- -
- 100%
- +
И вот где-то там есть ничто, а тут, на старенькой кровати, лежу я, запутавшись ногой в простыне. Уже не плачу, но и пока не чувствую, что жива. Мне так долго было тяжело и больно, я так устала, а теперь я стала свободна и не знаю, что делать. Как-то нужно жить. Во что-то верить и чего-то ждать. Любить, работать, мечтать, может быть – построить дом, определенно – посадить дерево, покрасить волосы в черный, потом в рыжий, потом состариться, и никогда не жалеть о том, что что-то было зря и что-то было упущено.
Все мысли сразу и никакой мысли вообще. Кажется, что после всех этих слез осталась не я, а только совсем тоненькая, совсем сухонькая моя оболочка, которая и вовсе может рассыпаться, если ее потрогать пальцем.
Главное, чтобы зима прошла, а с ней все беды. Любая зима. Каждая. И лето – тоже прошло. Любое лето, которое так долго ждешь, но потом не можешь терпеть, потому что дышать нечем и двигаться нет сил. И вот ждешь его, ждешь, потом ненавидишь, когда приходит, а оно потом неизменно уходит, рассасывается. И ты снова ждешь и скучаешь.
Так что пусть это все пройдет и не нужно будет больше ждать и откладывать. Наступит сейчас и сегодня. Летом. И зимой. И вообще – всегда.
Главное, чтобы война закончилась. Лучше всего – сразу во всем мире. И навсегда.
Главное, чтобы дети никогда не оказывались брошены. И женщины – одиноки. И собаки. И коты.
И еще чтобы все было не зря. Еще не знаю, что это – все, но чтобы непременно это было не зря. Вот это вот все.
Аминь, Господи. Аминь!
А за все остальное я буду благодарна. Я буду любить. Жить. И принимать.
Спасибо, Господи!
Отзываясь на мои мысли, на мою молитву, в глубине земли вдруг что-то зашевелилось, заворочалось, выдохнуло тяжело и заныло. Это была ровная, тяжелая, низкая нота, находящая отзыв в кишках, в тонких отростках позвоночника, в черепной коробке. С воем и дребезжанием она стала нарастать, вытягиваясь, становиться выше, пробираясь уже в каждую клетку, каждую альвеолу легких, в митохондрии, в спиральки ДНК. Она резала скальпелем. Город отзывался. Город был жив. Город, часть которого была я, и который был часть меня. Еще один поганый Уроборос.
Какая тошная, какая истеричная, как сирена. Парализовала. Оглушила. Лишила воли. Какая гадкая нота.
Потом она стала вибрировать, вызывая спазм в животе и боль в виске. И когда уже казалось, что это конец, что сейчас вся вселенная лопнет и разлетится горсткой грязи и пыли, нота исчезла. Выдохнула и выдохлась. Треснула в конце раскатом грома и затихла.
Я тут же, в мгновение, все забыла и уснула. И ничего толком не поняла и понять не пыталась. Хотя, возможно, это было самое важное, что со мной случалось. Именно в тот день и в тот миг и именно так началась история, о которой никто не задумывался, о которой почти никто не слышал, которую многие и не заметили. Но которая изменила все.
В ту ночь, гадкую и слезливую, когда так хотелось молиться и оплакивать свои упущенные возможности, в город вошел он. И был на нем скомороший костюм, а к губам он прижимал дудочку, издававшую такие трели, от которых все ныло в кишках, в тонких отростках позвоночника, в черепной коробке. Он был во всем виноват. Хотя никто был не виноват. Виновата была я. И мой город.
Но я в ту ночь просто уснула и больше об этом не думала.
* * *
А он вошел в город. Точнее, въехал на автобусе. И с рассветом вышел из распахнутой двери на сырую улицу и, отойдя чуть в сторону, с наслаждением потянулся и закурил. Первые солнечные лучи исправили ошибку, забавная оптическая иллюзия развеялась – скомороший костюм оказался обычным защитным, формой военного – футболкой с разводами, болотного цвета брюками с накладными карманами, армейскими башмаками и спортивной ветровкой, за ненадобностью повязанной на поясе. А дудочки у него и вовсе не было, хотя, возможно, электронную сигарету, которую он иногда прикладывал к губам и в автобусе (хотя не курил, просто жевал и обсасывал со страстью курильщика, который уже не может жить без этой нелепой привычки), можно было бы принять за волшебную флейту.
