Дом стыда

– Или, – Ожье ткнул шариковой ручкой в воздух, – если ей требуется железобетонное алиби на момент смерти пострадавшего, тайком добавить щепоть или каплю яда в виски или конфитюр, а сама укатить за тысячу километров еще до того, как он их проглотит.

– Ну да, – согласилась Элеонора, несколько раздраженная тем, что ее перебили, поскольку сама собиралась добавить именно эту подробность. Подойдя к трупу, она продолжила: – Я говорю «он», потому что жертвами убийств, совершенных женщинами, почти всегда являются мужчины. – Детектив махнула рукой в перчатке в сторону тела, словно предлагая открыть приз на телевикторине «Выбери коробку»[3]. – Тем не менее…

– …жертва не мужчина, – закончил вместо нее Ожье.

Вот почему Коттер поручил дело единственному сыщику женского пола в отделе. Убийство произошло в приюте для женщин и грудных детей. Разве от него можно было ожидать чего-то другого? Особенно учитывая, что присутствие женщины-сыщика в его коллективе было для него как бельмо на глазу, а место преступления находилось достаточно далеко, что позволяло на несколько дней убрать ее с глаз долой.

– Тем не менее отравление налицо, – продолжил Ожье. – Если только пена у рта не остатки зубной пасты… Может, она решила почистить зубы перед отправлением в рай? – Он хохотнул, но Элеонора не поддержала шутку. Интересно, стал бы он зубоскалить, если б пена текла изо рта мужчины?

Она хотела было задать этот вопрос вслух, однако решила проявить снисхождение. Стажер явно пытался восстановить свое мужское достоинство после только что случившегося позорного инцидента. Когда местная полицейская, констебль Клэр О’Салливан, к кому Ожье, похоже, сразу же воспылал симпатией, подвела его к комнате, где лежал труп, в конце восточного крыла Хэрроуфорд-Холла, практикант быстро заглянул в нее, тут же отвернулся и поспешно подавил рвотные позывы, замаскировав их под приступ кашля. Затем, покраснев, отступил на шаг.

Элеонора не стала из-за этого думать о напарнике хуже. Ее не тошнило, но сдержать стон ужаса ей тоже не удалось. Комната выглядела как камера пыток: повсюду лежали блестящие хромированные медицинские инструменты, здесь же стояли эмалированные весы для взвешивания пациентов и странного вида диагностический стол. Жертва лежала на столе, предплечья и кисти были зафиксированы ремнями, ноги закинуты в кожаные «стремена», свисающие с хромированных стержней по бокам стола. Более гротескного места преступления Элеонора еще не видела. Сравнивать, правда, было особо не с чем – до сих пор самым страшным местом преступления, куда ее направлял Коттер, была комната, набитая изрезанными в тонкую лапшу журналами бухучета.

Босс явно ошибся: дело отнюдь не выглядело простым как дважды два.

Хотя Хэрроуфорд был приютом для матерей с грудными детьми, это место, похоже, никогда не отличалось особой красотой. По дороге Ожье рассказал краткую историю заведения. Стажер неплохо подготовился. Следовательно, скотина Коттер назначил пацана на расследование дела раньше Элеоноры.

– Первую половину века здесь находился государственный сиротский приют, – начал рассказ Ожье. – Затем в пятьдесят девятом году государство… – парень сверился с записями, – превратило его в приют для девушек в кризисной ситуации, то есть место, где можно втихаря рожать детей, которых они нагуляли.

Не отрывая взгляда от дороги, Элеонора спросила:

– Вам родители не рассказывали, как делаются дети? Что танго танцуют вдвоем и все такое?

– Вы поняли, что я хотел сказать, мэм.

– Дам вам один совет, Ожье. Когда мы приедем в Хэрроуфорд, не бросайтесь фразами вроде «незаконнорожденные дети», хорошо? И не называйте меня «мэм». Это смешно. «Босс» вполне сгодится. Что еще вы знаете о Хэрроуфорде?

Напарник пролистал несколько страниц, что лишний раз подтверждало: он узнал о деле намного раньше ее.

– Приют расположен практически в центре региона Виммера, владелец по-прежнему правительство штата Виктория. Девушек присылают сюда со всего штата, а если кто-то не желает оставлять ребенка себе, его отдают на усыновление. Помимо этого, сведений мало. Убийств раньше не случалось, нападений, краж со взломом, жалоб от соседей тоже – вообще ничего. Приют находится в такой глуши, что здесь и соседей-то, наверное, нет.

