Линкольн, Ленин, Франко: гражданские войны в зеркале истории

Глава 2

Расколы большие и малые

При всей разнице в уровне и темпах развития трех рассматриваемых государств в их предвоенной классовой структуре нетрудно обнаружить много общего.

Деятели бизнес-сообщества, крупные землевладельцы (помещики, плантаторы), крестьянство (фермерство), интеллигенция, духовенство, городские рабочие и профессиональные военные – все они были неотъемлемой частью общества и проявили себя в качестве социальных сил во время войны и последующего примирения. (Исключением были негры-рабы в США, аналогом которых трудно считать батрачество России и Испании.)

Поведение каждого из названных классов и слоев наглядно продемонстрировало многовариантность политического выбора в зависимости от понимания ими своих интересов и задач.

Весьма трудно вывести что-либо похожее на обобщенную политическую позицию предпринимательского класса трех стран.

В Штатах огромная часть капиталистического класса во главе с предпринимателями Нью-Йорка, Бостона и Чикаго, сохранив верность законной власти, уверенно вписалась в рамки нового социального большинства, которое вело войну и выиграло от нее. Предпринимателям, как правило, были выгодны огромные военные поставки, а после войны – существенное повышение импортных таможенных пошлин, которое наконец защитило отечественную индустрию от конкуренции английских товаров. Исключение из данного правила составила небольшая часть американской буржуазии – главным образом предприниматели Луизианы на Юге и Мэриленда на Севере, благосостояние которых накануне войны строилось на ввозе и продаже импортных товаров и на вывозе продовольственной продукции Юга.

В конце войны в связи с поражением Конфедерации и ее разорением серьезные убытки понесли финансовые круги еще двух северных штатов – Нью-Йорка и Нью-Джерси, банки которых вплоть до Гражданской войны кредитовали южную плантационную экономику. Впрочем, они возместили утраченное в ходе послевоенной Реконструкции Юга (см. главу 6).

За 48 месяцев военных действий практически ни один крупный американский предприниматель не выехал из страны. Напротив, бизнес-сообщество развило лихорадочную деятельность именно в годы Гражданской войны. Ведь все военное производство и преобладающая часть выгоднейших военных поставок было сферой действий частного капитала, самостоятельно заключавшего контракты с высшим командованием и армейскими и флотскими командирами[20]. Сократились масштабы традиционного американского зла – уклонения предпринимателей от уплаты налогов, что, вероятно, объяснялось суровостью законодательства военного времени.

Победа Севера обернулась потому и триумфом колоссального большинства американского предпринимательского класса. Он прочно связал свою судьбу с торжеством товарно-денежных отношений и с поступательным развитием демократии. Уцелевшие плантаторы позже превратились в сельских капиталистов. В экономической сфере они впоследствии частично взяли реванш за проигрыш на полях сражений.

Предпринимательский класс России, напротив, почти в полном составе занял место в нише проигравшего войну социального блока.

Сразу оговоримся, что основная часть крупных российских предпринимателей заранее (до большевистского переворота) покинула страну и перебралась вместе с капиталами в Европу, Северную Америку или Азию, устроившись в Париже, Биаррице, Нью-Йорке, Харбине или Шанхае. Так поступили Вышнеградские, Гучковы, Коноваловы, Лианозовы, Путиловы, Терещенко. Всего несколько деятелей бизнес-сообщества среднего калибра приняло участие в антибольшевистских правительствах (таковы дальневосточные лесопромышленники Меркуловы, ставшие политиками регионального масштаба). Сотрудничать же с победоносными большевиками пытались очень немногие предприниматели; среди них были почти исключительно деятели российского книгоиздательского бизнеса – братья Сабашниковы, Иван Сытин. Стремившиеся переждать гражданскую войну на курортах Южной России семейства Манташевых, Нобелей и Рябушинских оказались в 1918 году во власти большевизированных солдатских масс, хлынувших с турецкого фронта на родину, и были спасены от гибели только неожиданным наступлением белых войск Корнилова – Деникина.

Впрочем, из-за отсутствия в российском менталитете культа бизнеса российскому бизнес-сообществу, в отличие от испанского, зачастую приходилось опасаться и красных, и зеленых, и даже «социально близких» белых офицеров. От рук последних погибли некоторые предприниматели, как, например, известный московский фабрикант Юрий Гужон.