Он терпеливо обождал, пока уставший, а потому очень хмурый водитель откроет багажное отделение автобуса, пока рассосется первый наплыв людей, расхватывающих свои сумки, потом сам неспешно подхватил свою черную спортивную сумку (судя по виду и легкости, с которой он забросил ее на плечо – полупустую) и пошагал в сторону крытого павильона автовокзала. Тут он с наслаждением выпил сразу две чашки растворимого кофе в буфете, съел вчерашний пирожок с картошкой и кекс с шоколадной крошкой, потом, купив еще и чаю, вытащил из кармана и рассыпал перед собой на столике какие-то бумажки, записки, квитанции, поковырялся в смартфоне. Из бумажек выбрал самую, видимо, важную, еще раз изучил ее и спрятал в карман, остальные выбросил. Снова подхватил свою сумку и пошел на улицу.
Солнце уже светило вовсю, хотя было еще по-утреннему зябко, сыро. Он шел не спеша, наслаждаясь прогулкой, и как человек, приехавший в город впервые, или, возможно, долго отсутствовавший, он оглядывался по сторонам, смотрел на здания, праздно заглядывал в арки дворов, засматривался на витрины. Иногда жевал свою сигаретку, выпуская обильные клубы дыма, сверялся со смартфоном (видимо, там была открыта карта).
Прошагав так с десяток кварталов, он увидел беспризорного мальчишку, по-воробьиному сидевшего на лавке, присвистнул, чтобы привлечь его внимание, и спросил:
– Пацан, а где тут пятый трамвай останавливается?
Мальчишка вскинулся, посмотрел как-то изумленно и сначала показал в одну сторону, а потом, подумав, в противоположную.
– Так куда мне? – изумился и иронично ухмыльнулся военный.
Мальчишка ткнул куда-то в третью сторону и вдруг с гиканьем спрыгнул с лавки и умчался во дворы.
Военный перебросил сумку с плеча на плечо и пошел дальше. Без подсказки он нашел нужную остановку и сел в еще пустой трамвай. Не без удивления увидел, что на следующей остановке в заднюю дверь, высматривая и прячась от кондуктора, запрыгнул тот самый мальчишка-воробей. Вразвалочку прошел по вагону, подсел рядом:
– Дядь, а ты стрелял?
– Да, стрелял.
– Попал?
Мужчина потер переносицу:
– Не знаю, далеко было.
– Ранен был?
– Да, теперь комиссовали, больше воевать не буду.
– Работать будешь?
Военный снова потер переносицу, паузу сделал дольше, чем в первый раз:
– Наверное.
– А, я так и думал, с работой плохо.
Мальчишка смотрел в упор, не стеснялся и явно рисовался своей проницательностью:
– Возьми!
Сунул в руки сразу несколько одинаковых карточек, на которых лаконично было написано «Работа» и был дан мобильный номер телефона:
– Это вот как раз то, что тебе нужно. Если надумаешь, то скажи, что ты от Кузнечика.
Тут мальчишка дал слабинку и немного жалостливо дрогнул голосом:
– Обязательно скажи, что от Кузнечика, мне за это денег дадут, – потом, видимо, решил реабилитироваться, и заговорил с прежней небрежностью и надменностью. – Меня там все знают, хорошая работка будет.
Трамвай подъехал к очередной остановке, механическая женщина из репродуктора продребезжала название улицы, и мальчишка выскочил, убежал прочь.
– Ну, ладно, – сказал военный сам себе и засунул карточки с номером в карман.
До своей остановки он добрался минут через двадцать. Побродил среди россыпи совершенно одинаковых хрущевок, из которых нужная какое-то время не обнаруживалась – нумерация шла вразнобой, прыгая через два или сразу три номера. Но, сделав несколько кругов по району, он все же нашел нужный дом. Зашел в подъезд, проскочив домофон, улучив момент, когда какой-то студент выбежал и поспешил в сторону остановки, не проследив, чтобы дверь закрылась.
На третьем этаже остановился у старой двери, обитой дерматином (на фоне соседских, вполне добротных, она казалась совсем обшарпанной), помялся немного, опять пожевал свою сигаретку, а потом все же решился и нажал на кнопку звонка.
За дверью противно задребезжало, отзываясь на нажатие звонка – раз, затем другой, третий, и только тогда послышались какие-то звуки жизни из глубины квартиры. Дверь неспешно открыли. На пороге стояла заспанная, кудлатая и немного опухшая женщина в кокетливом бордовом халате с алыми кружевами. Не без неприязни она окинула взглядом военного, хрипло спросонок спросила:
– Ты к кому?