Он оказался прав. Когда они остановились у полицейского участка в Хоршеме и под почти горизонтально хлещущим дождем побежали спросить дорогу, им сказали, что до Хэрроуфорда ехать еще сорок пять минут, а также попросили устроить временный офис в мотеле, потому что все столы, рабочие доски и пишущие машинки были заняты сотрудниками, расследовавшими поджог.

Чем дальше они отъезжали от города, тем больше холодало и тем сильнее Элеонора жалела, что согласилась взяться за это дело. Хоршем считался чуть ли не субтропиками – они только что проехали мимо щита, объявлявшего, что Малая пустыня находится всего в тринадцати километрах, – но, как видно, теплая погода не распространялась на зимний период. Элеонора терпеть не могла холод и пришла в ужас, когда после окончания курсов детективов получила назначение в Балларат, региональный город, славившийся отвратительным климатом и богатой историей времен золотой лихорадки. Ей удалось найти небольшой коттедж с камином – оказалось, что запас дров и растопочных таблеток неплохо справлялся с ненавистным холодом. За исключением нескольких летних недель, она почти каждый вечер сидела у огня, перечитывая конспекты последнего курса.

Но сейчас машина уезжала все дальше от Хоршема, дождь молотил по крыше, от холода сводило зубы и стыли кости. Элеонора врубила обогреватель до отказа, а дворники – на максимальную скорость. Огромные поля по обе стороны дороги со множеством овец и посевов пшеницы вызывали недоумение – как пшеница могла быть такой желтой под проливным дождем?

Когда они наконец разыскали Хэрроуфорд, ей показалось, что это заведение сошло со страниц рассказа Эдгара Аллана По. Ожье толкнул высокие кованые ворота, и те громко заскрипели. По периметру территории приюта тянулась густая живая изгородь с узловатыми сучками. Дорожка огибала высохший грязный фонтан, половина крыльев украшавших его драконов была обломана и валялась на дне пустой бетонной чаши. Само здание представляло собой массивную запущенную трехэтажную постройку, частично покрытую плющом, со скалящимися с крыши злыми каменными горгульями. Элеонора почти воочию представила себе маленькие ручки и лица брошенных сирот и внебрачных детей, прижатые изнутри к грязным стеклам окон с черными решетками.

– Круто, – бросил Ожье, когда она выключила зажигание. Элеонора решила, что он так шутит.

Как и предупреждали в полицейском участке Хоршема, у входа их ждала констебль О’Салливан. Коллега провела сыщиков по мощенной плиткой прихожей и длинному коридору с двойными дверями в самый конец здания.

– Погибшая – Стелла Мари Чэпмен, тридцати восьми лет, не замужем. Жила одна, родители умерли, братьев и сестер нет, работала здесь медсестрой.

Когда они подошли к нужной двери, констебль повернулась и предупредила: «Убийство довольно зверское», после чего открыла дверь и отступила в сторону.

Именно в этот момент Ожье чуть не вырвало.

Торопливый стук каблуков заставил их оторваться от созерцания сцены преступления. По коридору приближалась женщина, одетая в черное платье, достававшее почти до щиколоток.

– Миссис Дениз Монтагью, – пробормотала О’Салливан. – Местная шишка, обнаружившая труп.

По-видимому, в коридоре была отличная акустика, потому что женщина еще за несколько шагов неодобрительно глянула на О’Салливан и медленно произнесла:

– Я не шишка. – Она повернулась к Ожье и смерила его взглядом. – Я заведующая и старшая медсестра центра Хэрроуфорд-Холл. Проводя расследование, вы без меня не обойдетесь. – Она кивнула в направлении трупа. – Ужасная трагедия. – Элеоноре не показалось, что старшая медсестра так уж сильно расстроена. – Да еще в родильном отделении…

Ожье скривился.

– В родильном? Это место скорее похоже на психушку, где людей мучают электротоком.

– Констебль Ожье! – одернула его Элеонора. – Займитесь ведением записей, а свои мысли оставьте при себе. – Она повернулась к начальнице приюта. – Миссис Монтагью, я детектив, назначенная расследовать это убийство. Констебль Ожье – мой помощник.

Монтагью криво улыбнулась.

– Вот как?

– Расскажите, когда вы обнаружили труп.

Заведующая проглотила слюну, вздернула подбородок и сложила руки на груди.

– Сегодня утром, ровно в восемь тридцать шесть.

