Проклятый охотник: найти ведьму Пустоши

Глава 3

Спустившись с холма, я будто попала в другой мир. Город был совсем не таким, как замок, пропитанный вековой пылью, страхом и гнётом власти, а живым, шумным, пахнущим дымом, свежей выпечкой и топливом. Разница поражала.

Замок, даже после каторги, казался застывшим в прошлом – если не в позапрошлом веке: камзолы, бриджи, платья до пят у дам… Попробуй я, простая служанка, показаться хоть в чём-то отдалённо похожем на брюки – госпожа Хельга сослала бы меня мыть псарню до конца дней.

А здесь, в Эсфире, кипела настоящая жизнь. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения. И – словно лёгкий фон – шипучий, искристый аромат магии.

Горожане спешили: женщины в пальто с меховыми воротниками, мужчины – в плащах, кожаных куртках, с ремнями через плечо, увешанными инструментами. Настоящий город мастеров! По мощёным улицам грохотали повозки, легковые и грузовые пегасы, юрко сновали курьерские циклопы.

Если бы только я могла здесь жить! Но ведьмам не место в Эсфире. Поиск Лиссы – единственное, что оправдывало рискованную вылазку.

Я быстро пробиралась к центру, стараясь не привлекать внимания. Воздух становился всё гуще – насыщенный запахами карамели, гари и свежей выпечки, вперемешку с весенней пылью после недавно сошедшего снега. Между уютных цветных домиков мелькнул пустующий каток – большой, с яркими бортами и медными, крепко запертыми воротами. Лёд уже растаял, и теперь сезон начнётся только следующей зимой.

Я проскользнула мимо целой улочки, утопающей в сладком аромате: тёплый ванильный, липкий клубничный, терпкий шоколадный – от кондитерских тянулись призывные шлейфы из духовых шкафов. Сквозь стеклянные витрины мелькали полки с пирожными, вязки с кренделями, кофейные аппараты, глиняная посуда. Дальше – кафе, тесно прижатые к ряду мастерских: кузни, ателье, стеклодувы, гончары, ледорезы – кого только не увидишь в этих местах. Воздух искрил от стуков, шипения и металлического звона.

Я свернула за угол – и тут же оказалась у рынка.

Площадь бурлила, словно котёл. Здесь продавали всё: пряности, свежие овощи, фрукты, масла, ткани, мясо. Чего только не было! Люди галдели, спорили, смеялись. Кто-то бренчал на лютне, другой гнал любопытных детей прочь от прилавка. В воздухе разливался свет – рассветный, мягкий. Я затаила дыхание.

Вот оно – сердце города мастеров!

Но сегодня в воздухе витало что-то иное. Тонкий налёт беспокойства, настороженности. Я растворилась в толпе, стараясь не выделяться, но слух вылавливал обрывки чужих разговоров:

– …и пропала, слышала? Совсем юная…

– …цветочница у Ванторна, да? Мать с ума сходит…

– …говорят, вечером ещё была…

– …в последний раз у цветочного лотка…

– …ни следа, ни записки. Будто в туман ушла…

– …странно всё это. После той эпидемии… хоть и твердят, что миновала…

– …может, сбежала? От такого-то хозяина…

– …куда ей бежать? Мать тут, лавка…

Слова сливались в мутный поток. Страх за Лиссу – острый, живой – перемешивался с вечным, глухим ужасом быть узнанной. Я прижала ладонь к груди – сердце отчаянно грохотало. Мысли путались.

Ряды лотков и палаток растекались во все стороны. Я направлялась к знакомому закутку, где располагалась палатка Лиссы. Шум постепенно стихал. Здесь торговцы перешёптывались вполголоса, искоса поглядывая друг на друга, будто боялись, что слова могут обернуться бедой. Воздух становился плотнее, всё больше наполнялся тревогой.

И вот я увидела его.

Небольшой прилавок под выцветшим синим пологом, перекошенным от ветра, словно согнувшимся в тоске. На нём – лишь пустые плетёные корзины, аккуратно сложенные, но будто забытые. Рядом – несколько ваз, в которых увядали последние цветы – Лисса, наверное, приготовила их ещё вчера. Вода в вазах уже помутнела, как затянутое небо перед грозой. Бутоны поникли, лепестки частично осыпались – на прилавок, на землю. Казалось, цветы отчаянно пытались удержать хозяйку… но не смогли.

Возле одной из ваз валялись садовые ножницы, наполовину скрытые под упавшими лепестками – последнее прикосновение рук, которых здесь больше нет.