– Мне Генка этот адрес оставлял, мы вместе в госпитале…
Он не договорил, из темноты квартиры кто-то зашипел, закашлял и вдруг очень весело завопил по-подростковому срывающимся голосом:
– Кифа, земеля, родненький! Огурчиком, огурчиком! Входи, братишка, входи!
Женщина снова окинула взглядом гостя и снова не без неприязни, но сделала шаг в сторону и махнула рукой – входи, мол.
В квартире было грязно. Прямо на полу лежали окурки, фантики, какие-то объедки, тряпки. Кухня была завалена пустыми бутылками, липкий стол уставлен грязной посудой. В гостиной то же самое – стол, покосившийся шкаф с вываливающимися тряпками, засаленный диван без покрывала. Только в спальне, краешек которой был виден из открытой двери, было более-менее чисто – стояла неубранная постель, но с постельным бельем. И пол был чист – без окурков, бумажек.
Из спальни, припадая на правую ногу, вышел голый по пояс – только в одних старых, вытянутых спортивных штанах, небритый и тоже заметно опухший мужчина. Начал обниматься с гостем. Забормотал, затараторил:
– Ой, я рад, как рад! Только о тебе, братишка, вспоминал – как ты там, мой дорогой. Все думал о тебе.
Покрутил головой, ища глазами женщину:
– Марго! Маргоша, гляди, это мой братишка Кифа, помнишь, я говорил? Вместе с братишкой служили, вместе под обстрелом были, вместе на том вокзале и попали… Каждый в свое время!
Приговаривая, мужчина то обнимал, то хватал за плечи и тряс восторженно своего гостя:
– Вместе в госпитале лежали потом. Только я раньше, а он – позже, когда я уже домой собирался. Да, земеля? Ух, мой братишка Кифа и я, Генка Погон! Опять вместе, как и раньше! А помнишь, что доктор потом говорил, что я не Погон, а бесогон, потому что в нашей палате всегда шумно было и никто не помирал, помнишь? А в соседней все помирали.
– Ладно, я тогда чайник ставлю… – сказала женщина и поплелась на кухню.
А мужчина, назвавшийся Генкой Погоном, все обнимался и встряхивал за плечи своего боевого друга:
– Кифа! Не выбросил мой адресочек, ко мне заглянул сразу, да? А я вот обещал, как обещал – так и сделаю! Все для землячка! Вот и познакомлю тебя со своей Марго! Она у меня такая, с характером, но добрая баба. Ждала меня тут все это время, одна была. Думал, убью, если не одна, а она – одна. Она у меня в детском саду работает. Днем с детишками, а вечером со мной. Золотая баба, хотя и вредная! Карантин пережили, самоизоляцию. Видишь, как пили? Пили страшно, Кифа! И Марго без работы сидела. Все на мою пенсию. Так и тянем.
И тут же стал звать:
– Марго, Марго!
Из кухни донеслось беззлобное ворчание, грохот посуды. Мужчины пошли туда, расселись за грязным столом. Генка сел неуклюже, выставив вперед странно негнущуюся ногу. Стало понятно, что у него там протез:
– Выпьем?
Начал шарить по столу, в поисках более-менее чистой посуды и бутылки, в которой еще хоть что-то осталось.
– Кифа… имя такое? – спросила женщина.
– Нет, – стал пояснять гость. – Меня так еще в учебке назвали. Я Петр. Просто нас, Петров, сразу шесть человек в одном автобусе с призыва приехало. Сержант почертыхался и стал каждого не по имени звать, а прозвище придумывать. По тому, кто с чем приехал. Вот один с плеером был – стал Музыкой, другой с цепочкой толстой золотой – стал Бобиком, как пес цепной, а у меня, вот, банка кефира была – Кефиром назвали, а потом сократили – Кифа. Позывной такой потом был.
– Петр он, Петр, – подтвердил Гена, разливая в несвежие кружки водку.
– Подожди, – остановил его Кифа. – Пара слов.
Они вышли в подъезд, Гена закурил, его гость снова начал жевать свою электронную сигарету:
– Ты говорил, что квартира у тебя от мамы осталась, пустая стоит? Куда ты без жены…
Генка хохотнул:
– Ну… Есть! Так Марго и не жена, чего выходили-то? Жена сразу к маме умотала, как только узнала, что я без ноги. А с Марго мы до войны крутили понемногу. Так-то она мне и даром не нужна была, разведенка какая-то стремная, а вот теперь вон как вышло.