Элеонора буквально почуяла исходивший от нее страх. Она в панике. Вполне нормальная реакция, когда у тебя на работе происходит убийство. Однако убийцам не впервой «находить» тело и вызывать полицию. И еще одна примета: старшая медсестра нервно постукивала пальцем по предплечью, за которое держалась. Бессознательный тик; виновные часто так делают, сами того не сознавая. Элеонора бросила взгляд на Ожье, чтобы убедиться, ведет ли он запись. Он вел, но тик, похоже, не заметил.

– Что вы можете рассказать о погибшей?

– Ее звали Стелла Чэпмен. Одна из медсестер, которые раньше здесь работали.

– Раньше?

Монтагью скривила губы.

– Хэрроуфорд-Холл прекратил работу.

Это объясняло запущенное состояние фасада, вот только Ожье, собирая информацию, не обнаружил этого факта.

– Когда закрылся центр?

– Последняя девушка покинула его две недели назад. Сегодня последний день работы сотрудников, они пришли закрыть некоторые… – заведующая сделала паузу, – административные вопросы. – Когда она посмотрела на тело Стеллы Чэпмен, у нее на шее напряглись жилы. – Как вы можете себе представить, у меня целая куча дел. Вы найдете меня в моем кабинете, если я вам буду нужна.

Она ушла и скрылась за одной из дверей, выходивших в коридор.

– Вы ее просто так отпускаете, босс? – спросил Ожье, держа авторучку на весу. – Вы заметили, как она нервничала? Как будто ей совершенно ни к чему, чтобы копы лазили по ее заведению, несмотря на то что убита одна из ее подчиненных.

Элеонора была довольна, что стажер заметил нервозность начальницы центра, но ее раздражало, что тот тычет ее носом в очевидное.

– Я не просто так ее отпустила. – Она указала на блокнот Ожье. – Запишите для начала: правило номер один в беседе с подозреваемыми…

Ожье энергично кивнул и принялся быстро писать.

– Дайте подозреваемому выиграть первую схватку. Особенно если он настроен враждебно. Пусть думает, что взял верх.

– Значит, она на подозрении?

– В настоящий момент – во главе списка.

– А правило номер два?

– Выждав, наносите решающий удар.

Джейн

1961 год

– Не хочешь посмотреть на фотки Гейл? – предложила Люси по дороге к автобусной остановке. – Они вчера вечером вернулись из свадебной поездки.

– А твой папа тоже там будет?

Не успев задать этот вопрос, я мгновенно поняла, что мне лучше было держать свой глупый язык на привязи. Люси скривилась и спросила:

– А он-то тебе зачем?

– Низачем, – поспешно ответила я. Слишком поспешно. – То есть мне все равно, будет он дома или нет.

На самом деле я не хотела больше видеть мистера Уайтхолла никогда в жизни.

– Странная ты, – буркнула Люси.

Маленькая глупенькая подружка…

Люси закатила глаза.

– Не хочу тебя разочаровывать, но отец не появляется дома до вечернего чая, а то и позже.

Кончилось тем, что я пошла с Люси смотреть фотки. Я ожидала увидеть снимки, сделанные во время свадебного путешествия, но там были только фотографии самой свадьбы. Почти на каждой красовался мистер Уайтхолл. А на тех, где его не было, Гейл и Джефф целовались и чокались бокалами шампанского. Я поклялась никогда в жизни не притрагиваться к шампанскому. Вид этой дряни вызвал у меня такую тошноту, что я побежала в туалет, где меня вырвало.

Пока я обдумывала предлог для ухода, вдруг позвонили в дверь. На долю секунды я решила, что пришел мистер Уайтхолл и мне сейчас придется сказать: «Здравствуйте, мистер Уайтхолл! Рада снова видеть вас». Тогда все немедленно поймут, что произошло в ту ночь, и я умру от жуткого стыда, который будет душить меня с упорством заклинившей молнии на юбке.

Но тут я сообразила, что мистер Уайтхолл не стал бы звонить в дверь собственного дома. Господи, какая же я была тогда дура…

Пока миссис Уайтхолл ходила открывать, Гейл вытащила меня и Люси во дворик, отхлебнула розового вина, глянула на черный вход и прошипела:

– Вы двое… мне плевать, что вам только по четырнадцать лет. Если хотите побольше узнать про пестики и тычинки, спросите у меня, хорошо? Потому что… офигеть.

