Сарацинский клинок

Пьетро не хотел осаждать Хеллемарк – во всяком случае сейчас. Роккабланка, конечно, иное дело. Но приказ императора был законом.

Когда Пьетро выехал туда, его сопровождали более тысячи рыцарей, несколько сотен простых воинов, а также пехота.

В первую очередь – Хеллемарк, в отношении которого у Пьетро в седельном мешке лежала подписанная Фридрихом бумага, отдававшая Хеллемарк ему и его наследникам в вечное владение.

Оценивая ситуацию, Пьетро ощущал беспокойство. Он не хотел использовать катапульты и баллисты. Мог ли он быть уверен, что один снаряд не попадет в…

Нет, придется прибегнуть к долгой серии ложных атак, использовать тараны. В этом искусство осады.

Он расставил своих людей вокруг замка и перерезал все пути бегства из него. Через месяц он с помощью голода может заставить Хеллемарк сдаться, но это будет означать, что голодать будет и Ио и ее ребенок.

Но я ненавижу этого ребенка, говорил он себе. Но это не помогало. Он не может так поступить. Это ребенок Ио – ее плоть, ее дыхание, ее душа. Дитя ее огня. Ее нежности. Конечно, этот ребенок проклят черной кровью Синискола. Наполовину зверь, но наполовину – ангел. Нет, не мог он. Он все еще оставался дураком – любящим дураком, который не мог воевать против женщины, которую любил, и против ее ребенка.

Три бессонные ночи провел он, обдумывая план действий. Потом он стал бросать свои войска вновь и вновь на штурм, производя много шума, а втайне его саперы рыли ход под стены, укрепляя подкоп промасленными бревнами. Весь проход под стенами заполнили фашинами, пропитанными маслом, и подожгли.

Энцио был поглощен обороной против таранов. Он удивлялся, почему ни один камень не брошен в замок. Это его беспокоило. Он видел в этом дурное предзнаменование.

У него было пять дней на беспокойство. На шестой день утром саперы подожгли свой гигантский факел. На рассвете огромный кусок стены со страшным грохотом разлетелся на куски. Через образовавшийся пролом Пьетро во главе своих солдат въехал в замок. Все было кончено за двадцать минут. Воины Энцио оказались настолько ошеломлены, что не смогли оказать серьезного сопротивления.

А потом, к изумлению своих людей, он позволил Энцио Синискола покинуть замок. Ио в замке не оказалось. При первом известии о предстоящей осаде Энцио отослал ее и ребенка в безопасную Роккабланку.

Пьетро обрадовался этому обстоятельству. Он не хотел видеть Иоланту. И уж тем более не хотел видеть ребенка.

И он не хотел лишать жизни отца этого ребенка. Не сейчас. Убить сейчас Энцио значило бы связать себя неприемлемыми для него обязательствами. Он все еще любил Ио, но не мог стать отчимом сыну Энцио. Он не мог представить себе, как он сможет жить, если это живое напоминание о прошлой интимной близости ее с ненавистным ему человеком будет играть у его ног. Такое было ему не под силу.

Он не потребовал с Энцио ни одного медяка в качестве выкупа.

А после того как его враг уехал, новый молодой барон Пьетро, владелец Хеллемарка, сел на камень и заплакал – на глазах у своих солдат, которых недавно вел в бой, храбрый как лев.

На следующий день он направил своих саперов восстанавливать стены. В самом разрушенном месте, где саперы рыли подземный ход, по приказу Пьетро, так хорошо знавшего Хеллемарк, они заложили камни фундамента в скалу, так что возведенную стену уже никогда нельзя будет подорвать.

Потом он сел вместе со своими военачальниками и стал разрабатывать дальнейшую стратегию.