Немного неловко помолчали, Кифа вздохнул и продолжил:
– Пусти меня на ту квартиру, на пару недель. Денег у меня пока нет, но как появятся – в долгу не останусь.
– Живи. Только хата и правда совсем пустая, полы и стены. Мне пока социальные не платили, пил на те, что за вещички дали.
– Ничего, мне не привыкать.
Еще помолчали. Генка вздохнул, что-то сообразив:
– Ключи сейчас дам. Ты, так понимаю, не останешься?
– Дел много, – виновато сказал гость. – Я хотел побыстрее…
В квартиру он больше не возвращался, только крикнул в открытую дверь, когда Генка вынес ключи:
– Пока, Марго!
Быстро и весело сбежал по лестнице, на улицу выскочил явно в приподнятом настроении и бодро зашагал по адресу, который указал Генка, передавая заветные ключи.
В городе его ждало еще пару дел. Он и правда тут родился и вырос, но уже давно не жил и жилья тут не имел. Но город держал его, владел им, и разорвать эти связи было невозможно.
* * *
Передав ключи, Генка вошел в квартиру, сел за стол и залпом выпил один, потом сразу другой стакан водки.
– Ты чего? – удивилась Марго.
– Странное дело, – сказал Генка, немного продышавшись. – Я был почти уверен, что он помер.
– Кто?
– Кифа.
Марго отвернулась, украдкой перекрестилась, но сказала иронично и ворчливо:
– Перепутал ты, наверное. Мертвые так бодро не бегают.
– Не бегают, – подтвердил Генка. – Видимо, перепутал.
Потер глаз, который увлажнился. Вздохнул пару раз, махнул рукой и ушел досыпать.
Глава 5. Дети
Ночевал Кузнечик не в привычном «убежище», а в новом для себя месте, о котором еще почти никто и не знал – в гаражах. От дождя укрылся хорошо, а когда по крыше шуршало – спал особенно сладко. Но все же один раз растревожило что-то – просыпался, в каком-то забытьи плакал, размазывая слезы по чумазому лицу, вспоминал маму. Потом полегчало, уснул опять – без снов и посторонних мыслей. Утром встал очень рано, сам даже не понял, как так вышло. Без цели бродил близ автовокзала.
Военный, спросивший дорогу, почему-то сразу заинтересовал Кузнечика. За последние годы людей в форме он перевидал много, ничего особенного в них не было – люди как люди. Но этот почему-то показался интересным, потому Кузнечик сначала убежал, но потом вернулся, чтобы поговорить. Пригодится, полезно! Опять же, предложение для него есть.
Из трамвая Кузнечик выскочил уже не просто с интересом, но с каким-то укрепившимся в нем чувством, что они скоро опять увидятся и он сможет у военного расспросить и про войну, и про стрельбу, и про все остальные вещи, живо его интересовавшие, как и любого другого мальчишку.
Настроение улучшилось, сразу появились какие-то неотложные дела. Перво-наперво он сбегал на рынок, где среди гор сухофруктов и приправ нашел знакомого чеченца по имени Дугурхан. Дугурхан передал ему новую стопку карточек с рекламой какой-то загадочной работы, снова напомнил:
– Только мужчины, лучше военные, можно контуженные, но с двумя руками и ногами.
Кузнечик успел стащить у чеченца солидную горсть кураги. Хотел попросить еще фиников, которые лежали далеко и так просто в руки не шли, но Дугурхан был жадным и точно не угостил бы. Потому Кузнечик повздыхал и побежал дальше – к круглосуточному кафе близ базара, грязному месту, где редко ели, а больше закусывали – тут разливали какой-то суррогат, от которого разило ацетоном. Но стоило спиртное тут дешево, потому кафе очень любили грузчики и мелкие базарные воришки. В кафе «Золото» Кузнечик некоторое время кого-то тщетно искал, по пути не забывая поглядывать на высокие столики, не забыл ли кто на них что-то, что можно прихватить. Поздоровался с двумя знакомыми грузчиками.
– Привет, Кузя!
Махнул рукой второму, который солидно назвал Кузьмой, пожал протянутую пятерню. Но нужного человека не нашел – побежал дальше. В грязном сквере за рынком нырнул в дыру в заборе, оказался в заброшенном павильоне цветочного рынка, заваленном строительным мусором. Это и было «убежище». Тут своим было безопасно. А своих была всего горстка.
