Тень ее третьего имени

– Адель! – махнул рукой папа.

Распростерев объятия, я бросилась к самому дальнему столику у окна. Он встал. Чуть пошатнулся, когда я навалилась на его крепкую грудь. Папа рассмеялся бархатным басом.

– Я уменьшаюсь или ты все растешь? – оглядел он меня, словно мы не виделись пару лет.

Я не стала говорить, что все дело в нем. Папа так старался поддерживать в зале форму. Пил морковный фреш за обедом, ложился спать до десяти, даже ходил на массаж лица, но без большой пользы. Возраст давал о себе знать. Лоб папы укрывало все больше морщин, щетина давно превратилась из смоляной в «соль с перцем».

Я знала, в чем дело. И мне было жаль. Это моя мать изводила его своими идиотскими просьбами. Манипуляциями, требованиями вести вместе с ней ее чертов бизнес. Ну, посмотрите на него! Какая реклама? Договоры с клиентами, партнерами? Моему папе сидеть бы где-то в Аризоне, любоваться звездами ночью, а днем писать картины. Забыла вам сказать. Он был потрясающим художником в молодости. Самоучка, рисовал лучше многих выпускников Академии Искусств. Но мать выкинула на помойку его талант. Не позволила даже стать дизайнером в ее компании. Холодная, лживая сука. Ее муж увядает на глазах, лишь бы ей было хорошо, а она всегда все принимает за должное.

Однако говорить это папе бесполезно. У него вообще был свой интересный взгляд на мир, который отчасти впитался и в меня с его колыбельными в детстве. Мы и сейчас заговорили об этом гребаном балансе. Случайно. А началось все с насущных дел, с моего пересказа встречи с Тео. Тайн от папы у меня нет. Я рассказала о своем письме редактору, о том, что я так и не обратилась к нашему знакомому агенту. Лишь попросила почту самого мистера Ферретти.

– Но почему? – отклонился папа на диван.

Сложно сказать. Я ощутила странное наитие. Что нужно быть не как все, что, если я пойду туда, откуда никто не привык ждать ответа, то выиграю куш. И оказалась права.

– Ты сильно рисковала, – покачал головой папа, разливая молочный улун по чашкам. – Так не поступают, Адель. Без агента в издательском мире делать нечего.

– Да брось, пап. Границы только у нас в голове. Хорошие девочки попадают в рай, а плохие, куда захотят, слышал такое?

– Куда захотят, но не в рай, да? Покоя в твоей душе никогда не будет.

Первый же импульс – все рассказать. О прошлых трех днях, завтраках у реки, о Ривере… В сердце что-то неприятно зажгло. Сожаление?

– Не в рай. И не в родной дом. Да, папа?

Вот не хотела же на это выводить. Вопрос закрыт, и нечего вновь ставить многоточие.

Какое-то время папа лишь смотрел себе в тарелку, все не мог подцепить утку в соусе терияки. Куски то и дело падали обратно, а когда официант принес мне манты, то он от неожиданности уронил в блюдо палочки.

– Спасибо, – как ни в чем ни бывало ответила я азиату. Тот улыбнулся мне в ответ, так же проигнорировав звон посуды об бамбуковый столик.

– Твою маму можно понять, Адель. Она вложила огромные деньги в твою учебу. Думала, ты пойдешь по ее стопам, поможешь нам занять лидирующее место на рынке. Поступать в колледж было твоим желанием, и почему ты решила все бросить на последнем курсе –для нас до сих пор загадка, пойми.

– Звучит как повод не впускать в дом родную дочь и запрещать отцу видится с ней.

– Этого она мне запретить никогда не сможет.

Я лишь слабо улыбнулась на это. Мне хотелось, чтобы эти слова он сказал в лицо ей, а не тут, за много километров от дома. Мне хотелось, чтобы папа выбрал меня, чтобы меня защищали, обо мне заботились…

Но вслух я не сказала ничего. Этого и не требовалось. Для отца на моем лице всегда пробегали субтитры.

– Адель, ты же понимаешь, вы обе составляете мою семью. В жизни важно находить баланс, чтобы не потерять то, что тебе дорого. Только так можно прожить счастливую жизнь без потерь и разочарований. А ты всегда хочешь сжигать мосты. Устремляешься к своим мечтам, думая, что они смогут дать тебе все. Тебе бы ничего не стоило совмещать помощь маме и написание книг. Она наверняка предложила бы тебе варианты для продвижения.