– Я не хочу брать штурмом Роккабланку, – сказал он. – Я хочу только одного – чтобы они сдались императору. При этом я, по своим личным мотивам, хочу убить всех Синискола, кроме Энцио из уважения к его супруге, чтобы она не стала вдовой… А теперь слушайте, как мы будем действовать…

В последующие дни начались лихорадочные приготовления. Каждому пятому солдату были приданы пять арбалетчиков. Все они были расставлены в хорошо замаскированной траншее, вырытой перед стенами. Каждый арбалетчик получил двух помощников, у которых была только одна задача – натягивать лебедкой тетиву арбалета и передавать взведенное оружие в руки стрелка, как только он выпустил стрелу. Таким образом Пьетро преодолел медлительность стрельбы арбалетчиков. После нескольких дней практики его люди могли выпускать беспрерывный поток стрел, так что любой рыцарь будет подстрелен раньше, чем доскачет до траншеи.

Потом он со своими мастерами весьма искусно соорудили живую изгородь, за ней вторую и третью, в их зелени были спрятаны копья, направленные под таким углом, чтобы распарывать животы атакующим коням.

На крепостных стенах стояли метательные машины, бросающие стрелы размером с копье. Баллисты, мечущие горшки с греческим огнем, бросающие огромные камни.

Солдаты с благоговейным восторгом следили за этими оборонительными приготовлениями. Но ведь император приказал их господину, молодому барону, подчинить Роккабланку. Это вряд ли удастся с помощью оружия защиты.

Пьетро улыбался.

– Вы знаете, – говорил он, – что в здешних краях нет более могучей крепости, чем Роккабланка. Ее можно взять, но только ценой огромных потерь. Вы все, до последнего пехотинца, хорошо служили мне. Я не хочу жертвовать ни одной жизнью без крайней необходимости.

Хеллемарк взять было нетрудно, потому что я знал его слабые места, но у Роккабланки, которую я тоже прекрасно знаю, нет слабых мест, ни одного. Это великолепное произведение строителя… а теперь слушайте внимательно. Некоторые из вас знают, что Синискола совершили в отношении моих друзей и моей семьи страшные преступления. Во мне живо одно желание, оно разрывает мое сердце с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать лет, – убить всех, в чьих жилах течет эта кровь.

Роккабланка меня совершенно не интересует. Я не хочу захватывать ее. Эту крепость наш император хочет получить целой и невредимой. Скрываясь за этими стенами, Синискола могут принести нам больше вреда, чем мы им. Чтобы выморить их голодом, потребуется полгода. Против этих самых толстых в Анконе стен наши тараны и тяжелые стрелы будут как блохи против слона…

– Я вижу, куда клонит мой господин, – рассмеялся Уолдо. – Надо выманить их. А на равнине, которую мы устроили, пролить их кровь.

– Да, – отозвался Пьетро. – Но без радости, мой Уолдо. У меня нет вашей германской способности радоваться убийству. Мы просто выполняем долг, восстанавливаем давно попранную справедливость… И еще одно. Господина Энцио не убивать. Это приказ. При любых обстоятельствах ему должна быть сохранена жизнь.

– Да простит меня мой господин, – вмешался Рейнальдо, – но этого я не понимаю. Насколько я знаю, из всех Синискола он причинил господину самые ужасные страдания. Любой, кто не слеп, видит, что госпожа любит вас, а не его…

– Молчать! – прикрикнул Пьетро. – Пойми, Рейнальдо, эта дама очень дорога мне. Но она его жена перед Богом и мать его сына. Я не хочу, чтобы она стала вдовой…

– Но, мой господин, – ухмыльнулся Рейнальдо, – ей не придется оставаться вдовой…

Я слишком добр к ним, подумал Пьетро. Они пользуются моей добротой, и от этого страдает дисциплина. Но я не могу вести себя иначе. Они только люди, и они преданы мне.

– А ребенок, Рейнальдо?

Рейнальдо был сицилиец, в нем жила поэзия этой земли, чувствительность, свойственная сицилийцам.