Кузнечик пару раз споткнулся, прошел от угла к углу, потом деловито заглянул в дыру в полу:
– Эй!
После беготни по солнечной улице ничего не было видно, но когда глаза привыкли, Кузнечик рассмотрел, что в подвале вповалку спали трое детей. Крайний, после долгих окриков и запущенного в него камня, зашевелился и заругался матом, но, придя в себя, сел и потер глаза:
– Петкурица, вставай! – прикрикнул на него бодрый Кузнечик.
– О, Кузя. Похавать есть?
– Я че, походная кухня? – переспросил тот, но сжалился – бросил прямо в дыру, целя в лоб товарищу, пару штук кураги. В лоб не попал.
Второй мальчишка пошарил руками вокруг себя, нашел брошенное, сунул в рот, скривился:
– Зубы болят. Сосиску бы в тесте… Чумку будить?
– Буди, – согласился Кузя. – А кто там у вас третий, не вижу.
– Ромашка это.
Ромашка из этих троих был единственным домашним, потому одет и обут нормально, только не свеж и растрепан. Из этих троих он был самым озлобленным (говорили, что домашние всегда такие), если что не так, то мог и камнем, и палкой, и вообще – чем под руку попадется, но самое страшное – исподтишка, когда уже все забыли. Вот так бедной Чумке он однажды руку стеклом пропорол. А она, дура добрая, еще кровью заливалась, а уже все простила и другим его бить не дала.
Чумка жила на улице с шести лет. Отца она не знала, а мать была инвалидкой, которая работы не имела, ходила целыми днями по городу от мусорного бака к мусорному баку, собирала какую-то дрянь – что-то сдавала в утиль, что-то тащила домой. Своего четвертого ребенка, Чумку, она прятала даже от соседей, потому что опасалась, что ее, как и старших, заберут социальные работники в детский дом. Потому, когда инвалидка умерла, упала прямо посреди улицы, так и не дотащив до пункта приема очередной мешок с картоном, квартиру вскрыли и очень удивились, обнаружив в ней прямо посреди гор мусора маленькую девочку. Девочка в неполные пять лет не говорила, не понимала, что такое кровать, постель или столовые приборы, не имела обуви и не знала, что это такое, никогда не выходила из захламленной комнаты и очень этого боялась. Чужим удивилась, как зверек, который никогда не видел людей.
Ребенка определили в интернат, где Чумку обучили примитивной речи, но дикий ребенок тяжело переносил жизнь в казенных стенах, постоянно болел, а когда ее в очередной раз отправили в больницу, просто сбежала. Розыски были не очень активными, посчитали, что она, скорее всего, погибла, так как была лишена многих навыков банального жизнеобеспечения. Но настоящая воля к жизни у маленькой Чумки была огромная – она выжила и никогда не сдавалась. Ей было уже двенадцать (хотя по виду больше семи никто не давал), и она все боролась и боролась за свое место под солнцем.
У мальчика, которого Кузнечик назвал Петкурицей, судьба была другой. Он был желанным, но поздним сыном у одной не очень счастливой пары. До пяти лет он был самым счастливым ребенком на земле, окруженным любовью и заботой, но в один злополучный день все изменилось. Его долго не забирали из садика, это было непривычно – обычно мама приходила одной из первых. Но в тот день группа уже почти полностью опустела, когда няня и какая-то незнакомая тетя подозвали его к себе. Незнакомка грустно погладила его по волосам и сказала, что она его тетка и что теперь он будет жить у нее. Мама и папа больше не придут. Они погибли. Мальчику даже ничего толком не объяснили, так ему и казалось долгое время, что его просто бросили.
Из светлой комнатки, заполненной игрушками, ему разрешили забрать только пару самых любимых – тетя живет в тесной квартире, с мужем-инвалидом и двумя родными детьми, лишних вещей там не нужно. Родительскую квартиру продали, поделили деньги между всеми заинтересованными, ребенку не осталось даже воспоминаний. Даже те игрушки, что разрешили взять с собой, быстро перекочевали к старшим. Младшего, чужого и лишнего, старшие часто били, а тетка, казалось, не замечала или не хотела это замечать. И в очередной раз избитый он сбежал, рассудив, что лучше жить на улице, чем с этими жестокими людьми. Возможно, его искали, но не очень активно. Тетка получала за него пособие и какие-то переводы от других родственников, что старались не оставаться равнодушными, хотя являлись таковыми по сути. И эти деньги тетке были важнее, чем сам мальчик.
