Сарацинский клинок

Иеси

Донати посмотрел на флаги, развевающиеся на фоне синего неба, потом опустил взгляд на людей, толпящихся па площади. Шел следующий после Рождества день года 1194-го, но холода не ощущалось. Донати радовался этому обстоятельству. Если бы стояла плохая погода, то и он, и все остальные жители городка Иеси лишились бы этого замечательного спектакля.

Он взглянул на Марию и нахмурился. Она была на сносях, вот-вот должна рожать. Было бы гораздо лучше, если бы она осталась дома, в уютном маленьком домике, который предоставил ему еврей Исаак. Донати теперь работал на Исаака и занимался всеми кузнечными работами, выделывая красивые кованые изделия, и Исаак даже начал учить его работать по золоту.

За полтора года, прошедшие с тех пор, как они бежали из Хеллемарка, у Донати было достаточно времени кое-что обдумать. Его мозги ворочались медленно, простейшие мысли требовали от него немалых усилий, но зато делал он это основательно. Конечным продуктом его раздумий обычно была полная ясность. Так, например, он решил, что Исаак бея Ибрахим, еврей он или нет, – один из самых добрых людей, когда-либо живших. Следующая мысль, которую он обдумывал последние недели, сводилась к тому, что раз Исаак добрый и хороший человек, и помощник его Абрахам бен Иегуда тоже такой, то не может ли оказаться так, что и другие евреи – может быть, даже большинство из них – хорошие люди. Часто многое выдумывают. Не может ли быть так, что люди ошибались насчет ритуальных убийств христианских младенцев для еврейского пасхального пиршества? Исаак праздновал Пасху. А ведь Исаак такой добросердечный человек, он и муху не убьет, не говоря уже о ребенке…

Донати потряс головой, раздумывая над этим. Исаак освободил его от работы за два дня до Рождества и еще на два дня после праздника. Но никто не предполагая, что они окажутся свидетелями такого события, которое должно вот-вот начаться…

Донати и Мария, как н все остальные, стояли здесь уже много часов. Базарная площадь была забита людьми. Никто не разговаривал, они просто стояли, сдерживаемые без особого труда цепочкой могучих воинов, н смотрели на шелковый шатер. В этот век чудес случались разные чудеса, но, конечно, никогда раньше в истории не было такого, чтобы простые люди в какой-нибудь итальянской деревне получили такую привилегию – наблюдать, как императрица рожает их будущего короля.»

Неожиданно две повивальные бабки подняли занавес шатра а прикрепили его к шестам, чтобы толпа могла все видеть. Императрица Констанция, полностью одетая, сидела в специальном кресле, одна из повивальных бабок поддерживала ее спину, а другая стояла перед ней на коленях, массируя ее большой живот.

Бог ты мой, подумал Донати, да она же старая!

Донати не знал, как и большинство собравшихся здесь людей, что именно возрасту императрицы от обязаны таким зрелищем. Констанции Сицилийской было сорок два года. Уже многие люди, которые могли немало выиграть от таких сомнений, распространяли слухи, ставящие вод сомнение легитимность будущего ребенка. Но характер этой дочери норманнского короля Роже Хотвилла был такое, что даже клеветники понимали, что лучше не распускать сплетни о том, что ребенок зачат кем-то другим, а не ее мужем, королем Генрихом VI Гогенштауфеном. Нет, сплетня, получившая широкое распространение и разбухавшая при каждом пересказе, гласила, что в королевских покоях ей подложат чужого ребенка, ибо в силу ее возраста вся история с беременностью императрицы чистый вымысел…

И вот теперь она сидела таи – в каштановых волосах седые пряди, лицо в морщинах, изможденное, – позволяя любому, как знатному, так и серву, смотреть, как она будет рожать.[3]

Донати ощутил, как дрожит Мария. Он надеялся, что вся эта история займет не так много времени. У Марии закружилась голова, и она почувствовала дурноту, когда повивальная бабка неожиданно засунула обе руки под юбку императрицы и вытащила оттуда крошечный плод. Вторая повивальная бабка проворно орудовала ножом я золотой ниткой, ребенок повис на испачканной кровью руке повитухи, которая, невзирая на его королевское происхождение, шлепнула его по маленькой попке. Ребенок тоненько заплакал. Все вокруг принялись кричать от радости.