Она прикурила сигарету и глубоко затянулась, прежде чем выпалить:

– Знаете, что меня реально бесит? – И, не дожидаясь ответа: – С момента твоего рождения любой чмошный дядюшка и сосед обмусоливают тебя с ног до головы, но, стоит тебе подрасти до шестилетнего возраста, гоняют тебя одну в молочный бар за куревом. – Она откинула голову назад и выпустила из блестящих алых губ струйку дыма. – Их не колышет, кто присвистывает тебе вслед или называет тебя всякими липкими прозвищами. – Еще одна струя дыма. – А потом, когда тебе уже пятнадцать, смеются, если ты заявишь, что у тебя есть парень. – Гейл тряхнула головой, опять выпустив облако дыма. Мы с Люси только переглянулись, не понимая, куда она клонит. – Но, судя по всему, тебе не положено знать о чертовых пестиках и тычинках до девятнадцати лет, пока до твоего чертова медового месяца не останется всего пара часов. Что это, черт возьми, за порядки такие?

Гейл взяла бокал с вином, сделала еще один глоток и растопырила пальцы левой руки, любуясь обручальным кольцом с маленьким бриллиантом.

– Я, возможно, уже забрюхатела. Чертов Джефф такой… – Она фыркнула и на секунду отвернулась. – Короче, как я уже говорила, когда захотите узнать про пестики с тычинками, спросите у меня. Могу прямо сейчас рассказать, если вам интересно.

Люси пожала плечами. В этот момент миссис Уайтхолл противным скрипучим голосом крикнула с кухни:

– Гейл, иди сюда, расскажи тете Айрис, как ты плавала с маской и трубкой на Голд-Косте. И лучше не кури там. Тем более без пепельницы.

– Гос-с-спади, – прошипела Гейл и крикнула в сторону кухни: – Ладно!

Она выбросила недокуренную сигарету, затоптала ее и, повернувшись к нам, объявила:

– Не забывайте, хорошо? Потому что я теперь ходячий эксперт по этому вопросу.

Когда за Гейл захлопнулась сетчатая дверь, я спросила Люси:

– О чем это она?

Люси пожала плечами.

– Гейл всего на пять лет старше меня, но та еще чудила.

Несколько недель спустя мама со стуком бросила нож и вилку на стол и спросила:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Не думаю, – соврала я и напустила на себя непринужденный вид, надеясь, что не покраснею, и опасаясь, что до нее могли дойти какие-нибудь сплетни обо мне и мистере Уайтхолле. – О чем?

– Например, о том, почему у тебя два месяца не было месячных?

И это всё? Я почувствовала такое облегчение, что громко рассмеялась. Однако маме было не до смеха.

– Посмотри мне в глаза и скажи прямо: ты не отмочила какую-нибудь глупость?

– Глупость? – постаралась ответить я невинным тоном. – Ха-ха. С чего начинать?

Ох, с чего начинать, я, конечно, прекрасно знала. С самого глупого поступка в моей жизни. С уединения с бедным мистером Уайтхоллом в той комнате тем вечером. Сидя в мокром от шампанского платье на диване наедине с ним и его жалким хныканьем, я ощутила, как по моему телу разливается бурлящее сочувствие. Перестав всхлипывать, он стал говорить сладкие, как яблочное пюре, слова. С каждым новым большим глотком шампанского моя легкая поддатость все больше тяжелела; я делала вид, что смеюсь глупым шуткам мистера Уайтхолла, не задерживавшимся в моей пьяной головке. Потом позволила ему навалиться и поцеловать меня мокрыми резиновыми старческими губами. Только мистер Уайтхолл и я. Одна я и мистер Уайтхолл. Я очнулась, не помня, где я и сколько сейчас времени, волнуясь, как хрюшка, которую вот-вот почикают на бекон. Мистера Уайтхолла рядом не было – остался только его мокрый, как мое платье, бумажник, застрявший между подушками. Я натянула платье, хотя оно еще не просохло, и почувствовала волну облегчения, обнаружив прямо у выхода стоянку такси. Водителя я попросила остановиться за два квартала до моего дома, чтобы он не узнал мой адрес, а мама не догадалась, что меня не подвезли подружки Гейл, как обещали, и расплатилась деньгами мистера Уайтхолла как своими. Едва такси уехало, меня стошнило в канаву.

Я поступила не просто глупо – неправильно. Неправильно с заглавной буквы Н. Все, абсолютно все было НЕ-ПРА-ВИЛЬ-НО!

– Джейн? Отвечай! Отмочила или нет?