У прилавка сидела женщина. Мать Лиссы. Я видела её всего пару раз, мельком – тогда она улыбалась, руки ловко собирали букеты, переплетая стебли и ленты, помогая дочери. Теперь её трудно было узнать. Лицо опухло от слёз, глаза покраснели, стали пустыми, как выжженное поле. Она не плакала – просто сидела, обхватив голову руками, уставившись в одну точку, не моргая.

Рядом суетилась соседка-торговка, протягивая кружку с чем-то горячим, но мать Лиссы только еле заметно качала головой. Безучастно. Как будто ни голос, ни тепло, ни забота больше не доходили до неё.

Мне стало не по себе. Я сделала шаг вперёд, собираясь подойти, сказать хоть что-то…

Но что? Что можно сказать матери, потерявшей дочь за один миг?

Моё движение заметили. Соседка подняла взгляд, и в её глазах мелькнула настороженность. Она вглядывалась в моё лицо, спрятанное под капюшоном.

– Ты кто? – резко спросила она, чуть повернувшись боком, словно прикрывая собой женщину. – Что тебе нужно?

Я замерла.

– Я… знаю Лиссу, – прошептала я, с трудом подбирая слова. – Мы… вместе работаем в замке. Я пришла… узнать…

Её взгляд на мгновение смягчился.

– Не до тебя сейчас. Оставь её в покое, – кивнула она на мать Лиссы.

– Я только… осмотрюсь…

Но соседка уже отвернулась, снова сосредоточив всё внимание на неподвижной фигуре рядом.

Я отступила на шаг, чувствуя, как жар стыда и бессилия расползается по щекам горячей волной. Взгляд упал на прилавок.

Среди увядших цветов и пустых корзин… что-то привлекло внимание. У самого края, там, где полог палатки чуть поднимался от ленивого ветерка, валялись несколько смятых, потемневших лепестков. Их как будто растоптали. Расположение смутно напоминало отпечаток подошвы, расплывчатый, но отчётливый в своей неестественности.

Чуть дальше, зацепившись за ржавый гвоздь, торчал грязный клочок ткани – льняной, вытертый. Такой же, как у передников служанок в замке.

Под шатким прилавком ветер гонял пыль – чёрную, сухую, похожую на пепел. Она оседала на корзины, на забытый нож, медленно покрывала всё саваном. Запах увядающих цветов смешивался с другим – тонким, пронзительным. Металлическим. Ржавчина? Или… кровь?

Меня охватила дрожь.

Несмотря на рыночный гул, здесь царила отрешённая, гнетущая тишина, словно звук обходил это место стороной. Она давила на виски, стягивала грудь. Инстинкт кричал: «Беги!»

Но ноги не слушались. Они будто приросли к мостовой – тяжёлые, холодные, неподъёмные. Воздух резал лёгкие, казался ледяным и слишком плотным. На языке – привкус сырости, пыли и прогорклого масла – из соседней палатки, где недавно жарили пирожки, но теперь никого не было видно.

Краем глаза я заметила движение.

В глубине тени, за рядом пустых, накрытых брезентом лотков, едва ощутимо что-то шевельнулось.

***

Я замерла, впиваясь взглядом в то место, где мелькнуло движение. Ничего. Только ветер шевелил края брезента, наброшенного на соседний пустой прилавок. Сердце колотилось, как пойманная птица. «Это просто нервы, стрекоза», – пыталась я убедить себя, город шумный, люди ходят… Но ком в горле не рассасывался.

Шорох справа – я вздрогнула, резко обернувшись. Снова ничего, кроме пары голубей, копошащихся в пыли. Слева – тишина. А потом… словно чёрная кошка, метнулась тень из угла за палаткой кондитера и растворилась в лабиринте рыночных рядов. Быстро. Бесшумно. Я кожей почувствовала – здесь кто-то есть. Или только что был. Наблюдал. За мной? За матерью Лиссы? «Беги», – шептал инстинкт, приобретённый на каторжном острове. Но ноги словно приросли к грязной брусчатке.

Я заставила себя сделать шаг назад, к синей палатке. Ещё раз окинула взглядом маленькое царство увядания и горя. Пустые корзины. Умирающие цветы.

И вдруг – движение. Мать Лиссы подняла голову. Её опухшие, пустые глаза медленно сфокусировались на мне. Два высохших колодца. Она поднялась и, шатаясь, отстранила руку соседки. Подошла ко мне так близко, что я почувствовала запах перечной мяты от её пальто.

– Ты… – голос её был хриплым, разбитым, будто она неделю не пила воды. – Ты ведь… подруга Лиссы? Так?

Я кивнула, глотая ком в горле.

– Да. Я… Эсма. Мы работали вместе. Лисса… она помогла мне устроиться в замок.