Обращает на себя внимание и другое обстоятельство: скромные масштабы и общее запоздание финансовой поддержки, оказанной крупнейшим российским бизнесом Белому движению. Руководство белых армий обоснованно сетовало на это обстоятельство, затруднившее полноценное снабжение их войск.

Знаменитое обещание магнатов донецкой угольной индустрии об 1‑миллионной премии белому полку, который первым вступит в большевистскую столицу, было сделано лишь во второй половине 1919 года – на втором году войны, когда противник прочно утвердился во всей Центральной России.

Поздняя и недостаточная помощь российского предпринимательства Белому движению вскоре вынудила лидеров последнего искать не только военной, но и экономической поддержки за пределами России, что стало их серьезным политическим проигрышем.

Военный разгром Белого движения автоматически поставил былую экономическую элиту России в круг общественных сил, полностью проигравших войну.

Предпринимательский класс Испании во время Гражданской войны не проявил политической монолитности. Более того, в противоположность российскому и американскому бизнес-сообществу он пережил отраслевой и региональный раскол. Финансисты Испанского банка и «последний средиземноморский пират и король контрабанды» мультимиллионер Хуан Марч поддержали военный мятеж всеми доступными им средствами. Зато средняя и мелкая буржуазия промышленного транспортного и торгового сектора регионов «красной Испании» – индустриализированных Каталонии и Бискайи и фермерской Валенсии – сохранила верность Республике.

Однако большая часть всех фракций буржуазии, как и в России, предпочла отчуждение от бурных событий соучастию в них. В годы войны очень многие испанские предприниматели (даже придерживавшиеся монархо-клерикальных, антиреспубликанских взглядов) находились во Франции, хотя и вблизи испанской границы – в Биаррице. Другие избрали «внутреннюю эмиграцию» – жизнь в курортных заповедниках Аликанте, Сан-Себастьяна и Сантандера. В противоположность Кисловодску, Крыму, Минеральным Водам, Одессе и Пятигорску в России, курорты Испании оправдали свою репутацию надежного политического убежища экономической и чиновной элиты.

С победой военного мятежа над Республикой большинство предпринимателей-эмигрантов вернулось из внешней и внутренней эмиграции, заняв нишу в высших слоях нового большинства, выигравшего войну. Исключение составила немалая часть каталонских капиталистов, делавших бизнес в легкой промышленности (пищевой, текстильной, трикотажной, обувной, деревообрабатывающей), плюс отдельные баскские предприниматели. Они оказались в проигрыше

Однако первоначально выгодной всему капиталистическому классу страны была послевоенная политика автаркии, строившаяся на максимальной изоляции Испании от индустриальных стран Запада (см. главу 6). Автаркия надолго избавила испанский промышленный бизнес от конкуренции высококачественных и недорогих иностранных товаров.

Иначе говоря, два в общем негативных фактора: общая довоенная неразвитость испанского капитализма и политический раскол предпринимателей сразу по нескольким линиям, в том числе на монархистов и республиканцев, на верующих и безбожников, не помешали большинству капиталистического класса Испании оказаться в нише общественных сил, победивших в Гражданской войне.

Крупные землевладельцы всех трех стран всюду оказались в рядах социального меньшинства, которое в двух странах из трех проиграло войну.

При этом в США и в России элите сельского общества – плантаторам и помещикам – были присущи совершенно неодинаковые образцы политического поведения.

Рабовладельцы США, политически сплотившиеся вокруг южного меньшинства Демократической партии, воспринимали борьбу против федералистов как собственное, кровное дело. Сразу после канонады в Форт-Самтере они наладили механизм пожертвований на военные нужды родных штатов, действовавший до конца войны. Молодые плантаторы массами и добровольно поступали в армию. Будучи опытными наездниками и умелыми стрелками, они составили костяк высокоманевренной конфедеративной кавалерии, которая сохраняла качественное превосходство над конными и тем более пехотными частями северян почти до самого конца войны[21].

Помещичье же сословие России, постепенно скудевшее, но все еще сохранявшее в своих руках более половины обрабатываемых земель и немалые состояния, проявило политическую близорукость и военно-организационную несостоятельность. За сорок с лишним лет, прошедших после великих реформ Александра II, оно так и не оправилось от потрясения, вызванного утратой права на бесплатную и покорную рабочую силу. Магнаты земельной собственности – Бенкендорфы и Волконские, Гагарины и Оболенские, Олсуфьевы и Родзянко – были захлестнуты смерчем событий сначала февраля, затем октября 1917 года. Они оказались неспособными объединиться вокруг какой-либо влиятельной политической партии и большей частью пытались спастись бегством за границу. В лучшем случае они оказывали разнуздавшейся народной стихии вооруженное сопротивление в масштабе родных усадеб. Оно не могло быть успешным, ни хотя бы длительным. Револьверы не были действенным оружием против винтовок, гранат и пулеметов, привезенных фронтовиками. В 1917–1919 годах в полной мере сказалась слабость военных навыков отечественного поместного дворянства и невысокий уровень его политизации, что облегчило положение овладевших столицами и железнодорожными магистралями левых экстремистов.

Сходство же обоих классов нашло выражение в том, что им не удалось в дальнейшем восстановить прежних экономических и политических позиций. (Немалая часть российских и американских крупных землевладельцев была физически истреблена в ходе военных действий.) В двух странах из трех указанные классы потерпели в ходе Гражданской войны всеобъемлющее поражение и перестали быть фактором исторического развития.

Не так развивались события на Пиренейском полуострове.

Испанские крупные землевладельцы – семейства герцогов Альбы и Мединасели, маркизов Лука де Тена, графов Романонесов и Эррера и им подобных, во-первых, оказались способными к самоорганизации. Накануне войны они сплотились вокруг созданной группой монархистов клерикальной Испанской конфедерации автономных правых. Во-вторых, они, как в Америке, дружно помогли июльскому восстанию военных денежными средствами и добровольцами[22]. Восставшее меньшинство, поддержанное решительно всеми испанскими помещиками, привлекло затем на свою сторону немалую часть крестьянства (см. ниже) и превратилось к 1940‑м годам в победоносное новое большинство. Магнаты земельной собственности, на короткое время лишившиеся было в ходе аграрной реформы (на республиканской территории) недвижимой собственности и привилегированного положения, вышли из перипетий войны и революции победителями.

Последнее положение приходится сопровождать оговоркой. Испанские помещики вернули себе немалую часть материальных богатств, но не привилегии[23]. Остатки феодальных повинностей, сохранявшихся в периферийных районах Испании (Андалузия, Леон, Наварра) вплоть до 1936 года, в дальнейшем не были восстановлены.

До начала Гражданской войны включительно сходным образом складывались судьбы духовенства многоконфессиональной России и преимущественно католической Испании. Священнослужители обеих стран в своей массе связали судьбу с первоначальным социальным меньшинством. Однако в России социальное меньшинство выступило против большевистского переворота 1917 года, а в Испании оно поддержало военный мятеж 1936 года. Отсюда проистекали глубокие различия в дальнейшем статусе и судьбах духовенства двух стран.

В нашей стране многоконфессиональное духовенство оказалось разделенным катастрофой Гражданской войны. Большая часть христианского, буддистского, иудейского духовенства пыталось занять позицию «над схваткой». Законно избранный глава православной церкви патриарх Тихон (Белавин), оказавшийся на территории красных, колебался между принципиальным невмешательством в братоубийственную войну и публичным осуждением одной из воюющих сторон – левых экстремистов в виде анафемы 1918 года, что уже было вмешательством. В то же время патриарх последовательно отказывал вождям Белого движения в публичном благословении.

Меньшая же часть христианской церковной иерархии и мусульманское и буддистское духовенство отбросила принцип неучастия в политике и решительно встала на откровенно антибольшевистские позиции, включая создание священнослужителями добровольческих «батальонов Иисуса» в отдельных местностях. Наконец, небольшая часть приходского православного духовенства идейно поддержала красных.

Названные явления раскалывали церковь и духовенство и дезориентировали немалую часть верующих разных конфессий.

К тому же антибольшевистские движения (белое и зеленое), к первому из которых стихийно тяготело большинство священнослужителей, часто проявляли к духовенству и религии равнодушие (так были настроены, например, Анненков, Колчак, Корнилов, Кутепов, Марков, Миллер, Юденич) или же прямую враждебность (так вели себя Махно, Савинков, Слащов-Крымский, Семенов). Из всех многочисленных антибольшевистских предводителей только Деникин и Врангель поддерживали устойчивые отношения с православным духовенством.

Обязательное выполнение религиозных обрядов (армейские молебны и др.), ношение солдатами и офицерами религиозных эмблем были в белых армиях исключением, а не правилом и полностью отсутствовали у красных и зеленых, в лагере которых господствовало открытое безверие.

Совсем другим было положение и политическое поведение испанского католического духовенства. В целом ничуть не менее (а возможно, даже более) консервативное, нежели российское, оно тем не менее проявило в 1930‑х годах и позже поразительную политическую активность, став одной из движущих сил Гражданской войны. Оно идейно и психологически подготовило «крестовый поход» – июльское восстание против Народного фронта и почти единодушно поддержало его.

В войсках испанских мятежников на протяжении войны и много лет после нее исправно поддерживался религиозный дух. Регулярно по графику католической церкви происходили массовые молебны, причастия, исповеди. Многие военнослужащие носили распятия или образы Святой Девы, некоторые полевые командиры-монархисты националистической армии устремлялись в атаку без оружия, но с распятием в высоко поднятой руке. Часть приходских священников, как и в России, приняла непосредственное участие в вооруженной борьбе на стороне восставших: они оборудовали пулеметные точки в церковных и монастырских зданиях и нередко вели оттуда огонь по республиканцам.

Чисто испанским явлением стало образование в отдельных частях националистической армии института «священников Испанской фаланги», которая во время войны старалась таким образом достигнуть понимания с монархистами и церковной иерархией, традиционно относившимися к Фаланге с недоверием или открытой враждебностью.

Лишь отдельные испанские священники, подобно патриарху Тихону в России, старались занять нейтральную позицию. Они раз за разом призывали борющиеся стороны к «сдержанности» и «человечности».

Обращает на себя внимание красноречивый факт – во время войны ни один испанский священник не выехал за границу по собственной воле. Только некоторые церковные деятели были изгнаны или высланы (одни – восставшими, другие – республиканцами). Заметим, что немалая часть российского духовенства в ходе нашей Гражданской войны отправилась за рубеж вовсе не в порядке высылки.

Труднее всего сделать однозначные выводы о политическом поведении американского духовенства.

Как и в России и в противоположность Испании, оно разделилось. Англиканцы и меньшая часть католиков-мирян солидаризировались с «делом Юга», идейно поддерживая сепаратистскую Конфедерацию. Зато большая часть священников-протестантов (основная конфессия) и священников-католиков устойчиво ассоциировала себя с Севером, олицетворявшим законную власть. Среди всех многочисленных протестантских конфессий американского Северо-Запада (пресвитериане, методисты, лютеране, баптисты, реформисты, мормоны и т. д.) в годы Гражданской войны необычный вариант политического поведения предложили квакеры – основатели нескольких северных штатов, особенно влиятельные в Пенсильвании. Принципиальные законники, непротивленцы и пацифисты, придающие большое значение выполнению религиозных обрядов, квакеры открыто, хотя и пассивно симпатизировали набожным южанам и даже выражали в частных беседах надежду на их победу. Вместе с тем квакеры были широко известны поддержкой, которую они оказывали беглым рабам, искавшим приюта на Севере.

Добавим, что в отличие от России и Испании религия и духовенство не подвергалось преследованиям ни на Севере, ни на Юге США. Ссылки на волю Всевышнего были неотъемлемой частью политических дебатов, пропаганды и даже армейских и флотских приказов по обе стороны фронта На самом известном пропагандистском плакате северян, выпущенном газетой «Нью-Йорк таймс», красовались слова: «Бог – Грант – Победа»[24]. Вне зависимости от накала военных действий священник любого вероисповедания оставался в каком угодно штате и в годы войны и после нее уважаемой фигурой в ореоле презумпции невиновности. Высокий статус духовенства не пострадал. Церковные здания обычно были неприкосновенны. Вместе с тем автору настоящей работы ничего не известно о прямом участии американских священнослужителей в военных действиях.

Крестьянство России и фермерство США вопреки всем различиям нашего и американского общества действовало во время Гражданской войны во многом однотипно. Сельские трудящиеся обеих стран оказались в числе общественных сил, выигравших войну. Они улучшили в ее итоге собственное материальное положение и повысили социальный статус. Крестьяне и фермеры в своей массе были в рядах победоносного социального большинства. Они избавились от ближайших экономических конкурентов – крупных землевладельцев, завладев при этом изрядной долей их недвижимой и движимой собственности (в России) или получив за незначительную плату большие земельные участки из федерального земельного фонда (в Штатах).

Отметим, что в то же время крестьянство нашей страны первоначально было в основном на стороне восставших левых экстремистов, а американское фермерство – на стороне законной власти. Малочисленное белое фермерство Юга, несмотря на давление регионального плантаторского социума, обычно поддерживало северян, а не Конфедерацию.

Оговоримся, однако, что некоторая часть крестьянско-фермерских масс вполне сознательно присоединилась к социальному меньшинству, у которого было меньше шансов на военную победу. В России так повели себя сельские трудящиеся Дона, Кубани, Урала, Псковской губернии, Алтая, Дальнего Востока, в Штатах – фермерство пограничных Виргинии и Теннесси. В этих регионах крестьянско-фермерским (казачьим) массам не противостояли рентабельные поместья крупных землевладельцев. Небезуспешные действия белых сил Анненкова, Врангеля, Дутова, Краснова, Семенова, Юденича облегчались значительной добровольческой крестьянско-фермерской прослойкой в их составе – факт, который затем старательно затушевывала историография, именовавшая себя марксистско-ленинской.

Подчеркнем обстоятельство, которое получило у нас освещение только в последние десятилетия. К концу нашей Гражданской войны обнаружился отход немалой части крестьянских масс от побеждавших левых экстремистов с их продовольственной диктатурой, попранием политической демократии и вызывающим безбожием. Этим во многом объясняется длительное топтание красных армий на пороге Поморья (1919–1920 годы), Крыма (1920 год) и Дальнего Востока (1920–1922 годы). Но крестьянство не часто присоединялось к социальному меньшинству – Белому движению, предпочитая стихийно образовывать самостоятельную «третью силу» – зеленое движение, в качестве лидеров которого особенно прославились Антонов и Гамов, Григорьев и Махно, Перемыкин и Савинков. Такого не наблюдалось ни в Штатах, ни в Испании. (На Американском Юге дезертиры фермерского происхождения укрывались в труднодоступной местности – горах и болотах, но не участвовали впрямую в вооруженной борьбе.) Зато в истории Гражданской войны XVII века в Англии историки без труда обнаруживают влиятельное одно время «нейтральное» движение клобменов (дубинщиков), деятели которого пытались формулировать и отстаивать именно крестьянские интересы и были готовы поддерживать ту из сторон, которая в данный момент обещала им больше.

Отход крестьянских масс от левых экстремистов способствовал превращению последних уже в 1920–1921 годах из большинства в социальное меньшинство. (Этот крайне важный социально-политический факт был отмечен наиболее внимательными наблюдателями событий, среди которых были наш соотечественник Владимир Короленко и иностранец Герберт Уэллс (последнему неважное знание русского языка не помешало ощутить многое в жизни мало знакомой ему страны). Данная трансформация повлекла за собой длительную шаткость однопартийной коммунистической диктатуры даже после ее военной победы над белыми и зелеными и тем самым обусловила глубинные политические кризисы, через которые нашей стране пришлось пройти в последующие десятилетия XX века.

Впрочем, наиболее глубокий раскол в годы Гражданской войны было суждено пережить не российскому, а испанскому крестьянству.

Малодоходное патриархальное крестьянство «серой Испании» – Старой Кастилии, Наварры, Арагона, Галисии – встало на сторону восставшего социального меньшинства, сделав выбор во многом по самым близким и понятным ему мировоззренческим, религиозно-нравственным мотивам, а не по классово-имущественным соображениям. Неграмотные и суеверные, верившие в колдовство и порчу, в призраков и привидения сельские массы указанных регионов дали восставшей против «безбожной городской Республики» армии в самые трудные первые дни борьбы много добровольцев и в дальнейшем подчинялись всем мобилизациям, несмотря на тяготы разлуки с семьями и с хозяйством и трудности военной службы как таковой.