Я проглотила ком в горле, облизнула губы и попыталась привести мысли в порядок. Я же никого не убила? В тюрьму меня не посадят? Или посадят? В любом случае как это связано с пропуском пары «кровавых Мэри»?

– Нет, – снова засмеялась я. – Конечно, нет.

– Это не шутки. – Мать шумно дышала. – Ты с кем-нибудь встречалась? С каким-нибудь мальчиком?

Я затрясла головой.

– Нет, мам, честно.

Это как раз было правдой. Я определенно не встречалась ни с каким мальчиком. И хотя Гейл так и не рассказала нам в тот вечер о пестиках и тычинках, я понимала, что мать имела в виду поцелуи и все такое. Я точно не целовалась и не делала ничего такого с мальчиками.

Она поджала губы.

– Ну хорошо. Скажешь мне, когда начнется. Когда появятся хорошие новости, поняла?

Почему она считала, что «кровавая Мэри» – хорошая новость, мне было невдомек, но через два дня я сказала ей: «У меня хорошая новость». Мать обняла меня и ответила: «Я знала, что ты порядочная девочка».

Через десять дней я призналась, что соврала.

Она посмотрела на меня так, словно я дала ей пощечину.

Мэрилин

1961 год

Заведующая провела Мэрилин, как быка за вдетое в нос кольцо, по коридору, через мощенную кафелем прихожую и еще один коридор в форме буквы Г в столовую, где на новенькую угрюмо уставились около сорока других девушек. Все были одеты в такое же платье, как у Мэрилин, у всех та же грубая короткая стрижка, только волосы отросли на разную длину. Несколько рядов девушек за четырьмя прямоугольными столами – словно никому не нужные куклы на полках магазина.

Мэрилин испугалась, что ее сейчас начнут обзывать, но плотную тишину не нарушил ни один звук.

Ясно. Первое же правило, прочитанное заведующей, гласило: никаких разговоров, вообще никаких. За исключением чрезвычайных ситуаций.

Мэрилин проследовала за начальницей приюта к ближайшему столу, где та, сделав размашистый жест, приказала девушкам подвинуться. Питомицы заерзали, освобождая место на скамье и передвигая тарелки. Мэрилин присела с краю, заведующая опустилась за обеденный стол, стоявший на невысоком помосте в дальнем конце столовой. За ее столом сидели восемь женщин, в том числе сестра Чэпмен, полчаса назад остригшая волосы Мэрилин.

Она почувствовала, что девушка напротив смотрит на нее, поэтому сидела опустив голову, но, не удержавшись, скосила глаза влево на тарелки с рагу, быстро исчезавшем в жадных ртах. Постоянный стук ножей и вилок о тарелки давил на мозги.

Когда девушка напротив вновь принялась за еду, Мэрилин отважилась немного поднять взгляд и прочитала имя на табличке – Глория Брауни.

Подняв глаза выше, Мэрилин увидела, что Глория Брауни с ухмылкой смотрит на нее в упор. Мэрилин словно ударили под дых – она хорошо знала, что за птица сидит напротив. В любой школе наберется десяток таких, как Глория Брауни. Задиры, нападающие стаей и заставляющие почувствовать себя маленькой, бесполезной, уродливой и глупой. Они добивались эффекта тем, что смотрели на тебя, смеялись над тобой и швыряли тебе в лицо вопросы, на которые ты не могла ответить. Например: «Он что, твой парень?» Что бы ты ни ответила – «да», «нет», «не знаю», «оставьте меня в покое», – они покатывались со смеху. Как противно они смеялись… Будто знали о тебе что-то такое, чего ты сама не знаешь.

Мэрилин испытывала кипящую, адскую ненависть к любой Глории Брауни, попадавшейся на ее пути. И эта, ухмыляющаяся с другой стороны стола, не составляла исключения. Тем более что у нее на тарелке лежала еда, а желудок Мэрилин скручивало от голода. Она ничего не ела много часов, а ребенок у нее в животе – как бишь о нем говорят? – да, верно, высасывал из нее все соки.