Донати кричал вместе со всеми; потом он почувствовал, что ногти Марии впились в него сквозь грубую ткань рубашки.

– Тебе нехорошо? – пробормотал он.

– О, Донати – зашептала она, – мне не следовало смотреть на это! Это так страшно, и он такой маленький, в крови, и такой уродливый и… о Боже, у меня тоже начинается!

Донати наклонился, поднял её на руки, словно она ничего не весила, и принялся прокладывать себе путь к шатру императрицы. Вооруженные стражи тут же бросились к нему, но, увидев, что у него не руках женщина, не стали его трогать.

– Что тебе, добрый человек? – спросил начальник стражи. – Твоя жена заболела?

– Нет, господин начальник, – сказал Донати, – только она тоже должна рожать. Я думаю, что зрелище рождения короля ускорило ее роды. Пожалуйста, господин начальник, будьте так добры, попросите повивальных бабок императрицы, может, одна из них подойдет и поможет нам?

Начальник стражи нахмурился. Но потом лицо его просветлело. Он знал о милосердии императрицы. Такой случай прямо-таки создан для того, чтобы усиливать любовь к ней народа.

– Подожди здесь, добрый человек, – сказал он. – Я спрошу императрицу.

Он исчез в шатре, где повитухи опустили занавес. Отсутствовал он всего один момент и вернулся не один, а с тремя повивальными бабками императрицы. Царственная дама оставила при себе только одну повитуху, которая должна была сопровождать ее во дворец.

Люди закричали от восторга, когда три опытные женщины склонились над Марией, чтобы осмотреть ее. Когда же они объявили, что у Марии действительно начались схватки и ее нужно доставить домой, мельник предложил воспользоваться его повозкой, но мужчины распрягли мулов и стали драться за привилегию везти Марию в маленький домик Донати. Множество рук помогли поднять Марию с повозки и бережно уложить в постель.

Привлеченный шумом, в домик пришел Исаак. Он тут же вручил по кошельку с золотом всем повитухам, попросив их быть прилежными и осторожными. Потом он обратил внимание на то, что руки главной повитухи, той, что принимала роды у императрицы, покрыты засохшей кровью. Он послал за прислуживающей девушкой и приказал ей принести таз с горячей водой и полотенца

Повитуха презрительно посмотрела на него.

– Это, – заявила она, – королевская кровь, самое лучшее средство от всех болезней. Убирайся отсюда, еврейский пес, а не то ты осквернишь своим присутствием рождение христианского ребенка!

Тут люди стали негодовать и кричать на Исаака. Он вздохнул и вернулся в свою контору. Там он просидел несколько часов, слушая крики Марии. Когда наконец крики прекратились, он вновь зашел в дом и увидел, что Мария держит ребенка на руках и пристально его разглядывает.

Это был мальчик. Он не походил на своего крупного и белокурого отца. Мальчик был маленький и худенький, еще более смуглый, чем его мать. Головка его была покрыта густыми черными волосами.

Мария смотрела на сына.

– О Боже, – прошептала она. – Какой он некрасивый! Я его ненавижу! Уберите его от меня…

Она отвернулась к стенке и горько заплакала.

Через три дня она умерла от родильной горячки. А жители Иеси забросали камнями дом Исаака бен Ибрахима, утверждая, что это он погубил ее злыми чарами. Их ярость была так велика, что Исаак вынужден был на время покинуть город.

Бедный Донати едва не помешался от горя. Никогда, больше он уже не был прежним.