В её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Отчаяние? Она внезапно схватила меня за руки – так цепко, что лёд её рук проник под кожу.

– Эсма… – прошептала она, и сорвалась на рыдание. Притянула меня к себе и обняла. Её тело дрожало мелкой дрожью. – Они не будут её искать! – выдохнула она мне в плечо. – Городские сыщики… им плевать! Какая-то бедная чародейка-цветочница… никому не нужна! Говорят, с любовником сбежала… Но ты же знаешь, какая она. Должна знать!

– Знаю, конечно, знаю!

– Нет у неё никакого любовника! – отчаянно крикнула она. – Моя дочь… она жива, я чувствую! Она… С ней что-то случилось… и ей страшно! Я не знаю… не знаю, что делать! Эсма…

Её слова бились о барабанные перепонки, смешиваясь с моим собственным учащённым сердцебиением. Я осторожно высвободилась из объятий, держа её за плечи, пытаясь поймать взгляд.

– Расскажите мне, – попросила я, стараясь говорить чётко, спокойно, хотя внутри всё клокотало. – Всё, что помните. Когда вы видели её в последний раз? Что она говорила? Что-то необычное?

Женщина всхлипнула, вытерла лицо грязной ладонью. Дыхание было прерывистым.

– Не мучай ты её… – начала соседка.

– Не надо, я хочу поговорить. – остановила её мать Лиссы. – Ничего… ничего особенного. После полудня моя доченька вернулась с рынка… усталая, но довольная. Продала почти всё. И… – она запнулась, будто вспомнив что-то. – И показала… вот это. – Она судорожно порылась в кармане пальто и вытащила маленький предмет. Тусклый кулон на тонкой цепочке. Камень в нём был тёмным, почти чёрным, с едва заметными прожилками глубокого красного. Он казался безжизненным, но от него веяло странной, тяжёлой холодностью. – Ей заплатили этим за последний букет. Незнакомец какой-то… богато одетый, сказала. Не местный. Она не хотела брать, он настаивал… Говорил, это дорогой камень. Лисса хотела завтра узнать, сколько он стоит… может, продать. Долги-то надо отдавать…

Я взяла кулон. Камень был гладким, холодным. По руке пробежали мурашки.

– И что потом?

– Потом… – мать Лиссы заломила руки. – Потом она сказала, что сбегает в замок. Узнать у госпожи Хельги, сколько цветов потребуется утром для украшения дома. И… и хотела ещё раз заглянуть сюда, на рынок, перед тем как домой. Проверить, всё ли убрала, подготовить корзины к утру. Вот… вот и весь план. – Её голос снова задрожал. – Но домой… домой она не пришла, Эсма! Никто её больше не видел! А эти… эти сыщики! – В её глазах вспыхнула ярость, смешанная с бессилием. – Сбежала с любовником! Но это невозможно! Она… такая хорошая девочка! Трудяга! Меня любит! О лавке заботится! Она бы никогда! Никогда так не поступила!

Её крик, полный боли и несправедливости, пронзил затихший рыночный переулок. Соседки перешёптывались, бросая на нас косые взгляды.

– Конечно, никогда! Не могла она так поступить! – уговаривала я тётю… А какое у неё имя? Как так вышло, что я дружила с Лиссой больше месяца и не знала имени её матери? Я сжала кулон в кулаке. Холод камня жёг ладонь.

– Я… я попробую узнать что-нибудь, – сказала я тихо, но твёрдо, глядя ей прямо в глаза. – В замке. Может, кто-то видел её вчера вечером. Простите, а как вас зовут?

Надежда, слабая и дрожащая, мелькнула в её взгляде. Она снова схватила мою руку.

– Я Клара. Узнай, Эсма! Пожалуйста, не бросай меня!

Я кивнула, сунула кулон в карман пальто. Время стремительно текло сквозь пальцы. Два часа Хельги истекли. Мысль о замке, о Ванторне, о его тяжёлом, всевидящем взгляде, угнетала. Но оставить Лиссу? Пустить всё на самотёк? Нет. Не после этого разговора.

Я бросилась обратно в гору, к замку, как загнанный зверь. Ноги горели, лёгкие рвало на части.

И всё-таки я опоздала. Сильно. Метнулась к чёрному ходу на кухню, надеясь проскользнуть незамеченной. Тщетно.

– Эсма. – Голос госпожи Хельги разрезал суматоху.

Она стояла в дверях. Птичьи глаза прищурены. Связка ключей на поясе на миг показалась оружием. – Два часа. Ровно. – Она медленно подошла. – Где ты шлялась?