Нет. Меня распирало от желания сказать все, как есть. Что ты, папа, сгубил свой талант, потерял себя, что ты – марионетка в хищных пальцах. Что, выбрав обе стороны, ты растерял весь свой огонь, избавил душу от раздоров, вложив ее в руки дьяволу. Что помощь матери – это значит выказать слабость, а не любовь. Стать ее рабом, потерять искру в творчестве.

Мать выгнала меня из дома не только из-за учебы. Она не смогла принять, что в стенах ее особняка кто-то имеет право на свое мнение. Все в авторском безликом интерьере так и кричало: «Сдайся! Я дам тебе все, только сдайся. И славу, и меценатов, и баннеры с твоим лицом и этой несчастной книжкой, что ты пишешь по ночам, как одержимая. Сдайся, склонись. А то потеряешься в серой массе таких же самонадеянных неудачников».

Потонув в воспоминаниях, я и не сразу заметила, как папа выжидающе смотрел на меня. Как наш диалог прервался, вышел на новую волну. Мы оба знали, что ничего не решим. У всех нас троих в семье были слишком разные характеры.

– Послушай, – все же наклонился папа.

– Может, я и вправду многое от тебя прошу. В конце концов, твоя мама далеко не ангел, и есть вещи, которые ты, должно быть, никогда не простишь.

Он замолчал, застучал указательным пальцем по столу. Мы оба знали – тот день просто нереально простить. Тут на мою сторону встали бы даже священники Сент-Патрика.

– Но пойми, не бывает полностью свободных людей. Над всеми стоит или начальник, или же их страхи, обстоятельства. И без умения договариваться, находить компромисс, достигнуть успеха невозможно. А ты ведь этого хочешь. Какие бы татуировки о свободе ни украшали твое тело. Как бы ты быстро ни мчалась в ночи. Ты ведь всегда будешь задавать себе одни и те же вопросы. Но может, лучше все сразу выяснить? Нужен ли тебе успех, сможешь ли ты пожертвовать чем-то ради него.

Я смотрела на отца так, словно впервые вижу его. С тем же шоком, как герои в "Скуби-Ду", когда под маской монстра оказывается милый конферансье или владелец отеля. Тот, на кого никогда не подумаешь.

Если бы такие слова прозвучали от моих пацанов, подруг или даже этого Ривера, я бы разозлилась. Да. Я бы огрела их таким взглядом, что потом будет видеться им во снах, я бы ударила прямо в живот и не общалась бы ни с кем из них. Никогда. Драматизирую. Да. Снова. Да, точно, я и сейчас зла. Но папе, черт бы его побрал, я от чего-то прощала все.

Словно это он был моим сыном. Да и вообще. Он говорил правду.

– Что за день откровений, – улыбнулась я сама себе, так и не подняв взгляда.

Шершавые пальцы коснулись моей руки. Крепко сжали запястье, до приятной боли, и только тогда я посмотрела в голубые глаза папы. Пронзительно яркие. Не как мои, утопленные в собственном омуте.

– Милая, я просто желаю тебе добра. Твои самокопания можно легко решить. Просто перестать перебирать вариаты в голове и попытаться сохранить все, что тебе дорого. И мечты, и свободу.

Глубоко вздохнув, я кивнула. Ничего другого мне и впрямь не оставалось.

Мы проболтали с папой почти три часа, вместо возможных двух. Я знала – он не забыл о времени. О том, что мать ждет его в своем офисе, чтобы посовещаться на счет каких-нибудь клиентов, стратегий и прочей, нужной лишь ей, фигне. Он помнил о своих обещаниях, но заставил ее ждать. Ради меня. В тот вечер я считала это своей маленькой победой. Ведь игра в баланс, хождение по тонкому бордюру не может длиться всю жизнь. Рано или поздно тебя заставят выбирать, и тогда кому-то будет очень больно. Тому, кто не смог удержать свою значимость в чужих глазах. Тому, чьих обещаний оказалось слишком мало.

Ривер

Тень от ее изгибов, этот переход от ягодиц к шее, напоминает трап. По нему можно скатиться и взлететь, зависнуть на мгновение в воздухе. Именно это я представлял, пока Салли или Сэнди, да, я вновь забыл ее имя, скачет на мне все неистовее, касается моих губ, а я лишь утопаю взглядом в переливах ее влажной кожи.