– Я понимаю, – пробормотал он. – Для моего господина госпожа, которая любит его, она как потерянная жена, а ребенок как незаконнорожденный сын другого мужчины, так ведь? Мой господин сицилиец, я тоже. Такие чувства я понимаю. Простите меня, мой господин, за мое предположение…

Пьетро грустно улыбнулся ему.

– С твоего разрешения, мой добрый Рейнальдо, – сказал он, – мы сейчас оставим мои личные дела и вернемся к делам военным. Весь наш план зависит от того, сумеем ли мы выманить графов Синискола из-под защиты этих стен и заставить атаковать нас. Они не дураки, а большие хитрецы. Значит, мы должны быть хитрее их…

Если бы граф Алессандро предпринял дополнительные меры предосторожности и поставил бы часовых за крепостные стены и за ров, он мог бы раскрыть часть плана Пьетро. Ибо в ночной темноте один лучник подобрался близко к стенам Роккабланки и затаился в яме, которую он с тремя другими солдатами вырыл у самого рва. Те трое вернулись, оставив его одного.

Но граф Алессандро слишком понадеялся на крепостные стены. Он ничего не знал о притаившемся там стрелке с колчаном, полным стрел, у которых вместо острых наконечников были просмоленные тряпки.

В Роккабланке Ио в то утро кормила сына. Ему было уже четыре с половиной года. Обычно ей доставляло удовольствие глядеть на мальчика. Но не сегодня. Сегодня мог начаться давно ожидаемый штурм. Странно, что Пьетро до сих пор не атаковал. Не они ли тому причиной? Да, он должен напасть. У него есть приказ императора подчинить мятежных аристократов этой местности. Прошлой ночью она узнала, что держатся только графы Синискола. После падения Хеллемарка сюзерены помельче быстренько отправили послания Пьетро и императору с выражением готовности выполнять феодальные повинности…

Она почти кончила кормить мальчика кашей, которую маленький Ганс – на это имя она согласилась, поскольку никогда не назвала бы сына именем кого-нибудь из Синискола и не могла дать ему имя, которое всем сердцем хотела бы дать, – выплевывал тут же, как только она засовывала ему в рот ложку. Это был нервный ребенок, худенький и жилистый. Он отличался смуглой красотой, которая радовала ее. И все же…

Вот тогда она услышала, как первый камень ударил о стены. Мальчик завопил, но мать в первый раз за четыре года не обратила на это никакого внимания.

Она пробежала коридорами, поднялась по узкой винтовой лестнице и оказалась на крепостной стене. Там она увидела Энцио, который стоял с отцом и братьями.

– Они сошли с ума? – спросил граф Алессандро.

Она увидела, о чем он говорит. Пьетро во главе всех своих рыцарей на полном скаку мчался к крепостным стенам.

В этом не было никакого смысла. Чтобы взять замок, нужно бить по стенам таранами, или подобраться к ним под прикрытием железного панциря, или лезть на стены по приставным лестницам, или перебираться на стены с башен на колесах. Или вести подкоп, как сделал Пьетро в Хеллемарке. Пьетро не дурак. Он опытный воин. Так почему же – во имя неба! – бесполезно атакует, словно враги открыто противостоят ему на поле боя?

Она услышала свист стрел. Она не хотела смотреть в ту сторону, но не могла удержаться. Внизу, прямо под собой, она увидела, как встал во весь рост лучник, скрывавшийся в яме, и прицелился в Пьетро.

Она вскрикнула. Ее голос был словно зазубренный нож, разрезающий шелк. Мужчины Синискола услышали ее.

– Дура! – заорал Энцио. – Иди вниз, где тебе положено быть!

– Пьетро! – вновь закричала она. – Бога ради – Пьетро!

Он не мог услышать ее. Она увидела, как пальцы лучника отпустили тетиву. Стрела вырвалась, ее яркое оперение прочертило свой путь в солнечном воздухе.