Я опустила взгляд, пытаясь сглотнуть.

– Я… я задержалась, госпожа Хельга. Мать Лиссы… она в таком состоянии… Я не могла просто уйти…

– Состояние матери цветочницы, – отрезала Хельга, – не отменяет твоих обязанностей, служанка. Ты нарушила приказ. И теперь… – её взгляд скользнул по моему растрёпанному виду, по грязному подолу пальто, – ты явилась в таком виде в замок господина Ванторна. Это верх неуважения.

Марта замерла у котла, её добродушное лицо исказилось беспокойством. Том притих в углу, широко раскрыв глаза. Даже вечный ворчун Карст замер на месте.

– Простите, госпожа Хельга, – прошептала я, чувствуя, как жар стыда заливает лицо. – Я… я сейчас приведу себя в порядок и всё сделаю…

– «Сейчас» уже поздно, – холодно констатировала Хельга. Её тонкие губы сложились в жёсткую складку. – Ты примешь наказание. Аделина заболела. Сегодня ты обслуживаешь обед в Красной столовой.

Внутри похолодело. Обслуживать обед? Где сам Ванторн и его гости? Это – работа для опытных, проверенных слуг, а не для вчерашних беглянок с каторги. Да ещё и в красной столовой, где моя ведьмовская сущность начинает изнывать. Тело снова будет ломить… Ненавижу красный! Что за пытка! Уж лучше бы отправили отмывать псарню.

– Но госпожа Хельга… – попыталась я запротестовать, голос дрожал. – Я… я не обучена… Я не знаю правил…

– Правила просты: молчи, смотри под ноги, не дыши громко и не попадайся на глаза господину, – отчеканила Хельга. – И попробуй только не справиться! Высекут.

– Ясно, госпожа Хельга, – выдавила я, опуская голову, чтобы скрыть вспышку ярости и страха в глазах.

– Выдайте ей чистый фартук. – Хельга развернулась и ушла, оставив за собой шлейф ледяного неодобрения.

Ровно через час, с тяжёлым подносом в руках, я обречённо шагала в сторону красной столовой.

Глава 4

Поднос с тяжёлым фарфором болью врезался в предплечья, а стены Красной столовой впивались в глаза тысячью крошечных игл. Я старалась дышать неглубоко, вцепившись взглядом в тёмный дубовый паркет под ногами – только он хоть как-то приглушал слепящую ярость алого бархата. Сопротивляться ощущениям было всё равно что пытаться остановить прилив голыми руками. Кто только додумался до этого безумия?

Гул в голове начался почти сразу – низкий, назойливый, будто у самого уха скрежетал гигантский механизм. Он разрастался, заполнял череп изнутри, вытесняя все мысли, кроме одной: «Ненавижу красный! Ненавижу!»

Воспоминания нахлынули – холодные, вязкие, как грязь в той сырой каморке на острове.

Три дня.

Три бесконечных дня в ледяной клетке, выкрашенной в этот проклятый цвет. Тухлая вода, стук собственных зубов от холода – и этот всепроникающий красный, от которого хотелось выть. Он сводил с ума, отнимал силы, вызывал галлюцинации и выпивал волю до капли.

И сейчас происходило то же самое.

Испарина выступила на лбу и верхней губе, несмотря на прохладу зала. Ноги словно лишились костей – мягкие, ватные. Казалось, тело вдруг стало чужим. Вторая служанка двигалась бесшумно, с отточенной грацией, лёгкая, как тень. Тарелки, бокалы – всё ложилось на скатерть под её руками беззвучно и аккуратно. Я же чувствовала себя неуклюжим слоном в лавке стеклянных дел мастера. Каждый шаг – угроза катастрофы.

Хозяин сидел во главе стола, спиной к камину, где пылали живые, оранжевые языки пламени. С тех пор как мы вошли, он ни разу на нас не взглянул, погружённый в негромкий разговор с мужчиной по правую руку: высоким, темноволосым, с умными, чуть отрешёнными глазами.

– …и усилить патрули на выездах из города, – донёсся холодный, отточенный голос Ванторна. Он резал воздух чище любого ножа. – Ни одна ведьма не проскользнёт. Письмо королю уже готово. Нужны полномочия. Люди. Времени остаётся… – он сделал короткую паузу, точно взвешивая каждое следующее слово, – …не так много.

Сердце упало куда-то в старые, потёртые туфельки.

Поиски ведьм. Усилить. Не так много времени… До чего?

Холодный страх обрушился на и без того напряжённую голову, на миг заглушив даже гул красного вокруг. Я едва не выронила супницу, которую как раз ставила на стол. Вторая служанка метнула в мою сторону быстрый, укоряющий взгляд. Я сжала зубы, заставляя руки не дрожать.