Вот так, в один и тот же день, двадцать шестого декабря 1194 года родились Пьетро, сын Донати, и Фридрих II Гогенштауфен, великий преобразователь и Чудо света. В один и тот же день, в городе Иеси на границе Анконы, под одними и теми же звездами.

Что, конечно, имело свои последствия.

1

Мальчик Пьетро проснулся уже при мягком, свете дня. Он лежал на большой мавританской тахте, крытой камчатным покрывалом, и протирал глаза. Было уже поздно – очень поздно, он знал это. Обычно он вставал при первых лучах рассвета и с неохотой одевался в ожидании святых отцов, которые приходили учить его латыни и катехизису. Эту часть своих занятий он ненавидел, хотя успевал по этим предметам. Он обожал преподавателей-сарацинов, которые приходили во второй половине дня обучать его арабскому языку, арифметике, алгебре, логике и риторике. Любил он также свободные беседы с добрым дядей Исааком о познаниях евреев, в результате чего арабский и еврейский язык он усваивал гораздо успешнее, чем латынь.

Святые отцы были суровыми и угрюмыми людьми. Кроме того, его запирали с ними в тесной маленькой комнатке, сидеть в которой теплым утром было почти непереносимо, поскольку священники считали греховным обычай сарацинов омывать тело ежедневно и пользоваться благовониями, к которым и он и Исаак были привержены. Они столь многое считали греховным – охоту в воскресенье с соколами, приятную беседу с хорошенькой девушкой, пение…

Кроме того, они требовали, чтобы он верил в сущую чепуху – в святых, которые ходили, держа в руках свои отрубленные головы, в святых девственниц, умиравших, защищая свою невинность, – в тринадцать лет, живя в жаркой Сицилии, Пьетро уже прекрасно знал, что потеря невинности дело скорее приятное, – в людей, которые обрели святость, истязая свою плоть…

Пьетро потрогал свои тонкие, бронзового оттенка руки. Он не обладал мощными мускулами и уж, конечно, не собирался рвать их ради блага своей души. Спустив голые ноги с тахты, он начал подбирать одежду, которую приготовил ему Абу, его раб-сарацин. Пока он натягивал красные, обтягивающие чулки, ему пришло в голову, что его друзья мусульмане тоже верят во множество совершенных несуразностей, но их несуразности выглядели все-таки привлекательнее. Рай – место, где бьют фонтаны и мужчины получают вкусную пищу и сладости, не говоря уже о прекрасных девушках, готовых с радостью исполнить все их желания, – имеет свои преимущества по сравнению с холодными и скучными христианскими небесами, где, как предполагается, душа использует свою вечную жизнь для того, чтобы славить Господа Бога. Пьетро думал, что Бога, наверное, уже тошнит от этих вечных славословий.

Он продолжал неторопливо одеваться. Потом он сообразил, почему его не разбудили. Сегодня суббота, священный день для евреев. Вчера его арабские учителя не пришли, потому что пятница их священный день. А завтра он должен будет встать до рассвета и идти к утренней мессе, поскольку завтра христианское воскресенье. Пьетро подумал, что три священных дня в неделю – это многовато. Его смешило, что взрослые люди не могут договориться, какие дни считать священными, не говоря уже о их разных представлениях о Боге.

Эти любопытные мысли он сформулировал на придуманном им самим диалекте – смеси арабского и сицилийского, уличного. Но с таким же успехом он мог выразить эти мысли на французском, или провансальском, или лангедокском. Хью, Пьер и Жан, сыновья норманнских рыцарей, с которыми он вместе охотился, как только выпадала возможность, болтая с ним на своих родных языках, привили ему эти знания. Таким же образом он овладел греческим – с помощью Деметриуса, Аркариуса и Теодосауса, сыновей старейшин из знатных семей византийской общины в Палермо.

