Издалека долго. Том I

Будни и праздники

– Ты отчего такой очумевший? – в лоб спросил Бор, столкнувшийся с Серым на входе в парадную.

– А что, так заметно? – смутился Серафим.

– Да. Что случилось, Серый?

– Ничего. Под лошадку чуть не попал… белую, – соврал друг, – потом расскажу. Мать просила хлеба купить, а я отправился, да деньги забыл.

– А-а, ну забегай после. Дело есть вечером.

– Лады, – бросил Серый и через три ступеньки полетел вверх.

…Действительно, дело не требовало отлагательств: утром семилетний Ванька с соседнего двора поймал «на паука» судака с руку длиной у главной пристани, а некто Ржавый отнял улов. Такую наглость спускать на тормозах было нельзя, и, переодевшись в рабочую холстину, друзья с закипающим от злости Ванькой двинули искать обидчика, тот кашеварил для одной из многочисленных бригад крючников у центральной речной биржи. Шайка мальцов быстро вычислила Ржавого, который малым оказался под сажень ростом, правда, хромым.

Крючники ужинали, когда началась потеха. Серый стоял с кучей камушков в рубахе навыпуск, а Бор шёпотом отозвал «малого» в сторонку, мол разговор есть, и вдруг громко, чтобы народ слышал, спросил:

– Ты почто пацана обидел утром? Тебе чего, рыбы мало в Волге? – Бор резко толкнул рыжего верзилу в грудь, и под смех ротозеев тот через подсевшего под него шустряка грохнулся на береговую гальку, а Серый угрожающе подкинул увесистый камешек. Шайка пацанья, среди которых затесались и две девчушки, тоже вооружилась оружием пролетариата. Бригада грузчиков не встревала. На обед они ели вкуснейшую уху, но местные разбойники явно были правы. Под бросками мелких камушков Ржавый попятился к воде, а Бор продолжал:

– Тебя что, в Волге утопить? – парни начали наступать, и град камней усилился. Бежать детине стало некуда, сбоку цепи барок, и он попятился в реку. Под улюлюканье толпы Ржавого загнали по шею в воду и заставили уплыть за плотно стоящие судна. Отмщённый Ванька гордо бросил последний голыш и полез наверх крутого берега. Здесь его подозвал один из крючников, вручил десять рублей монетами и произнёс:

– Ну, без обид?

– Замётано, – важно ответил мальчуган, и, не веря своим глазам (он никогда не видел таких денег), побежал к дому под одобрительные возгласы зрителей. Ржавого на пристанях больше не видели, а опытные береговые работяги знали, что с местной мелюзгой лучше не ссориться – хлопот не оберёшься.

– Что ты днём про какую-то белую лошадь говорил? – спросил Борис у развеселившегося друга, когда они важно шествовали по постепенно пустеющей набережной.

– Не бери в голову, – ответствовал Серый, гогоча, – Ты бы видел рожу этого бугая, когда ты его толкнул.

– Погорячился я. С кем не бывает! – засмеялся самодовольно Бор, – Сегодня гуляем?

– Конечно, девчонки заждались небось.

Они пошли наряжаться…

Вдали на горизонте, в устье Мологи, мерцали зарницы, но фронт грозовых туч шёл с севера на юг и вряд ли доставал измученный дневной жарой город (Старики обычно говорили, что Волга тучам ходу не даёт. Не пропускает река), однако, часам к десяти потянуло свежестью, и спустя час заморосил дождь. Две парочки заскочили под летнюю эстраду парка, и на сцене, наконец, парни в цветах и красках представили девушкам «горячую» импровизацию, состоящую из одного акта по наказанию наглости. Пьеса имела успех, и мальчики утонули в девичьих поцелуях… Гроза прошла стороной, пару раз разразившись короткими ливнями, образуя огромные пенящиеся лужи со змейками цветочной пыльцы и вездесущего тополиного пуха. Хорошо было ступать по тёплой земле босиком с болтающейся, лишней сейчас, обувью в руках. Тонкий запах свежих огурцов, смешанный с озоном, разливался по округе. Иногда молодёжь окатывало дождевой живительной водой с деревьев от набегающих волжских порывов воздуха, и тогда девушки тесно прижимались к своим горячим кавалерам. Небо заволокло тёмной массой, но кое-где горели ярким светом фонари и окна – расставаться не хотелось, и компашка завернула в трактир на набережной. Он оказался полон народу, но свободный столик нашёлся, как и деньги на бутылку вина. То ли от прошедшей грозы, то ли от выпивки настроение завсегдатаев и случайных гостей было приподнятым – люди улыбались и шутили, весело поглядывая на промокшую молодёжь. Лишние здесь, ребята быстро осушили бокалы с вином и выскользнули наружу. Свежий воздух по радикальной разнице с разгорячённой подвальной средой опьянил их, и они закружились под дружно-произносимые такты вальса к Борису домой… Ранним утром утомлённых любовью девушек парни посадили на извозчика и отправили на Сенную.

– Что делать будешь сегодня? – басовито спросил Борис.

– Сейчас посплю маленько, а потом мы семьёй идём к тётке. Именины у двоюродного брата, приглашал накануне.

– Понятно. Тогда до завтра, – и они отправились дрыхнуть.

Серафим не обманывал друга, и в обед он с матерью и сестрой отправились к родным в район Ягудки. Любопытно происхождение слова «Ягудка». В богатый Рыбинск переселенцы стекались со всей страны. Появились и осели здесь с семьями жители Тамбовской и Рязанской губерний, которые вместо слова «его» говаривали «яго», за что местные прозвали их «Ягудами», а место – Ягудкой. Прозвищ много было, к примеру, тверских называли «козлятниками», пензенцев – «толстопятыми», а ярославцев – «чистоплюями».

Дорога была дальняя, извозчик – не по карману, поэтому шли долго, с остановками, но к часу пополудни добрались, устали, понятно, однако встреча с родными и праздник были сердечными, долгожданными и радостными. Пели песни, пили, ели, что Бог послал, а Боженька дал не много ни мало севрюжку, жаренную на костре во дворе ухоженного деревянного дома, где проживала бабушка Мария Семёновна и многодетная тётя Тамара с мужем, дядькой Олегом. Старший сын их, Серёжа, был младше Серафима на четыре года и следовал за ним и Иришкой повсюду. Мелюзга тоже обожала двоюродных, и, когда старшие брат с сестрой приходили в гости, вечно висли у них на руках и шеях. Целое же представление с объяснением в любви к Серафиму разыгрывалось при подходе к калитке: сучка Жуня начинала приседать, вилять хвостом и визжать, а «бодячая» корова Милка – мычать и биться рогами о стену сарая. Животные сходили с ума, потому что маленькими оказались в хозяйстве, когда там шесть лет назад гостил целое лето Серый. Он ухаживал за ними, кормил, поил и часто спал на сеновале вместе с ними. Следующее лето парень снова баловал животину, гуляя с той по окрестности и купая в Волге… Серафим сразу отпустил собаку с цепи, которая прыгала вокруг него и носилась по дорожкам, а Милку, поглаживая, вывел на свет, и та прижалась к нему головой и тихонечко умилённо мычала. Каждый раз повторяемая картина собирала во дворе на полчаса всю родню, объединяя старых и малых…

Серафим и Ирина очень любили младшеньких и одаривали их конфетами и пряниками. В кругу близких Серафима звали Фимой, чтобы не путать с Серёгой (тоже Серый). Они, кстати, изловчились и улизнули в порт, где встречалась старая и новая «гвардии». Серого старшего побаивались, козыряя знакомством с ним. Он здесь был своим. Серёгины именины пролетели незаметно, и Ершовы со Стрелки (как здесь говорили: «Из города», хотя ещё вёрст семь ниже по Волге лежал город), распростившись с родными в сумерки, пустились в обратный ход.

Наступили новые будни. Мать часто стирала и полоскала бельё на крытых сходнях Черемхи. Серафим и Иришка помогали ей, один – таскать тяжёлое мокрое бельё с крутого берега, а потом на чердак, другая – полоскать и гладить. В среду Серый узнал, что девушку в белом зовут Александрой, и она предпочитает ночевать в усадьбе за речкой, а муж её, Архип Владленович, часто допоздна забавляется карточной игрой в общественном клубе на Крестовом 23, напротив памятника Александру II на Красной площади. Мысли о красавице постепенно овладели юношей. Бор со старшим братом неожиданно уплыли в Самару. Там у их отца тоже находились склады, и надо было проследить за скорой погрузкой пшеницы, свозимой из окрестностей. От нечего делать Серый решил разведать, чем занимается приезжая зазноба по вечерам. Он просто переполнился адреналином, поэтому ночью, переплыв узенькую Черемху и дождавшись, когда охрана со злыми псами удалится к мосту, крадучись подобрался к светлеющему в таинственной листве домику девушки.

Под окнами нельзя было ходить с собаками, и Серафим затаился под единственным освещённым балконом, дверь на котором была приоткрыта, а занавеска качалась на вечернем ветерке, наполненном чудными запахами большого сада. Ничто не нарушало чистоты и покоя уединённого уголка. Сердце у парня стучало, словно молоток по дереву. Он потерял счёт времени, когда его вдруг окликнули:

– Что вы здесь делаете, сударь?

Серафим не испугался, мгновенно узнав голос Александры. Он узнал бы его из тысячи голосов. Молодой человек медленно повернулся и с достоинством вручил удивлённой девушке букет цветов, сорванных у богатого соседа за час до этого свидания. Цветы изумительно пахли и идеально шли к голубому платью хозяйки. Молодая княгиня внимательно взглянула на парня и вдруг вспомнила его, сделав невольно шажок прямо к нему, и запнулась о невидимый в сумраке корень. Счастливый влюблённый тут же подхватил её, не дав упасть, на что девушка улыбнулась и специально задержалась в его крепких объятиях. Из-под длинных ресниц сверкнули лукавые чёрно-чёрные вечерние глазищи, и Серафим, не осознавая происходящего, приблизился и поцеловал красавицу в пухлые горячие губы. Девушку вдруг пробила жаркая волна, и она оказалась в обмороке. Изумлённый парень успел подхватить её на руки и понёс драгоценный подарок в дом.

Двое

Она была легка, как пушинка. Серафим раздумал нести её внутрь, а нежно усадил в плетёное кресло на открытой веранде с колоннами. Здесь сквозил ветерок, и он попытался расстегнуть ей пуговку на шее, но руки дрожали, и ему это не удалось. Тогда парень сиганул к водяному фонтанчику перед крыльцом, набрал в ладони воды и, вернувшись, плеснул девушке на лицо. Александра встрепенулась и пришла в себя:

– Я что, сплю?

– Слава Богу, Вы очнулись. Вы несколько секунд были без сознания, и я принёс Вас сюда.

– Как Вас зовут? – спросила она, и огонёк в глубине глаз начал возгораться снова.

– Серафим, – коротко представился он, – а Вы Александра.

– Можно Саша, только не Шура.

Серафим улыбнулся.

– Как Вы? Вам бы не помешал глоток красного вина. Скажите где, и я принесу, – предложил он.

– Мне лучше. Я сама справлюсь, только Вы проводите меня на всякий случай.

Молодые люди вошли под ручку в переднюю и свернули вправо за центральную лестницу к двери, ведущей на кухню. Александра высвободила руку и пошла впереди, но неожиданно повернулась так, что Серый натолкнулся на неё, обняла его за шею, и они умопомрачительно сладко поцеловались. Он подхватил её и внёс в полутёмную комнату, где на них хлынули съестные пряные запахи специй. Саша нашла «Цимлянское» и бокалы, а Серафим откупорил и разлил вино.

– Так я ещё никогда не отмечала начало июля, – молвила она, и они звонко чокнулись, держа бокалы за ножки. Он осторожно привлёк её к себе, а затем произошло то, что называется безумством страсти, когда осознание времени и места приходит не сразу и незачем, но неотвратимо незабываемо. Пара потерялась в шёлке и ночном шёпоте сада…

Короткая ночь закончилась, светало и надо было расставаться. Они поцеловались, и он, быстро одевшись, убегая, крикнул:

– До завтра!

Но красивая сказка не может быть без разлук и коллизий. Неожиданно, совершенно уникальный случай (!), Архип Владленович Прозоровский, очень редко проигрывающий, умный и осторожный, не теряющий голову, отчаянно-неудачно блефовал и умудрился сгореть на трефовом стрите. Днём у него разболелась голова, и Александра весь день сидела у постели мужа, а вечером, в миг что-то прозрев, он засобирался в клуб, заставив жену изысканно одеться и уговорил маленько пофлиртовать со своими соперниками. Каково же было изумление города, когда на утро князь не только отыграл давешний несусветный проигрыш, но и приобрёл новое имение на Мологе, в районе Бежецкого Верха у станции Максатиха. Следующие две ночи пришлось прелестной княгине снова очутиться в роли талисмана и спасительницы семейства.

В воскресение они шли в знаменитый Рыбинский драматический театр. Давали «Гамлета» Уильяма Шекспира в постановке столичной труппы, и билетов было не достать никому, кроме избранных, которым отводились лучшие и самые дорогие места. Гамлет в Рыбинске – что может быть экзотичнее! Любопытно, что немногие знают трагедию «Гамлет» как мениппею и то, что имя «Шекспир» собирательное…

На Театральной выдался аншлаг: кареты и извозчики подъезжали с разных сторон, около входа толпились жаждущие выловить счастливый билетик, а часть молодых людей желала лицезреть княгиню Прозоровскую, весть о красоте которой мигом облетела городские гостиные. Прозоровские пешком появились ко второму звонку и не спеша проследовали ко второй ложе справа. Взоры мужчин, да и женщин устремились туда. Казалось, подбадривающие аплодисменты предназначались молодой княгине, а не артистам, но зазвучала музыка и, пьеса началась.

Александра отключилась от внешнего мира, кроме действия на сцене. Она сопереживала отчего-то по-особенному – глубже и живей. И вдруг поняла – она беременна! Ничего не проявилось и не обозначилось, но что-то неуловимое и слишком тонкое, чтобы стать явью, произошло. От переизбытка чувств в сценке с Офелией у неё потекли слёзы. Странное состояние овладело ею, счастье и материнская гордость. Глаза её блестели, а грудь глубоко наполнялась воздухом. Она трепетала! В антракте Александра попросила мужа принести лимонада и не стала выходить в фойе к неудовольствию публики. Архип Владленович был нарасхват: его пригласил городской глава на заседание Совета, Дворянское Собрание желало видеть, богатейшие люди звали в гости. Князь не отказывался, но и не обещал, имея иные виды, и, ссылаясь на самочувствие жены, поспешил к ней.

Александра ощущала давление извне – лорнеты и театральные бинокли были направлены в её сторону, однако сделанное открытие было слишком личным и значительным, поэтому ей стало решительно всё равно, как отнесутся другие на её поведение. Тридцать пять минут промчались, и вскоре Гамлет был отмщён, зрители и артисты, провожаемые под аплодисменты стоя, довольны. Рыбинская премьера «Уильяма… нашего… м-м, Шекспира» состоялась.

Князь через поверенного оформил приобретённое имение и решил, не мешкая ни дня, осмотреть его и вступить во владение, для чего вызваны были срочно необходимые управляющие и надёжные слуги. Словно почувствовав перемены в жене, Архип Владленович не отпускал супругу от себя ни на шаг, а в пятницу на поезде чета отъехала из Рыбинска в Максатиху.

Серафим совершенно потерял покой и лишился сна. Он не знал, что Прозоровские срочно уехали, караулил Александру по вечерам в её саду, днём ждал, чтобы хотя бы на секундочку увидеть, но всё тщетно – двери космического портала Любви были закрыты. От переизбытка чувств, а, быть может, как божественная компенсация, на него хлынули поэтические строки. Стихи ловили его в кратком сне и забытьи, приходили утром и вечером, на ходу или в состоянии ожидания:

Это были его первые несовершенные стихи.

Средняя Волга. Щаплеевские

Тем временем братья Щаплеевские, миновавшие красивейшие русские волжские города Романово-Борисоглебск, Ярославль, Кострому, Кинешму, Юрьевец, Пучеж, Городец и Балахну, подплывали к Нижнему Новгороду. На берегах, то слева, то справа слух ублажали колокольные звоны церквей и монастырей, расположенных в живописных или высоких местах на берегу великой реки. Встречные караваны приветствовали их басистыми гудками труб, а братья отвечали тем же, иногда махая руками проплывающим пассажирам. Молодые рыбинцы с комфортом отдыхали весь путь, лишь на Вознесенских камнях в десяти милях от Рыбинска и на Плёсе их барку пришлось чуть подталкивать, иначе могли застрять на перекате. Маленькие приключения и происшествия, как известно, обычно подчёркивают имеющиеся в распоряжении путешественника удобства, поэтому молодые люди нисколько не расстроились, высаживались на берег и проходили с версту пешком по твёрдой поверхности. Их не укачивало, как некоторых, до тошноты, но хочется порой хорошенько размяться, пробежав дюжее расстояние по земле.

Белостенный кремль Нижнего завиднелся далеко на горизонте, словно плывущий в небесах белый кораблик. Оказалось, он расположился на нескольких высоких холмах при впадающей почти перпендикулярно в Волгу реки Оки с её широким в триста саженей устьем. Напротив города прямо посередине Волги тянулись узкие заросшие кустами и деревьями живописные острова, а левый низменный берег, затопляемый при половодье, густо зеленел ивовыми зарослями.

Глеб, пока Борис изумлялся видами, отдавал команды по приготовлению к выгрузке сплавляемого оборудования для мельницы и винокуренного завода, открытого в прошлом году. В отличии от брата он был невысок, худ, в очках, короче, пошёл в мать. Оставив две баржи у грузовой пристани, буксир протолкнул по Оке до первого деревянного понтонного моста судно с товарами, и началась разгрузка. Местный управляющий и сам бы справился, но рыбинцам надо было быть уверенными, что нигде не возникнет проволочка, а привезённое и предназначенное для отправки обратно будет вовремя приготовлено. Два дня Глеб контролировал работу, а на третий, оставив за смотрящего Бора, отправился вниз по Волжскому тракту до Самары, где его уже поджидал обратный караван на Рыбинск. Подряженная бригада в двадцать человек в Нижнем за три дня отлично справились с погрузкой пшеницы, сахара и самоваров, поэтому Борис сверх договорённого проставился бочкой знаменитого рыбинского пива. Знающие его отца, старшего Щаплеевского, сразу понимали, как сын похож на него и внешне, и характером. У Бориса чувствовалась купеческая хватка в делах, толковость и смелость с элементами уверенной наглости. В нём ощущалась сила и расположение к людям. Молодому хозяину приходилось ждать глебовский караван, и он решил знакомиться с достопримечательностями города, не исключая ресторации, манящие огнями по вечерам. Нижегородская ярмарка произвела на него неизгладимое впечатление, такое, что он там прилично поиздержался, накупив модной одежды, семейных подарков, вкусных сладостей и сувениров. На пятый день пребывания его представили местной купеческой молодёжи, которая ничем не отличалась от рыбинской: та же напыщенность, бахвальство, безудержная трата денег на показ. Он засвидетельствовался, по его выражению, в каждом ресторане на Ильинской улице, поднимающейся сразу за Софроновскими пристанями. Пару раз Бор подрался с приезжими купчиками и раз – с жандармом, но откупился и пил мировую.

Глеб же подплывал к Самаре. Город раскинулся по левый борт корабля и почти всей массой деревянных и двухэтажных полукаменных домиков лёг до впадающей в Волгу реку Самару, выставив на показ длинный песчаный пляж, купальни, пассажирскую пристань и рыбные садки. Глеб Васильевич, не задерживаясь, разгрузился на стрелке и с готовым плыть караваном отправился домой. Он помогал отцу в прошлом круизе, так что знал порядки, и его тоже помнили. Прошли давно времена разбойничьих нападений на суда, которые стали быстроходными и независимыми от ветра и тягловой живой силы в виде лошадей и бурлаков. Через десять дней Глеб забрал загулявшего братана, подцепил его баржи, и они отчалили к родному дому…

Серафим не находил себе места: он мысленно смирился с выкрутасами судьбы, но был выбит из привычной колеи. Взросление так и приходит, тяжко, порой больно, через испытания и невзгоды.