Как в компанию затесался домашний Ромашка, Кузя не помнил и особо не интересовался. Прибился и прибился. Даже как-то в компанию вошел, стал своим. Хотя и не до конца, домашний все же.
Беспризорник какое-то время наблюдал за возней в темной дыре, лежа на животе и свесив голову в щель. Потом стало скучно и он спрыгнул вниз, полез вглубь, нащупал какую-то трубу и разлегся на ней. К нему молча подошла Чумка, протянула худую бледную лапку, заискивающе заглянула в лицо – тоже есть хочет. Но кураги осталось мало и было жалко отдавать. Тогда удивил Ромашка – дернул Чумку за рукав, состроил странную рожу и стал рыться в карманах. Что там могло быть, если пока спал, вот та же Чумка и Петкурица наверняка обшарили, все вытащили? Но вдруг нашлось – даже не в кармане, а, судя по сложным манипуляциям руками и передергиваниям ветровки в разные стороны где-то за подкладкой, вообще в районе спины. Помятый «Сникерс»! У Чумки аж глаза загорелись! Петкурица вздохнул, Кузя тоже позавидовал. Но отбирать или просить кусочек никто не стал. Чумку жалели. Не потому, что девочка, а потому, что жалкая она какая-то. И добрая. Отдаст же сразу, а сама опять голодная будет.
В дыру сверху просунулась новая голова. Хрипло задышала перебитым носом:
– Эй, блохастые, выползаете? Ромашка, и ты там? Эх, Ромашка, недолго тебе прыгать, мамка арест наложит скоро. Опять будет карантин тебе.
Все запрокинули головы вверх, стали всматриваться.
– Хвостика нашли? – спросил Ромашка.
– Не, Хвостика так и не нашли! – отозвалась голова в дыре.
А после паузы, которая всем показалась какой-то недоброй, хрипло добавила:
– Даже дохлого!
Теперь Ромашка и правда как-то засуетился, зашнуровал кроссовок, одернул ветровку, вытянул из рукава и натянул на голову кепку с мятым козырьком, полез наверх. Чумка заволновалась, вспомнив о друге, зашмыгала носом, может и заплакала. Петкурица и Кузя переглянулись и тоже полезли наверх – на переговоры.
Хриплый голос и лохматая голова в дыре принадлежали старшему мальчишке, который работал грузчиком на рынке, с беспризорниками общался, но особо не дружил – не из таких. Звали его Бура, от прозвища Буратино – из-за длинного, много раз ломанного в драках носа. Беспризорникам он сочувствовал, чем мог – помогал. Но особо не сентиментальничал. Все знали: если попасться на воровстве на складах или задраться с грузчиками – от Буры пощады не жди. Но вот когда один из беспризорников пропал – Буратино подключился к поискам. Как мог, так и защищал их. Спасал, можно сказать.
– Наши пошли, у вокзальных спросили – не видел никто, побожились, – начал пересказывать Бура последние события. – Поклялись, значит.
– Врут! – пробурчал возмущенно Петкурица, который все сказанное расшифровал быстро. «Наши» – это грузчики, «вокзальные» – это те бомжи и нищие, что делят самую жирную привокзальную территорию и с беспризорниками у них вечные войны и столкновения. Божились они легко, но столкнись с ними ночью в глухом углу, выживет кто-то один.
– Мы их очень убедительно спросили, – заверил Бура. – Не врут, значит. Сказали – никто его не видел и никто не трогал. Так что мы потом еще к мосту ходили, тамошних спросить. У них три дня тому в колодце труп нашелся. Оказалось, бомж какой-то. Старый.
– Ты видел?
– Видел, – соврал Бура, хотя на самом деле тело доставали еще до того, как он пришел вчера работать. – Серый весь и в одном ботинке!
– Кровь видел?
– Нет, высохла уже. Его менты доставали и наши многие его видели. Вовинарг говорит, что шея сломана.
Вовинарг в кругу грузчиков был авторитетом, старый контуженый афганец много повидал. И Буре после ссылки на Вовинарга поверили, хотя мальчик только пересказал то, что говорили другие после общения с милицией:
– Менты сказали, что Хвостика мог маньяк забрать. Уже не первый случай в городе.
Чумка ничего не поняла, переспросила:
– Кто такой маник?
– Маньяк, дурища мелкая. Серийный убийца. Ловит детей и режет!
Бура заметил, что Чумка испугалась и заволновалась еще сильнее, потому хохотнул: