Свой Кобзон
- -
- 100%
- +
— Я помню, ездил с вами (и с Ильей Глазуновым, и Отаром Квантришвили) в начале 90-х в какой-то детский дом.
— Не в какой-то. Детский дом в Ясной поляне. Это школьный детский дом. А второй, дошкольный детский дом, в Туле.
Я привозил не только Глазунова.
Туда приезжали очень многие мои друзья. И Рошаль приезжал туда. И спортсмены туда приезжали, да. И поэты. И композиторы.
Приезжали каждый год и продолжаем приезжать по сей день.
Мои дети эти, из Ясной поляны, из Тулы каждый год они отдыхают в Анапе.
— Вы это организовываете?
— Конечно.
Мне задают иногда вопрос, а почему Тула, почему Ясная поляна, что вас связывает. Ничего не связывает. Просто так вот.
Почему один человек женился на этой женщине и не той.
Да потому что вот флюиды какие-то, чувства их сблизили.
Почему? Я был в Туле на гастролях. Пришли ко мне дети. И пригласили в свой детский дом в Ясную поляну. Я поехал.
И вот наша дружба началась и по сей день продолжается.
Это трудно объяснить.
«Песня остается с человеком»
— Скажите, а как вы переносите оговоры, которые возникают в прессе? Как только человек становится известным, так пишут удивительное. Вот трагедия «Норд Ост» случилась. И все помнят, что вы пошли, спасли людей. И вот я читаю: Кобзон это сделал за деньги; ему заплатили, чтобы он вывел конкретно этих людей. Вот, как вы вообще относитесь к этому? Почему вы не подаете в суд, в конце концов?
— Ну, кто это пишет и говорит, это просто для меня, так сказать, никчемные люди.
Негодяи.
Они уподобляются американцам, которые написали по поводу «Норд Оста» — ну, конечно, Кобзону удалось вывести этих людей, заложников, потому что он свой среди террористов.
В день его смерти «Лента.ру» напомнила обстоятельства того поступка:
«Вокруг оперативного штаба в 9 утра толпились известные люди, офицеры, политики, чиновники. Многие из них готовы были отправиться на переговоры с террористами. «Они ни с кем не хотели говорить. Но я знал, что меня они должны знать — я для них не просто депутат или певец, а народный артист Чечено-Ингушской ССР», — рассказывал потом Кобзон.
«В июле 1964 года в городе Грозном состоялся Первый музыкальный фестиваль Чечено-Ингушской АССР, куда приехал и Кобзон. 25 февраля 1965 года в газете „Советская Россия“ вышел фельетон Ю. Дойникова „Лавры чохом“, где Президиум Верховного Совета Чечено-Ингушской АССР критиковался за присвоение Кобзону звания заслуженного артиста республики несмотря на то, что он пробыл там лишь несколько дней. В итоге Кобзона отстранили от теле- и радиоэфира, ему запрещено было давать концерты в Москве; опала длилась больше года».
Когда переговорщики перечисляли террористам, кто готов отправиться в захваченный ДК, те потребовали Кобзона. Руководитель оперативного штаба по освобождению заложников Владимир Проничев артиста отпускать не хотел, Лужков также был против. «Если я с ними не договорюсь, то и вы с ним не договоритесь», — ответил Кобзон.
Певец был первым, кто пошел к террористам. Вместе с ним в здание вошли британский журналист и два гражданина Швейцарии из Красного Креста. Кобзон не раз уже выступал в этом заведении, и в фойе у него возникло ощущение, будто он просто опоздал на спектакль — в гардеробе аккуратно висела одежда, стояла полная тишина.
Затем он увидел труп девушки на полу. Кобзон подошел к лестнице, где его криками остановили три автоматчика: «Стой, кто?!» «Я — Кобзон».
Его отвели к Руслану Эльмурзаеву, называвшему себя Абубакаром. Террорист сидел с автоматом и в маске. Кобзон заявил: «Я думал, здесь чеченцы». Абубакар ответил: «Чеченцы». «Чеченцы встают, когда вошел известный всей вашей стране человек, старше вас в два раза, а вы сидите, — значит не чеченцы!» — сказал Кобзон. Абубакар вскочил: «А ты что, нас воспитывать пришел?»
Кобзон уговорил террориста снять маску и внезапно осознал, что захватчики театра на Дубровке — совсем молодые люди. «Вам еще жить и жить», — посетовал он. «Мы сюда умереть пришли, а не жить. И мы умереть хотим больше, чем вы — жить. Если нам не веришь… позовите Зулю», — ответил Абубакар. В комнату вошла маленькая девочка в камуфляже и маске. «Зуля, покажи, какая ты богатая». Девочка открыла ладонь и показала детонатор.
Кобзон попытался убедить террориста, что никто не собирается выполнять их условия и выводить войска из Чечни, однако, увидев решимость захватчика, попросил отпустить хотя бы детей.
Террористы «подарили» Кобзону трех перепуганных девочек. Одна девочка уткнулась артисту в коленку и сказала, что в зале осталась ее мама. «Абубакар, зачем тебе мать без детей или дети без мамки? Либо забери детей, либо отдай им мать», — сказал Кобзон. Певцу привели женщину по имени Любовь Корнилова, мать двух девочек, которая, по его словам, первым делом бросилась не к детям, а на террориста — просила отпустить беременную женщину, сидевшую с ней в зале».