Конечно, это было достижение, даже в Палермо – городе столь многоязычном, что любой попрошайка мог просить милостыню на половине языков Западного мира, а оборванные уличные мальчишки, не умеющие написать собственное имя, могли на середине фразы перейти с одного языка на другой и тут же на третий. Но Пьетро выделялся своим умом. Все его друзья – норманны, сицилийцы, греки и сарацины – признавали это. Его ум был в какой-то мере компенсацией за маленький рост и недостаток физической силы.

Он подошел к окну к выглянул наружу. Он все еще был только наполовину одет, но сегодня не стоило торопиться. Впереди был целый день, и этот день принадлежал ему. Ибо воспитывающий его дядя не требовал, чтобы он соблюдал еврейские праздники и религиозные обычаи. Исаак скрупулезно выполняя данное Донати обещание – вырастить мальчика христианином.

Это, считал Пьетро, еще одна хорошая черта жизни на Сицилии. В Палермо никто не задумывался над таким странным обстоятельством, когда христианского мальчика воспитывает еврей. В Италии и во всей Европе ни богатство Исаака, ни его мастерство не уберегли бы его от унизительной обязанности носить на одежде желтую звезду. В любом другом месте хорошего золотых дел мастера проклинали бы, оскорбляли и били под любым предлогом или без всякого предлога, даже если бы он избежал смерти во время одного из частых массовых погромов, когда добрые христиане демонстрировали свою верность кроткому и милостивому Иисусу.

От одной мысли об этом Пьетро становилось больно. Он не любил драться, сражаться с оружием в руках или проливать кровь, и он любил своего доброго дядю – отца и мать он совсем не помнил. Ему было три года, когда Исаак привез его в Палермо. Теперь ему исполнилось тринадцать, и он ничего не помнил о какой-либо другой жизни.

Он даже не знал достаточно четко, почему так получилось, за исключением того, что это было связано со смертью его матеря сразу после его рождения и с тем, что его отца заставили служить Алессандро, графу Синисколе, в качестве оружейника, хотя Пьетро никак не мог понять, как можно заставить человека служить другому человеку, если он того не хочет.

Он отошел от окна и съел горсть фиников, запив их вином, разбавленным водой. Такова была его обычная еда, поскольку аппетит у него был, как у птички, соответствующий его комплекции.

В мире существовало столько запутанных проблем. Например, люди, которые сплевывают, когда мимо них проходит его добрый дядя; или святые отцы, настаивающие на том, что его сарацинские друзья-последователи Магомета, ложного пророка, к поэтому должны быть преданы смерти – и это во имя кроткого Иисуса, завещавшего им любовь к врагам; или мусульманские эмиры, утверждающие, что святые отцы являются политеистами, которые из одного Бога сделали трех, и что Иисус был второстепенным пророком, одним из предшественников Магомета. Кому он должен верить? Теодосауса, его друг, – сын греческого священника, а ведь святым отцам запрещено жениться. Джузеппе, сын одного на городских префектов, сочинил песню – в четырнадцать лет, – посвященную чернокудрой Лукреция, в то время как для его мусульманских друзей женщина существует только как орудие, служащее их наслаждению…

Для Пьетро было характерно задумываться над такими загадками, в то время как его друзья не думали ни о чем другом, кроме соколиной охоты, танцев и скачек за гончими псами. Перед ним расстилался замечательный яркий мир, и в свои тринадцать лет он уже испытывал самую страшную жажду – жажду познания. Так было с ним всегда. Его жажда знаний и гордость своим умом, против которой святой отец остерегал, как против смертного греха, проявились, когда ему исполнилось двенадцать и он, желая произвести впечатление на своих сарацинских друзей, пересказал им историю вознесения Илии на небеса на огненной колеснице – историю, которую он только накануне услышал от святых отцов. Но когда они в ответ рассказали ему историю о том, как Магомет вознесся со скалы в Иерусалиме верхом на крылатом коне с женским лицом и павлиньим хвостом, обе истории непостижимым образом что-то утратили…

И сам Пьетро в тот день что-то утратил – возможно, девственность ума, нетронутую чистоту веры. К тринадцати годам он стал наполовину еретиком, а в его время ересь каралась только одним способом – пылающим костром вокруг железного кола…

Однако он слишком задержался, время уже перевалило за полдень. Он торопливо закончил свой туалет и сбежал во двор, где журчали фонтаны, а финиковые пальмы и банановые деревья отбрасывали тень. Абу, его сарацинский раб, стоял у стены, усыпанной яркими цветами, темными, как кровь святых мучеников, и держал под уздцы его верховую лошадь.

