккуратно, там еще куча всякого навалена.

– Нашел, спасибо.

– Ноутбук в комнате, телевизор в зале, дальше сам разберешься, думаю, а мы пока с мамой твоей посидим, – она начала убирать со стола остатки плова и прикрыла булочки тканевой салфеткой с непонятным узором, – Помнишь Мишку? Слышала, что с ним случилось?..

Я закрыл дверь, включил свет и удивился: стена передо мной вся была забита фотографиями в рамочках, на которых красовались мои родственники, запечатленные в разные моменты времени. Я даже нашел свою фотографию, где я совсем маленький, лет пять-шесть от роду, стою в квартире в рваной футболке. В эту стену упирался темный стол, где были разложены тетради, папки и ручки, а посередине был открыт ноутбук, на вид совсем старенький. Боюсь представить, в каком году его купили. Слева от него – принтер. Моя бабушка работает инженером ПТО в городишке неподалеку.

Я оглянулся и встретился со своей кроватью, представляющую из себя раскладной диван немалых размеров, на котором могут спать два человека. А вот сама комната была не такой уж большой, поэтому диван в разложенном виде забрал чуть ли не все место.

Циферблат на моем телефоне показывал одиннадцать. Не то, чтобы поздно, но я устал.

Надо было убрать лопату со ступенек.

Второй день.

Белая плитка потолочного пенопласта, изрезанная линиями, местами была не очень белой, да и висела на добром слове, вместе с люстрой посередине. Одна лампочка не работала.

Я проснулся от солнечного света, пробивающегося сквозь бежевую шторку на окошке, и теперь разглядывал потолок, потом повернул голову направо, уткнувшись в шкафы. Не было ни малейшего желания вставать с постели, поэтому я дотянулся до телефона и зашел в телеграмм, скорее по привычке, нежели по нужде, и, подождав полминуты, пока он подгрузится, увидел всё те же пустые чаты. Ничего нового. Пришлось вылазить из-под одеяла.

Бабушка сидела на кухне и смотрела какую-то программу на маленьком телевизоре у самого потолка в углу, когда я, распахнув дверь, прогорланил сонным голосом:

– Доброе утро!

– О, встал уже, доброе утро – она посмотрела на часы, – Ну, вообще-то, десять часов как, пора бы. Так, смотри, – бабушка указала на стол, где мирно располагались две тарелки, накрытые салфетками, – Тут булки старые и я еще оладушек испекла, пока ты дрых, но сперва тебе умыться надо, в бане можешь. Щетка, паста на шкафу в сенях. Варенье будешь? Можешь открыть, смородиновое вроде стоит в сенях, а я пока вещи поглажу в зале. Кстати, – она выключила звук на телевизоре, положив пульт на стол.

– Тебе что постирать надо?

– Не-а. А стоп. Всё! – я вспомнил вчерашний день и только сейчас понял, что стою в грязных брюках.

– Ну тогда кидай возле машинки. Есть что одеть?

– А, кстати, джинсы я взял.

От меня ускользнуло самое главное, пока я перебирал в голове свои пожитки: где же я кинул рюкзак?

– Ну, если что-нибудь надо будет, я найду, – сказал бабушка, держа в рука пару носков.

– Хорошо, иду в баню.

Она улыбнулась.

– Давай.

Это было довольно большое здание с навесом, под которым стоял тяжелый деревянный стол, покрытый уже изломанным лаком. Здесь, наверное, собирались на праздники. Я вошел в предбанник, где стоял диван(да, еще один, у бабушки их три) и старенький холодильник, и прошел дальше, включив свет. Вода была прохладной, поэтому надолго я не задержался.

Вернувшись, я тут же сделал себе кофе не без помощи со стороны и сел завтракать. Оладушки были действительно вкусными.

– Ну, расскажи что-нибудь. А то сколько лет не виделись, наверное, накопилось историй.

– Да не особо. Был один случай… а-а, мама спит еще?

– Она тебе не сказала? Уехала уже мамка твоя, на автобусе с утра.

– Да ну? Серьезно? – я чуть не уронил надкусанный оладушек, все еще надеясь, что она пошутила насчет месяца в этой глуши.

Бабушка рассмеялась, сдержанно и по-доброму.

– Не переживай так, обещала вернуться. Правда, когда – не сказала. Но ты ешь, ешь, потом сетовать на судьбу будешь. И да, раз уж ты приехал, я дядьку твоего ждать не буду, так что держи поручение: если станет слишком скучно, там, возле бани, сбоку, дрова лежат, – она подняла брови и цокнула языком, а потом подмигнула, – Их бы наколоть, а то баню топить уже нечем.