Алый отсвет китайского светильника заполонил всю спальню, и лицо девчонки кажется в полумраке маской. Я словно не здесь, не в квартире на краю Освего, где-то далеко.

Хочется лишь закрыть глаза, вернуть себе связь с телом, насладиться движениями, тем как Салли или Сэнди плотно обхватывает меня своими фигуристыми бедрами, пока я неподвижно лежу, отслеживая игру красных бликов на ее груди, ее влажной плоти.

Происходящее словно транс. Горячий секс от чего-то превратился в медитативное шествие

вглубь разума. Господня милость окатывает меня всего на миг, но этого хватает, чтобы улыбнуться от стонов Салли или Сэнди, дать ей с себя встать и теперь уже расслабленно впиваться взглядом в занавеску из бус у двери.

– Ты какой-то странный, Ривер. – Оперлась о стенку Салли или Сэнди

так, что тени тут же нарисовали на ее тонкой талии рельефы.

– Помню, месяц назад ты не мог оторваться от меня, а сейчас такой отстраненный, будто у тебя обрушился целый мир.

Я через силу улыбнулся. Мое лицо, к сожалению, врать не умело.

– Сэнди, иди в душ.

– Я Салли!

Все-таки Салли… Зачем-то она доставала из меня слова, воспоминания, заставила окунуться в самоощущение прошлого себя, когда я приехал в Освего свободным ветерком, зашел в бар, и эта красотка раскрасила приятный вечерок самыми яркими красками. Но сейчас мне было все равно. Когда Салли-Сэнди скользнула в ванную, я все не мог встать с кровати, вслушивался в плеск воды, ее мирное журчание, думал, почему после секса ничего не изменилось. Почему я по-прежнему гуляю где-то в лесах Хадсона, слушаю резкий голосок, что разрывает тишину, и все не могу себе объяснить, от чего мне так тепло на сердце.

– Ривер, можешь идти, – раздался голос Салли-Сэнди.

Я и не заметил, как смолкла в душе вода. Так и не придумал, как побыстрее отсюда уйти. Мысли вязнут в голове, как мазут, разливаются красочными далекими образами. Мне ничего не остается, как зайти в ванную, встать под душ и отдаться им. Пока тело теряло остатки воли под струями теплой воды, сознание заполонялось всем тем, что я так жаждал отбросить в эту ночь. Находиться здесь – значит обманывать себя вновь и вновь. Все удаляться от правды.

Грубо. Но я бегло попрощался с Сэнди, снял с петель свою ковбойскую шляпу и шагнул в ночь. Не сразу вспомнил, что зачем-то приехал сюда на автобусе, оставил мотоцикл в Финиксе. Идиот. Впрочем, почему бы не пройтись вдоль леса. Я двинулся туда – к фонарям вдоль трассы, которые каждый метр дороги обещают, что в их игривом мерцании можно что-то найти. Эти обещания проходят сквозь холодные потоки воздуха сотни километров, маня туда, за горизонт, и я вновь иду, обнаруживая пустоту под каждым фонарным столбом. А еще припыленный гравий и скрюченные ветки черной акации.

Ветер обещает дождь. Обещает потоки небесной воды, что сотрут с потертой куртки вонь баров, пыль дорог, утяжелят на ногах чапсы, и я вернусь домой готовым вновь делать то, что должен.

До остановки еще пару километров, а теплый свет из окон кофейни так манит передохнуть от сырого воздуха, внять чему-то выше меня, истерзанного вопросами сознания. Уже со входа внимаю джазу, этим панно с черно-белыми изображениями счастливых пар, ковбоев и звезд прошлого столетия. Стены с деревянными буазери вмещают десятки круглых столиков с брошюрами под стеклом и их верных спутников – лакированных стульев со спинками без обивки. Взяв латте, какой-то муссовый десерт, что отражал на своей глянцевой поверхности свет абажурных ламп, я сел за крайний столик у окна.

Подальше от парочек, что склонились над картой, вслух размышляя, как будут пересекать штат, от сонливых студентов, что готовились к экзаменам под очередным эспрессо, и дальнобойщиков, чей гогот от чего-то сгущал сквозившие здесь краски меланхолии еще больше.

Билли Холидей растягивает припев, словно лавиной настигает одиночество своим тягучим голосом. Заставляет упереться в холодную кожу куртки лбом и потеряться взглядом в ее неоднородных складках. Остановить мысли – это значит внять разговорам людей.