Бор завис где-то на средней Волге, и Серый погрузился в мир книг библиотеки Щаплеевских. Демократичность отношений между семьями возникла не на пустом месте. Василий Степанович и отец Серафима Василий Петрович вместе участвовали в войне на Балканах, прошли плечо к плечу бои и походы, а в конце кампании Петрович спас Степановича, прикрывая его отход. Он получил ранение в грудь, от которого умер в 1895 году. Домой земляки вернулись вместе, но Василий Щаплеевский был живым и здоровым. Он считал своим долгом помогать семье Ершовых, хотя они ничего не просили. Кончина друга не изменила близкого участия Щаплеевского в судьбе Ершовых. К Серафиму он относился, как к родному сыну, поэтому мальчики вместе учились и дружили с малолетства. Серый уважал Василия Степановича за ум, такт и соучастие в его жизни. С разрешения богатого соседа юноша пользовался его обширной библиотекой, на которую тот не жалел средств, выписывая лучшие издания, в том числе, заграничные на французском, немецком и английском языках. При случае старший Щаплеевский сам устраивался в кресле и часами что-нибудь читал или изучал, довольно мурлыча под нос какую-нибудь мелодию. Музыку он тоже обожал.

Серафим взялся читать «Войну и мир» Толстого Л. Н. в надежде оторваться от действительности, потом увлёкся не на шутку, найдя литературу о Наполеоне Бонапарте, о Кутузове М. И., об эпохе Великих потрясений в Европе конца восемнадцатого, начала девятнадцатого веков. Книги увлекли его. Он понимал, что столкнулись гениальные идеи, гениальные личности, творящие историю, сотрясающие основы жизни нескольких поколений. Серый примерял себя к ним и понимал, как мало он знает и умеет.

Василий Степанович уехал в Крым за семьёй. Накануне отъезда по совету медиков он купил в тридцати верстах от Рыбинска на р. Юхоть две десятины земли с выстроенным новым домом, оказавшимся ненужным заказчику. Напротив дома, за неглубокой Волгой ютился лоцманский и торговый городок Мышкин с каменными торговыми рядами, собором, знаменитой публичной библиотекой и, в основном, с одноэтажными строениями, но, важно, с гимназией и с больницей. По обороту и живости торговли Мышкин сильно обходил более крупный и старинный Углич, расположенный выше по реке в двадцати милях… Моста через Волгу здесь никогда не было, но действовала из покон века паромная переправа. При впадении Юхоти в Волгу раскинулись живописные заливные луга и здоровый сосенный лес, истончающий живительные фитонциды, благотворно влияющие на лёгкие человека. Здесь предполагалось жить младшим дочерям и сыну с маменькой, учителем и няней. Щаплеевский в корне изменил веранду, по своему вкусу выстроив её вокруг дома, чтобы дети могли носится вкруголя и не зависеть от погоды; закупил и привёз необходимую домашнюю утварь, повседневные вещи и высадил первое родовое деревце, маленький дубок.

Стояла августовская жара, обычная в это время на Ярославщине.

…Серафим сидел в кресле холла на втором этаже у Щаплеевских, когда в комнату плавно вошла загорелая светловолосая девушка в летнем свободном платье. Она замерла напротив удивлённого соседа и

произнесла:

– Что, неужели не узнаёшь?

Вид у юноши был ошарашенный. По интонации голоса и некоторым забытым чертам он узнал Еву, выросшую за лето и превратившуюся в девушку с округлыми формами и чертами. Она была великолепна!

– Ты затмила весь белый свет, – произнёс он, спохватившись, что ведёт себя слишком неучтиво, вскочил, уронив книгу, стал поднимать и собирать закладки, а она наслаждалась произведённым эффектом преображения. Они оказались рядом и отразились в огромном настенном зеркале, невольно залюбовавшись друг другом. Серый тоже вытянулся и выглядел заметно взрослее. Она едва не доходила ростом до его плеча. Пара смотрелась, а вошедшая Антонина Фёдоровна, мать Евы, всплеснула руками и радостно обняла обоих.