– Да… я посмотрю, только…

– Колун и топор тоже там, бить лучше колуном. Я пока посмотрю, что в холодильнике осталось, и, может, на вечер испеку зебру.

– Хорошо.

И что мне делать?

Я доел и пошел на улицу, но остановился у порога. Дверь была открыта. За белой москитной сеткой виднелась баня. Мои светлые джинсы отлично подходили к моим белым носкам.

– Бабуль, у меня же… – я не знал, что правильней сказать, и в итоге пробубнил это:

– Ну… чистая одежда!

Я прошел обратно на кухню, уставившись на дверь, ведущую в зал. Ореховая, с золотистой ручкой, обмотанной белой тряпкой, а посередине шершавое непрозрачное стекло. Ручка не дернулась, но дверь распахнулась и несильно ударилась об диван, стоящий рядом, поскользив обратно. Бабушка замерла на месте, но, быстро что-то сообразив, коротко сказала:

– Пошли за мной.

За ее плечом, стоя на подоконнике, виднелся горшок с еще не распустившимся цветком. Он был прикрыт розоватым тюлем. Я проскочил вслед за бабушкой в комнату, которую мог называть теперь “моей”. Она открыла большой шкафчик такого же, как и дверь, орехового цвета, но чуть темнее. Дверцы издали короткий скрип и за что-то зацепились, но в итоге открылись. Средняя полка была забита лекарствами в зеленой корзинке, а на верхней лежала стопка одежды. Бабушка не доставала до верха.

– Вытащи-ка мне.

Я сложил стопки на свою кровать, и бабушка стала их разбирать, собирая новые стопки. Она дала мне синие штаны и черную футболку со странным рисунком в виде пантеры и каких-то индейских принадлежностей, вроде перьев и курительных трубок. Все это было украшено разноцветными камушками по контурам.

– Могу предложить только такое, – сказала бабушка, взглянув на мою гримасу, выражающую одновременно торжество, удивление, безысходность и желание рассмеяться. Штаны с футболкой были на пару размеров больше моего. Бабушка довольно улыбнулась, посмотрев на меня в новом наряде.

– Пойдет. Не на парад мод идешь же.

Я кивнул, принимая правоту ее слов.

– Дрова колоть – много красоты не надо.

– Да мне бы руки не отрубить… – вяло прошептал я, не зная, что будет дальше. Для меня это впервой.

Я обул галоши и пошел по каменной плитке к бане. Возле стены, напротив сарая, уходя метра на три вверх, лежали сложенные друг на друга поленья. Большие и круглые. Одно полено, короткое, но широкое, вертикально стояло на земле, и из него торчал топор с деревянной ручкой, а рядом, облокотившись на полено, еще один, но уже полностью металлический. Вокруг валялись щепки, утопая в редкой траве. Я попытался выдернуть топор из полена, но получилось не с первого раза. И не со второго, и даже не с третьего. После всех попыток достать топор, который самоотверженно поднимался вместе с поленом, я решил ударить его другим, металлическим. Это был колун с большим клином, приваренным к обрезку трубы. Обхватив ручку двумя руками, я поднял колун и ударил им по топору. Тот, конечно, выскочил, да так, что чуть не упал мне на ногу, благо я вовремя отскочил, и, споткнувшись, упал вместе с колуном, поцарапав руку о гвоздь, валяющийся рядом. Кровь стекала по пальцу, а я чувствовал себя как минимум армрестлером. Колун весил килограмм пять точно.

Сто семьдесят четыре сантиметра – это мой рост. Пятьдесят четыре килограмма – вес. Я дистрофик. “Спичка”, как говорит моя мама.

Я вытер кровь об стену бани и встал на балку, опирающуюся на сломанную часть забора за баней. Отсюда я мог доставать до верхних поленьев, и, с трудом перекатывая их, я сбросил четыре на землю, решив, что этого хватит на первое время.

Моя попытка поставить тонкое полено на колоду одной рукой не увенчалась успехом. Пальцы еле цеплялись за кору, но другая рука была занята колуном и я никак не хотел отпускать его. В итоге полено упало, оставив мне занозы на память, и я, пытаясь вырвать их, услышал бабушкин голос. Она стояла возле крыльца с черной сумочкой, висящей на плече, и смотрела на меня с улыбкой. Наверное, я выглядел очень глупо.

– Максим, я уезжаю на работу! Вернусь только часов в шесть! Поешь чего-нибудь на обед, все в холодильнике, – она пошла в сторону калитки и теперь до меня доносился звук рычания мотора.

– Звони если что! – сказала напоследок бабушка и скрылась из моего поля зрения.