Историям их жизни.

Я завтра усмехнусь своим мыслям. Своей тоске. Я вновь почувствую, быть пустотой очень просто и весело. Никто не разрушит ожидания, потому что их нет. Никто не разобьет сердце – ты никого не любишь. Никто не погасит твою искру, потому что ни у кого нет ниточек, чтобы управлять тобой. Ты пустой. Ты свободный.

Но это завтра. А сегодня воздух распадался в моей груди на токсины. Они оседали на легких смогом и удушали меня. Они кричали, что я не свободен. Ведь я не следую своим инстинктам – я их боюсь. Я контролирую пустоту внутри себя и не даю ей пропитаться искрами. Они кричали, что все должно быть не так. Что тогда свобода – лишь изощренные оковы.

Глубокий вдох, Ривер. Глубокий вдох. Металл мобильника прожигал холодом и без того замершие пальцы. Но я сжимал его сильнее, и становилось теплее. А ведь под пивом было бы куда проще позвонить ей. Или забыть. Но не мучаться от выбора, который может все разрушить.

Передо мной мелькали кадры – блеск фонарей, что проносился по ее лакированной куртке, ее силуэт, вероятно, сейчас склоненный над тетрадью в свете лампы. Компания ее парней…

Нет. Я отложил телефон. Если уже сейчас к едва знакомой девушке я чувствую это, то что

будет потом? Эти игры не для меня. Это я решил твердо. От сердца отлегло, и на радостях я взял себе большой раф в вытянутом стеклянном бокале. Симпатичная бариста плавно выдавливала сливки на поверхность. Посыпала эту сладкую гору шоколадной крошкой.

Возбуждает, черт возьми. Может, дело было в Салли-Сэнди, и со мной все в порядке? Может, я и пришел сюда, чтобы мне дали знак: «Стой, где стоишь. Кайфуй, мальчик».

Подмигнув щекастенькой шатенке, я с улыбкой вернулся за стол. Тогда же сердце стало напоминать сирену скорой помощи. Холодные руки резко вспотели, и я чуть не выронил бокал. Мне звонила Оди О'Шиллер.

Первая реакция – скинуть вызов. Заблокировать контакт. Это инстинкты самосохранения, самые сильные в голове. Но их оказалось недостаточно, когда теплая волна прошла по телу от мысли о ее голосе, предстоящей интриге, о возможных эмоциях.

– Привет, Оди.

Голос не подвел. Я словно ответил на звонок приятеля, с которым всегда был рад поболтать, но особой тоски от его отсутствия не чувствую.

А Оди было плевать на все притворства. Она, как всегда, разрезала ножом воздух.

– Ривер, я скучала по тебе. Мне не дают покоя те наши три дня, когда мы вытворяли всякую дичь и были свободны, как дети. Приглашаю тебя в Нью-Йорк. Ты сейчас в Финиксе?

Я улыбнулся, как влюбленная малолетка. Склонив вниз глаза, крепко сжав телефон и чуть не заговорив с бархатистыми нотками в голосе.

– Нет, в Освего.

Она улыбается сейчас. Я всем нутром знал это.

– Ты должен приехать ради меня. Спасти от этого дьявольского мира, социума со своими правилами игры. Им есть за что меня дергать, Ривер. Ниточки вьются из моего сердца, как паутина.

Я замер, перестал дышать. Оди озвучила мои же мысли, что захватили меня, пока я шел сюда.

– Как рыцарь принцессу из башни?

Она хихикнула. Очень мило. Представить принцессой Оди было сложно, но я попытался. Мне понравилось.

– Может, и принцесса рыцаря от чего-то спасет? Я усмехнулся.

–Возможно.

– Приезжай, Ривер.

Я ничего не обещал ей. Мы проболтали еще полтора часа, до самого закрытия кофейни. Краем глаза я видел, как на меня с грустью смотрит та симпатичная бариста. Видимо, я правда походил на влюбленного идиота. И, видимо, так и было. Потому что, переночевав в мотеле неподалеку, утром я сел на автобус и поехал в Нью-Йорк. Мне все виделись в запотевшем стекле ее губы. Я ведь так и не поцеловал ее. Потому что надеялся, что еще смогу избежать падения своих правил в жизни.