Не сейчас. Держись, стрекоза!

Получалось плохо.

– Конечно, Рейнар, – гость откинулся на спинку стула. – Я постараюсь посодействовать, чтобы ответ пришёл как можно скорее. Хотя, если быть откровенным, не думаю, что королевский совет откажет тебе хоть в чём-то. Особенно в таком… деликатном, но важном вопросе.

Он сделал неторопливый глоток вина.

– А как насчёт того артефакта? – продолжил гость. – Уверен, что сможешь его добыть?

Ванторн чуть склонил голову, взгляд его оставался спокойным.

– Без всяких сомнений, Эйдан. Вопрос времени.

– Как только он окажется у тебя – приноси. Сделаю для него ледяную оболочку. Это должно усилить свойства.

Я слышала, что лёд местных мастеров не тает даже в адском пламени. Неужели это правда? Неужели передо мной – сам творец этого волшебства?

Ледяная мастерская Эсфиры…

«Как же там, наверное, прохладно и тихо. Какой там, должно быть, свежий, чистый воздух – со вкусом снега и инея, а не пыльный, вязкий, тяжёлый от страха и рыночной гнили. Вот бы туда. Маленькая экскурсия в ледяную тишину…» – подумала я с горькой иронией, расставляя хрустальные фужеры. – «Вот чего мне сейчас не хватает».

Но это было бы чистое безумие.

Самоубийство.

Никуда я, конечно, не пойду.

Достаточно и того, что придётся бродить по городу, выискивая хоть какие-то зацепки в деле исчезновения Лиссы.

Стоило только немного прийти в себя после слов о грядущей охоте на ведьм, как приступ вернулся – мощной волной. Всё тот же красный, обжигающий цвет. Он сгущался вокруг, затягивал, будто пелена из жара и крови.

Мне нужно было дойти до самого конца стола – поставить салатник перед хозяином. Казалось бы, несколько шагов. Но с каждым из них расстояние будто растягивалось, а красный цвет сжимался кольцом вокруг горла. Он пульсировал, давил, наполнял липкой тревогой.

Гул в ушах усиливался. По вискам катились капли пота. Я уже не видела ни зала, ни лиц – только край стола, тень от его руки, тёмную ткань камзола.

Ещё два шага.

И тут это случилось.

Острая боль пронзила икру, как будто в мышцу вогнали раскалённую иглу. Мир покачнулся. Поднос задрожал в руках. Я попыталась перенести вес на другую ногу, удержаться, но тело не слушалось.

Одна рука сама собой вылетела вперёд – ухватиться, смягчить удар, зацепиться хоть за что-нибудь.

И я коснулась его… Снова…

Кончики пальцев врезались в плотную мышцу плеча, скрытую под тонкой тканью. Под рукой – твёрдая сила. Его тело мгновенно напряглось, будто внутри сработала пружина.

Доля секунды длилась вечность.

Я судорожно отдёрнула руку, умудрившись чудом не выронить поднос, но салатник и две тарелки с грохотом обрушились на стол. Фарфор зазвенел, вилки подпрыгнули. Оливки покатились по скатерти, оставляя жирные следы. Гул красного цвета мгновенно стих.

Я замерла, не смея дышать, чувствуя, как лицо пылает от стыда и ужаса.

И тогда он поднял глаза.

Медленно, невероятно медленно.

Тяжёлый, всепроникающий взгляд скользнул по осколкам фарфора, задержался на моих дрожащих руках, на фартуке, и, наконец, достиг лица. В глазах его не было ни гнева, ни раздражения.

Только лёд. Глубокий, вечный холод, такой, что позавидовали бы даже ледяные мастерские Эсфиры. Но в самой сердцевине льда – аналитический огонь, слой за слоем, сдирающий с меня маску.

Казалось, он смотрел не на служанку Эсму, уронившую тарелки, а ведьму Эсмеральду, скрывающуюся от всего мира.

Знаменитый Рейнар Ванторн.

Охотник. Хищник. Разрушитель жизней, вроде моей.

А я стою перед ним. Дрожу. С магией, вывернутой наизнанку, обезоруженной проклятым красным цветом.

– Ты… – сказал он. – Откуда ты взялась?

Сердце замерло – на миг, на удар – а потом рвануло с такой силой, что казалось, вырвется из груди и запрыгает по осколкам фарфора. Его взгляд… Этот ледяной, пронизывающий до самых костей взгляд, скользил по мне, как лезвие ножа по горлу. От такого у любого исчезнет даже тень уверенности.