Она сцепилась взглядом с девушкой напротив. Глория Брауни была от силы на год старше ее, да и то вряд ли, но вела себя так, как будто их разделяли десять лет. Она в типичной для забияк манере презрительно вскинула брови. И вдруг передвинула тарелку поближе к Мэрилин, заставив ее усомниться в своей оценке. Правда, тарелка, проделав путь в десять сантиметров, остановилась, и Глория Брауни демонстративно воткнула вилку в кусочек моркови, потом еще в один, обмакнула их в подливу, поставила локти на стол, на секунду поднесла вилку к Мэрилин, потом отклонилась назад и медленно сунула ее себе в рот. Прожевав и проглотив, она в притворном наслаждении закатила глаза, как какая-нибудь графиня на званом ужине. Затем небрежно нанизала на вилку кусочек мяса и повторила спектакль еще раз, не отводя взгляда.

Сука!

Мэрилин почувствовала, как к ее руке, лежащей на столе, прикоснулся какой-то предмет. Соседка – судя по именной табличке, ее звали Нора-Сара Тейлор – пододвинула к ней свою тарелку и кивнула на нее головой с короткими колючими волосами, словно говоря: «Ешь!»

Мэрилин посмотрела на еду. Какие-то белые и оранжевые комки в серой подливе. В животе ныло от голода, но есть с чужой тарелки грязными приборами?..

Однако еда хорошо пахла, пусть на тарелке ее оставалось мало. Мэрилин набила рот, а подобрав последний кусочек картофельного пюре, провела четырьмя пальцами по тарелке, собирая остатки подливы, и лихорадочно их облизала. Все это время Глория Брауни продолжала ухмыляться.

Почему обидчикам все всегда сходит с рук? Почему Глорию Брауни и других нахалок не привлекают к ответу за то, что они делают с людьми вроде Мэрилин? Не воздают им по заслугам? Она мельком взглянула на Глорию Брауни, уплетавшую лимонный пудинг и все еще пялившуюся на Мэрилин. Хотя они не обменялись ни единым словом и, возможно, никогда не обменяются, Мэрилин уже возненавидела Глорию Брауни и все, что за ней стояло.

В тот день, сжавшись от страха и кипя от ненависти, она не знала, что Глория Брауни получит куда больше, чем заслужила. Однако все это произойдет много позже, когда Мэрилин перестанет различать, где правда, где ложь, а где игра воображения.

Элеонора

1973 год

– Женщины всегда рожают у вас в такой позе? – Элеонора махнула в сторону родильного зала.

Она и Ожье сидели на жестких стульях напротив миссис Монтагью за ее рабочим столом. Заведующая приютом откинулась на спинку кожаного кресла, плотно сжимая обеими руками пресс-папье. Она приподняла подбородок – ровно настолько, чтобы взглянуть сверху вниз поверх длинного угловатого носа на Элеонору, – и заговорила в своей манере – быстро, но тщательно выговаривая все согласные:

– Все женщины в наше время рожают в этой позе.

Монтагью скользнула взглядом по руке детектива, которой та указывала на родильный зал. По левой руке.

– Полагаю, деторождение – это та область, в которой у вас мало опыта?

Элеонора про себя отметила, что в кабинете благодаря обогревателю было не так холодно, и решила пропустить шпильку мимо ушей.

– Почему вы не отправляли девушек рожать в Хоршем? В городе такого размера наверняка должна быть хорошо оборудованная больница, разве не так?

Заведующая демонстративно повернулась к Ожье.

– Причин много. Но ни одна из них не имеет отношения к смерти медсестры Чэпмен.

– Вы шутите? – спросила Элеонора. – Одна из ваших медсестер найдена убитой в родильном зале, привязанной к родильному столу в позе для родов, а вы не находите никакой связи с тем, что здесь, на этом же столе, в этой же позе рожали детей другие женщины?

Монтагью со вздохом продолжила, по-прежнему обращаясь к Ожье:

– Роды принимались здесь, чтобы не возить пациенток в базовую больницу Виммеры. Если честно, то роженицы в больнице не хотели делить отделение с… такими персонами, какие обычно попадали в Хэрроуфорд. Кроме того, так было элементарно удобнее – для всех.

– Не сомневаюсь. – Элеонора постаралась спрятать сарказм, но, похоже, у нее плохо получилось. – Вот только в больнице родильные столы не снабжают кожаными ремнями.

Миссис Монтагью зыркнула на Элеонору и снова перевела взгляд на Ожье.

– Иногда роженицу приходится усмирять… – Она моргнула, прежде чем продолжить: – Чтобы защитить и ее саму, и ребенка.

Ожье неуклюже кашлянул и спросил:

– От чего?

– Многие наши подопечные имеют в анамнезе случаи насилия и даже попыток самоубийства. Сам факт, что их поместили в Хэрроуфорд-Холл, вам ни о чем не говорит?