Глава 3. Решение Бога

Tolede – Old Caltrone

«Может быть, ты и я

Танцуем с дьяволом,

Стоя на пропасти миров,

И несемся прямо в ад»

Тео

Скрыть ничего не вышло. Я был слишком взволнован, пока бежал за Одиллией. На следующий день мои коллеги гадали, что за девчонка сидела в моем кабинете и как вообще могло произойти, чтобы такая девушка забрела в наше снобское королевство.

Сплетни смешили и пугали одновременно. Джону сказал, все редакторки убеждены, что у меня появилась пассия. Но пиарщики сомневаются – говорят, это, скорее, какая-нибудь актриска для экранизации романа Аманды Хоуп. Там главная героиня тоже бунтарка со смазливым личиком и мотоциклом. Забавно. Самый очевидный вариант никому в голову не пришел.

Но даже Джону я ничего не сказал. Лишь усмехнулся на его догадки и промолчал. Отсчитывал каждую секунду до конца ланча, чтобы вернуться к работе и до вечера больше не видеть никого. В первозданном виде сохранить свою нервную систему до уже родного

«Гранд Палаццо». До встречи с этой чертовкой.

Но получалось скверно. Стоило на минуту отвлечься от договоров, планов, отвернуться к окну, как в голове неизменно проскакивали неуместные мысли. Меня не покидало ощущение, что деловая встреча пройдет не по плану сразу, как девчонка откроет рот. Как бы я ни старался убедить себя, что все в моих руках, ладонь то и дело сама била по столу. Пульс в висках безнадежно утапливал меня в бесконечных вариантов поведения Одиллии. Оди… Черт.

Каким-то чудом я завершил все поставленные задачи на день. И лишь выходя из здания

«Crest House», разрешил себе погрузиться в прошлое, вспомнить подружек юности, жену. Хоть мы и разошлись с Лили, это произошло из-за моей загруженности, а не из-за нее. Из- за моей глупости. Нам было вместе хорошо, она встречала меня после работы с ужином, всегда поддерживала, неизменно организовывала нам в Тоскане отпуск. Она была ангелом, но удержать ее я не смог. Я променял семейную идиллию на работу, вместо того чтобы разобраться с собой, своим прошлым. И вновь я бегу от него. Меняю редкие часы отдыха на авантюру. Безумие.

Еще и идиотский дождь, а я оставил зонт в офисе. Черт. И ни одного такси. Просто ни одного. А если отойти подальше, к Мэдисон-авеню? Ценник, должно быть, выставят бешенный. Ну, что ж. Пришлось бежать до соседнего квартала, высматривать город сквозь мокрые стекла очков, обегать людей в толпе, нормальных людей, которые после рабочего дня спешат забраться в постель и читать, что душе угодно. Но нет, Тео Фарретти внезапно вздумалось изменить литературный мир, при чем, с самым неподходящим для этого кандидатом.

– 472 Атлантик Авеню, Бруклин.

Мексиканец улыбнулся, даже подмигнул, мол, не беспокойся, доедем быстро. «А я, твою мать, и не беспокоюсь», – хотелось сказать ему, но я лишь принялся протирать тяжелую оправу очков, после чего степенно повернул к окну голову. Серое небо в мутноватых трещинах облаков скрывало вершины небоскребов, отражаясь в их окнах наваждением. Резкость, суета дорог и тягучий смрад нависающих над Нью-Йорком туч – комбинация убийственная. Во всяких антиутопиях авторы намекают такими декорациями на Конец Света.

– Твою мать, – процедил я сквозь зубы, завидев впереди три плотно занятые машинами полосы.

– Сколько нам ехать показывает? – перегнулся я через сидения к навигатору водителя. Мексиканец пожал плечами. В солнечном сплетении сам собой связался тугой узел. Опоздать еще не хватало. А с другой стороны, я могу. В конце концов, я и так предлагаю девчонке весомую помощь.

Знакомая разметка домов, мы проехали все три перекрестка. Лишь подъезжая к «Гранд Палаццо», я решил освежить план хода разговора: что я собираюсь предложить, на каких условиях и в какие сроки. Я перебирал в голове возможные отступления в диалоге, хотя и так понимал, что при встрече с ней с вероятностью 99,9% на воздух взлетят все ожидания.