Она увидела, в последний момент, когда еще могла что-то видеть, как откинулся в седле Пьетро, древко стрелы торчало из его груди.

Сквозь грохочущую тьму, обрушившуюся на нее со всех сторон, она услышала ликующий голос графа Алессандро:

– Сотню таренов этому лучнику!

Больше она ничего не слышала. Ее вернула к жизни тряска. Из затемнения выдвинулось лицо Энцио. Выражение этого лица было странным – потрясение, смешанное с ненавистью и дикой радостью…

Она вдруг осознала – он ведь любит меня! Это чудовище, за которое меня выдали замуж, – у него слезы на глазах!

У нее не было времени анализировать свою реакцию на это открытие. Ибо она тут же вспомнила причину своего обморока. В ее сердце зародилось что-то темное и ужасное. Нечто бесформенное. Нечто безумное. Но с когтями. Они рвали ее внутренности. В ней не осталось уже ничего, кроме крови. И боли. Самой ужасной, неописуемой, непереносимой боли на свете.

Он мертв, подумала она. Мертв.

Потом она заметила, что Энцио смотрит на нее. Не сознавая того, она произнесла эти слова вслух.

– Да! – сказал Энцио. – Он мёртв! И теперь все дьяволы в аду могут насладиться его душой!

Она не ответила ему. Ее глаза медленно поползли с его лица вниз. По его телу. Без всякого намерения. Потом ее глаза расширились. В зрачках загорелся огонь.

На поясе Энцио висел кинжал из самой лучшей стали.

Она действовала так внезапно, что острие кинжала сверкнуло молнией прежде, чем он увидел. И клинок ударил. Энцио пытался перехватить ее руку, но опоздал. Впрочем, не совсем опоздал. Он помешал ей вонзить кинжал себе в самое сердце. Клинок вонзился ей выше левой груди с такой силой, что острие его вынырнуло у нее в левой подмышке.

Энцио стоял, тупо глядя на нее, видя, как набухают первые капли крови, как они превращаются в струйку.

Она лежала, улыбаясь ему.

– Вытащи его, Энцио, – прошептала она. – А то очень больно.

Он схватился за рукоятку и дернул. Но лезвие прочно застряло в теле. Ему пришлось упереться другой рукой в ее плечо. Когда в конце концов он вырвал клинок, хлынула кровь.

– Будь добрым к Гансу, – прошептала она и потеряла сознание.

Он схватил ее на руки и побежал в спальню. Служанки забинтовали рану. Пришел лекарь и прижег рану раскаленным железом. Энцио стоял неподвижно рядом. Он собственными руками пытал людей до смерти. Он приезжал домой с поля боя раненый, еле держась в седле, его доспехи бывали окрашены его собственной кровью. Он был Синискола и не лишен мужества. Но сейчас ему стало плохо. Он громко плакал – как ребенок.

Вот так получилось, что старший сын графа Синискола не принял участия в атаке на Хеллемарк.

Вечером кучка рыцарей прискакала обратно в Роккабланку. Кучка из тех нескольких сотен, которые бросились преследовать людей из Хеллемарка, уносивших с собой тело своего барона.

Андреа, младший сын графа Алессандро, копия отца, самый красивый из всех Синискола, пришел в спальню, где лежала Иоланта. Он вошел очень медленно, из дюжины его ран сочилась кровь. Он остановился, глядя на старшего брата. Он пытался говорить, но не мог. Его губы двигались, складывая слова, но ни один звук не вырывался из этих губ.

Энцио молча смотрел на него. Потом увидел его глаза и вскочил, схватив брата за руки.

– Говори! – вырвалось у него. – Бога ради, Андреа, рассказывай!

– Нас обманули, – с трудом выговорил Андреа. – Он был там, вел их за собой, без единой царапины. Он держал в руке стрелу – у нее вместо наконечника смоляной вар. Нас обманули!