Пьетро остановился у клетки, чтобы взять Цезаря, своего лучшего сокола, и побежал дальше, туда, где Абу ждал с Адабой, остановившись по дороге только для того, чтобы помахать рукой Исааку, который сидел на крыше около голубятни, согнувшись пополам, в ожидании почтового голубя из Италии с новостями…

Был июньский день 1208 года. Сердце Исаака потеплело при виде приемного сына. Действительно, Пьетро был необыкновенно хорош собой. Он был гибким, как девушка, н даже более изящным. Одежда на нем была самая дорогая, какую могло обеспечить богатство Исаака. На нем красовалась шапочка из зеленого бархата, расшитого золотыми нитями и усеянного жемчугом, с приколотым золотым фазаньим пером. Волосы, коротко подстриженные, прикрывали уши. В одном ухе у него была серьга с большой жемчужиной, на шее – золотая цепь, на плечах куртка из зеленой парчи, украшенная золотым шитьем н жемчужинами. Куртка у него была не до колен, как у большинства его друзей, а значительно короче, и открывала красивые ноги, затянутые в красные чулки, придерживаемые подвязками с золотом и драгоценными камнями. Куртка была перехвачена широким кожаным поясом с золотой застежкой и множеством затейливых украшений. На ногах у него были мягкие туфли из лайковой кожи, выкрашенной в зеленый цвет, в тон куртке и шапочке.

Абу держал под уздцы его скакуна, и Пьетро одним прыжком взлетел в седло, даже не коснувшись стремян. Это требовало известной ловкости, поскольку Адаба был благородным скакуном, вывезенным специально для Пьетро из Аравии. Он подчинялся Пьетро отчасти из любви, отчасти же зная, что мальчик справится со всеми его фокусами. Пьетро часто напоминал ему об этом.

Исаак видел, как мальчик легким галопом проскакал к воротам, и встал было, чтобы его окликнуть. Потом он передумал. Лучше подождать, пока придет еще одно сообщение от Абрахама из Иеси; если новости будут не лучше, они успеют двинуться в путь сегодня вечером…

Пьетро выехал на улицу Палермо, города его сердца. Он никуда конкретно не направлялся, если не считать смутного желания выпустить Цезаря на водяную дичь на болотах Орето. Он ехал бесцельно, минуя дворцы, церкви, мечети, мимо королевских дворцов и парков, видя вдали сверкающий купол Греческой Санта Марии, а вблизи – благородный массив Собора с окружавшими его минаретами. По улицам сновали люди – монахи в черных сутанах, сарацины в тюрбанах, бородатые греческие священники, еврейские купцы и ростовщики, негры, чернее подземного царства Гадеса, высокие норманнские рыцари, выделяющиеся своими кольчугами и шлемами, и последние пришельцы в эту землю – германские рыцари императора Генриха VI, сына Фридриха, прозванного Барбароссой за рыжую бороду.

Германцам Пьетро уступал дорогу. Это были могучие мужчины, даже крупнее норманнов, и с непредсказуемым темпераментом. Все люди, которые до их прихода сюда мирно сосуществовали в этом вавилонском столпотворении языков и рас, позволяя каждому жить по своим обычаям и в соответствии со своей верой в Бога, ненавидели германцев. Пьетро разделял это чувство. Он не раз испытал на себе тяжесть их рук.