Выйдя из такси, я чудом не наступил в лужу. От чего-то на мгновение остановился, взойдя на бордюр. Взгляд притянули блики фонарей на водной глади, и впервые за день в голове разрослась тишина – впервые за день. Словно я на долю секунды попал в поле абсолютной истины и покоя. Я смотрел на мутноватый гравий в воде, и плечи расслаблялись. Пару секунд протянулись на колеснице вечности. А потом я направился к дверям. Внезапно для себя я решил, что мне нечего терять. Разве что пост главного редактора в «Crest House».

– Мистер Ферретти, вас уже ожидают, – уведомил меня метрдотель сразу, как я передал пальто в гардеробную. Глубоко вздохнув, я кивнул и прошел за ним. Сердце затрясло всеми отклонениями сразу. Мокрая рубашка стала сухой за то время, что я шел вглубь зала. К столику, где меня уже ожидали.

Нарочито небрежно озирая столики, какого-то дьявола я не мог найти ее. Направление взгляда мертрдотеля – смотрю туда же. Нет. Правая сторона стенки – деловые партнеры, супружеские пары. Идем мимо. По левую сторону, вдоль мраморных колонн и фонтана – бизнесмены с Мидтауна. Ее нет здесь. Нелогично и странно, но я ощущал, что контроль над ситуацией уже потерян.

Только когда мы начали тормозить у панорамных окон в самой дальней части зала, я больше не смог вздохнуть. Как я и полагал, все мои разом ожидания взлетели на воздух.

– Мистер Ферретти.

Ко мне потянулась рука с идеальным маникюром. Плечи, как полированные, отражали на коже ненавязчивый отблеск свечей, все изгибы предплечья, словно у Лары Крофт, Деми Мур, Синди Кроуфорд. Но поразило меня, конечно, не это. Одиллия бы и в картофельном мешке вызывала желание у мужчин. Я ожидал любых перфомансов от нее, но никак не самого очевидного. Что бунтарка-байкерша с резкими фразочками и не сходящей с лица ухмылкой предстанет передо мной в открытом платье бандо, бриллиантовом колье и ниспускающимися серьгами вдоль шеи.

Я протянул руку в ответ. Словно транс. Она не отпускала своей, и я искал в ее глазах объяснение этому. Забыл, что могу просто разжать пальцы первым.

– Вы утомились, Тео, – наигранно засмущалась она. Спрятала за каймой ресниц насмешливые искорки во взгляде. Я откашлялся.

– Я просто не ожидал тебя такой увидеть.

Одиллия потянулась к меню. Словно специально закрыла от меня половину лица, оставив лишь глаза в аккуратном градиенте бронзовых теней изредка метать в меня молнии.

– Какой? Не могу же я прийти в куртке «Феррари» в такое место.

– А мне кажется, можешь.

Одиллия задержала на мне заинтересованный взгляд. Я поспешил перевести слова в шутку.

– Я еще…

– Что бы выбрать? Что бы заказть? Мне кажется, вы не особо голодны, Тео.

Окончание моего имени как-то странно слетало с ее губ. Так, словно воздушный шар упорхнул в воздух. Этот перекат от "е" в "о" балансировал между нежностью и насмешкой. Она добавляла мое имя к концу предложения, двумя придыханиями вселяя в него легкость.

– Заказывай, что хочешь. Я заплачу.

Гребаные итальянские корни. Полжизни, проведенные в Америке, так и не смогли избавить меня от привычки закрывать самому счет. С женщинами по работе я держал себя в руках. А тут… не выдержал. Но Одиллия, похоже, не обиделась. Лишь шутливо прищурила глаза, вызвав у меня улыбку.

– Вы очень щедры, мистер Ферретти. Так и быть, доставлю вам удовольствие. Я резко вскинул на нее взгляд. А она только и ждала этого.

– Вам же будет прияно за меня заплатить.

– Несомненно, – как-то слишком серьезно произнес я.

Оди по-детски хихикнула.

Лишь спустя пятнадцать минут мы определились с заказом. Стейки, десерт – указали официанту на то, что не требовало пояснений.

– Франция, с долгим послевкусием и средней кислотностью, сэр? – наклонился парень ко мне. Я резко пожалел, что назначил встречу в своем излюбленном месте. Одиллия с интересом отслеживала мои колебания.

– Мне полусладкое красное, – сказала она.

– Предложите нам что-нибудь из Бордо восьми-пятнадцати лет выдержки.

– Шато де Л’Этерините подойдет?

Одновременно мы кивнули. Официант удалился. Глубоко вздохнув и откашлявшись, я решил перейти к делу.

– Послушай, я не просто так позвал тебя сюда.