– Этот лучник, – прошептал Энцио, – был посажен туда им самим, чтобы выманить нас за крепостные стены… А наш отец бросил этому негодяю сотню таренов!

Андреа упал в кресло.

– Это, – сказал он тихо, так тихо, что Энцио пришлось напрячь свой слух, чтобы расслышать его, – уже не имеет никакого значения… наш отец… мой брат…

Энцио смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Вопрос застыл в его глазах.

Андреа медленно кивнул.

– И Ипполито, – прошептал он, – и Людовико… Нас, Синискола, разбил выскочка, сын серва. О Боже, Боже! Как он нас разбил! Как овец, как стадо свиней. За всю мою жизнь, Энцио, я не видел столько прекрасных рыцарей…

Ио шевельнулась. Застонала.

– Что с ней? – прошептал Андреа. – Это не ты?..

– Нет. Она думала, что он убит, и выхватила мой кинжал. Андреа, Бога ради, я заклинаю тебя! Она не должна знать – никогда, – что он жив…

Андреа грубо рассмеялся.

– Ты так низко пал, мой брат? Ты готов на все, лишь бы сохранить свое грязное, побывавшее в чужих руках добро?

Энцио вскочил. Потом остановился, бормоча:

– Слишком много покойников, слишком много, не будем ссориться, Андреа…

– Нет, – сказал Андреа, – мы не можем ссориться. Как будет смеяться этот негодяй, если два последних наследника Синискола убьют друг друга.

Он встал и принялся ходить взад и вперед, забыв о своих ранах.

– Он разбил нас, Энцио, потому что он серв. Потому что в его голове грязные, не рыцарские замыслы… Например, поставить сменщиков, которые заряжают тяжелые арбалеты и передают их стрелкам, так что мы оказались под непрерывным обстрелом. Или установить копья под живыми изгородями, так что когда наши самые храбрые рыцари поскакали за отцом, за Ипполито, Людовико и мной, наши кони напоролись на эти копья, и через минуту образовалась груда из конских туш, разорванных, ржущих. Те, кто скакали позади нас, уже не в силах остановить своих коней врезались в эту груду, а с крепостных стен и из траншеи свистели тяжелые стрелы, потом катапульты стали посылать вниз арбалетные стрелы, большие, как дротики, которые валили наших коней на землю, а метательные машины бросали в нас каменные снаряды, пока вся земля не покрылась останками людей и коней, а под конец они стали метать в нас горшки с греческим огнем…

Он замолчал, смачивая языком пересохшие губы. Посмотрел на Ио, потом снова на брата.

– Мы бежали – те из нас, кто остался жив. Но он, – быть может, адский огонь сожрет его душу – предвидел и это. Он выехал из леса во главе группы всадников, которая была в три раза многочисленнее нас! Будь он проклят! Будь он проклят! Я никогда не прощу ему то, что он сделал потом…

– Что? – прошептал Энцио.

– Он поднял руку и приказал, чтобы две трети его отряда отошли, и стал сражаться с нами, не имея перевеса в числе! Я могу пережить, когда меня побеждают превосходящей численностью, но он приказал им остаться в стороне. Он сражался со мной…

Энцио ждал продолжения рассказа.

– Ты знаешь, как он мал ростом? Он был как змея, он был повсюду, пока я рубил мечом воздух и задыхался, а он сидел в седле и смеялся, играя со мной острием своего меча, не промахиваясь, нанося уколы, пока у меня все вокруг не закрутилось, и тогда он вытащил боевой топор, который обрушил на шею моего коня, бедное животное рухнуло, и я вместе с ним… Трое моих рыцарей бросились ко мне, и он убил одного из них, – по-моему, это был Франческо, – остальные подхватили меня. Но все уже было кончено. Со мной вернулась горсть, ты их видел, и это, Энцио, с его разрешения, с его милостивого разрешения. Этот сын дерьма стоял там, и разрешил нам уехать без выкупа, и не преследовал нас – он говорил прекрасные слова и вел себя как рыцарь, – вот этого я не могу ему простить!