Я кивнул с самым непринужденным видом и снова начал теребить пальцы, пытаясь вытащить занозу.

Одно за другим поленья ломались под колуном на все более мелкие дрова. Я успел набить руку за пятнадцать минут, но все еще боялся, что какой-нибудь шальной обрубок прилетит прямо в меня, поэтому бил не со всей силы, стараясь следить за отлетающими дровами. Когда рядом образовалась большая кучка, я стал думать, куда их девать, и, ничего не придумав, решил заглянуть в баню.

На пороге лежала деревянная решетка с серой, совсем ужасной на вид тряпкой. Я перешагнул ее и заметил небольшое местечко, где были сложены дрова, между стенкой и старым холодильником.

Через полчаса я сидел, опираясь на поленья, весь уставший и потный. Плечи жутко ныли, а к телу липла не только одежда, но и труха, разлетающаяся повсюду от ударов колуном.

– Пора заканчивать, – вслух проговорил я и снял с себя футболку.

Прохладная вода падала на половицы в затемненной, по сравнению с дневным светом, бане. Быстро ополоснувшись, не снимая штанов и галош(почти все обмочил), я вышел под навес и, набрав полную грудь воздуха, до того чистого и, как бы странно это не звучало, вкусного, я наконец понял, что чувствовал последние полчаса.

Мне нравится.

Ветерок пробегал мимо, оставляя дрожь на мокром теле.

Я чему-то улыбнулся и отправился домой, чтобы переодеться. Солнце согревало, голубое небо равнодушно осматривало мир. Где-то лаяли собаки. Рыжий кот пробежал по фундаменту дома, скрывшись в саду с малиной.

Я сел на бабушкино кресло, пододвинув его к столу, и включил ноутбук. Нашел какой-то фильм и поставил его, молясь всем богам, которых знал, но в итоге затея оказалась провальной: десять минут ждал, пока прогрузятся две минуты хронометража. Черт, это даже не провал, это абсолютное аннигилирование научных достижений двадцать первого века.

С упадническим настроением я сполз со стула и начала думать, чем же занять себя, пока блуждающие где-то в пространстве глаза не зацепились за полки шкафов, забитых книгами разных размеров и цветов, но единых в одном: они были старыми. Я подошел ближе, провел рукой по темному твердому переплету первого тома собрания сочинений Михаила Лермонтова, и, вдохнув немного пыли и ощущения безысходности, потянул за корешок, вытаскивая увесистую книгу из медвежьих объятий ее собратьев. Шуршание страниц заставило меня осознать, что все это время я провел в тишине, и запах бумаги желтоватого оттенка, местами стертая краска печатной антиквы и нумерация внизу вызвали чувство ностальгии по тем временам, когда я читал маминого Тома Сойера, лежа в кровати под ватным одеялом. Давно это было.

Я пролистал пару стихотворений – хоть и не люблю Лермонтова, но его “Дума” и “Пленный рыцарь” весьма интересны – и перешел к поэмам. Прочитав отрывок “Демона”, я положил книгу обратно на то место, откуда взял, и снова начал бегать взглядом по авторам и названиям, высеченным на переплетах, остановившись на “Графе Монте-Кристо” старшего Дюма, но, оценив размеры книги, решил продолжить поиски подходящего чтения, дойдя до того самого гения споров и коротких рассказов – Эрнеста Хемингуэя.

Начав со “Снегов Килиманджаро”, я закончил на “Старике и море”, а за окном солнце уже клонилось к опушке леса, готовясь облить темнеющее небо парой пакетиков крови.

– Максим! – донеслось с входных дверей, – Ты дома?

– Да, – хрипло вымолвил я, пытаясь крикнуть, – Дома! Жив, здоров!

– Кушал что-нибудь? – бабушка появилась передо мной на пороге комнаты, облаченная в темно-синее платье с узором.

– А ты куда собралась?

– Дурень, я только вернулась. Ты тут один сидел все это время и даже про бабку ни разу не вспомнил? Я на работе была, уехала, когда ты там с дровами мучался, крикнула же тебе, что до вечера.

– А-а-а, точняк, ты же говорила… – а я и забыл.

– Ну так что, ел? Чем обедал то?

– Чем обедал?.. Ну, я… а сейчас не обед разве?

– Время видел? Или вы там в Москве только в шесть садитесь обедать?

– Да ну! Уже шесть? Я думал часа три только… зачитался немного, – я бросил законченный сборник рассказов на постель, заметив, что она до сих пор не заправлена.

Она подняла уголки губ в непринужденной улыбке, взглянув на Хемингуэя.

– Ожидала чего угодно, но только не такого объяснения. Я бы охотнее поверила, что ты все это время где-то кутил.