– Он уже однажды отпустил меня без выкупа, – прошептал Энцио. – Я его не понимаю – моя жизнь стоит между ним и возможностью обладать Ио, и он не посягает на мою жизнь…

– У него ум змеи, – медленно произнес Андреа. – Есть пытки страшнее, чем телесные. Как тонко он умеет использовать их! Унижает нашу знатность, действуя более благородно, чем любой аристократ, – с изяществом швыряя горящие угли на наши души…

– Надо, чтобы лекарь посмотрел твои раны, – сказал Энцио.

– Надо, надо, – прошептал Андрея, но не двинулся с места.

Утром слуга разбудил братьев.

– Господа! – кричал он. – Пройдите на стены, я вас умоляю…

Еще не совсем проснувшиеся и не оправившиеся от усталости, они последовали за ним и увидели.

Процессия монахов из аббатства – все со свечами. С пением мессы. Впереди шел сам настоятель, высоко держа крест. А за ним – двое монахов впереди каждого гроба, двое позади – три гроба, которые несли на плечах рыцари. С непокрытыми головами, без оружия. А в гробах застывшие тела, укрытые знаменами благородного дома Синискола.

– Пусть откроют ворота, – прошептал Энцио.

Они спустились во внутренний двор, процессия втянулась туда. Монах вышел вперед и передал Энцио послание. Энцио прочитал и передал послание Андреа.

“От Его Светлости Пьетро, милостью Божьей и дарованием Его Величества Фридриха Второго, императора Римской империи, барона Роглиано, данное его собственной рукой в замке Хеллемарк двадцатого декабря 1220 года от Рождества Христова.

Господам Синискола, с приветствием.

Я возвращаю вам тела ваших братьев и вашего отца, чтобы вы могли похоронить их по христианскому обряду. Они много грешили при жизни, но пусть Бог будет им судьей. Они пытали моего отца и моего опекуна до смерти, я убил их по-рыцарски, на поле боя, без ненужной боли и с полным почетом.

И тем не менее я сожалею о содеянном, так как мне представляется, что возмездие – дело Господа Бога, а не людей. Поэтому я поручил настоятелю монастыря, чтобы отслужили молебен о спасении их душ, за что я заплатил.

Теперь, что касается замка Роккабланка. Я выполняю, как вам известно, приказ Его Величества заставить вас сдаться. Поскольку у вас нет ни людей, ни средств далее защищать замок, я предлагаю вам в течение недели сдаться Его милости настоятелю, которому поручаю принять эту сдачу от имени императора.

У меня нет интересов в Роккабланке. У меня нет желания ступать на эту землю. Я только выполняю приказы моего сюзерена. Поэтому я предлагаю предстать перед ним в его временной ставке в Фоджии и отдаться на его милость. Вы будете в безопасности, поскольку я уже написал ему, испрашивая его милосердия к вам, имея в виду несчастья, которые уже обрушились на ваш дом. До сих пор Его Величество всегда благосклонно относился к моим просьбам.

Если вы не подчинитесь в течение пяти дней, я, к сожалению, вынужден буду атаковать.

Подписал: Пьетро, барон Роглиано”.

– О Боже! – прошептал Андреа.

На пятый день они сдали Роккабланку настоятелю. У них не было иного выхода. Настоятель в свою очередь разрешил им оставаться в замке, пока госпожа Иоланта не оправится достаточно, чтобы отправляться в дорогу.

В начале весны 1221 года в Фоджии Фридрих отказался возобновить дарственную на Роккабланку, послав вместо этого туда свой гарнизон. После этого, с некоторым опозданием, он даровал им небольшое поместье около Лорето, милях в двадцати от Иеси, подчеркнув тем самым, что они обязаны этим снисхождением вмешательству нового барона Роглиано.

Такова была месть Пьетро ди Донати.