Певец вышел из театра вместе с журналистом, Корниловой и тремя детьми, пробыв с террористами полчаса. Позже он станет крестным еще одной дочери Корниловой.
— А это правда, потому что Кобзон свой среди всех.
— Нет, это неправда. Я никогда не был своим среди всех.
— Ну, скажем так, вы всегда были авторитетной фигурой.
— Нет! Потому что никогда не врал. И никого никогда не боялся.
— Да, но это было. Смотрите. Мы упоминали Пугачеву. Она была в шоу бизнесе. И она осталась в шоу бизнесе. Вы были в политике, в бизнесе. И остались. Во всех сферах. Вы человек авторитетный, в общем-то, во всех отраслях.
— Вы знаете, я не люблю сегодня журналистику.
— А когда вы любили?
— Нет, я вам сейчас объясню.
У меня очень много друзей журналистов.
— Например, ну, назовите хотя бы одного.
— Ну, пожалуйста. Тимур Гайдар, царство небесное. Генрих Боровик, ну, царство небесное Артему Боровику. Дальше. Леонид Миронов. Леонид Золотаревский. У меня очень много друзей журналистов. И я с удовольствием с ними общаюсь. С ними интересно.
Есть те, которые стали журналистами по долгу совести и чести. Вот эти журналисты, особенно фронтовые журналисты, они всегда вызывали у меня глубочайшее уважение, а те, которые по площадям, там, по, не знаю, по проспекту Сахарова или, там, по другим площадям ходят. Нет, не эти журналисты.
«Мой путь»
— Вы не одобряете эти движения по площадям, по Болотной?
— Нет, не одобряю. А вот есть журналисты, ну, вы знаете, мы по-разному можем относиться к моему любимому поэту Сергею Есенину. Но он тоже писал революционные свои стихи. Мы можем по-разному относиться к выдающемуся поэту Маяковскому, но он тоже писал патриотические стихи.
Это совершенно разные понятия. Журналисты… Они, сейчас в основном журналисты, особенно, как мы их называем, представляющие желтые издания, они все ангажированные. Они все выполняют заказы. Они не пишут по наитию своему. Они пишут по редакционному заданию.
— Между прочим, разные есть. Некоторые пишут и по наитию.
— Но вы же сами произносите слово «некоторые». А я говорю про тенденции.
Фанера
— Хорошо, давайте вернемся к вашему цеху. В вашем цехе некоторые поют под фанеру. Вы с этим боретесь. Вы же разрабатывали закон соответсвующий. И что сейчас произошло? Это же оказалась какая-то фикция.
— Нужно бороться не с ними, а с государством.
— С государством надо бороться?
— Да. С государством! Которое не находит средств для борьбы с этим явлением. Потому что закон есть. Закон о защите прав потребителя.
— Но он же не работает.
— Он не работает, потому что нет финансирования. Вот я попрошу: журналисты, идите по концертным залам, подходите к звукорежиссеру и следите.
Но кто вас пустит? А кто вам разрешит проверять, под фонограмму сейчас пел исполнитель или без фонограммы? Значит, нужно создавать штат, нужно создавать работников профессиональных. И нужно избрать карательную систему.
Вот, если обнаружили, что я пою под фонограмму, меня нужно наказать. А как наказать? Наказать меня? Или наказать меня штрафом? Каким-то колоссальным. Это уголовное преступление или административное нарушение?
— Как вы сами считаете? Это преступление прежде всего моральное. Потому что это обман. Это обман зрителя. Обман фанатов.
— Правильно. Моральное преступление. Как его наказать?
— Позорить. Ну, как, прямо гражданский суд.
— Нет, это ерунда.
А вы возьмите пример в Белоруссии. В Белоруссии этот закон уже применяется давно.
У меня был случай. Годовщина была такого известного белорусского деятеля Петра Мироновича Машерова. И мы давали концерт.
Я приехал в Минск. Ко мне зашли за кулисы Лучинок и Мулявин, народный артист Советского Союза, легенда белорусской эстрады. И они с Лучинком мне говорят, поговорите с министром культуры, он не разрешает петь. Это был не коммерческий концерт. Это был вечер памяти, посвященный Петру Машерову. Я подхожу к министру (он сидел в ложе). Говорю, ну, как же так. Ну, Мулявин сам, без оркестра, без ансамбля, но хочет поклониться памяти Петра Мироновича. Почему вы ему не разрешаете под фонограмму?
Он отвечает: Иосиф Давыдович, я сам являюсь поклонником творчества Владимира Мулявина. Но закон есть закон.
Закон применителен ко всем исполнителям, поэтому я не разрешу. Я вышел из положения: когда выступал на сцене, я пригласил из зала Мулявина. И мы с ним вместе спели песню Пахмутовой.
С Пахмутовой
— Ну, вживую?
— Вживую. Песню Пахмутовой «Надежда», да.
— Все было по-честному.
— Но закон применяется ко всем.
А у нас он не работает.
Огромная страна, Россия-матушка. Как по всем городам и весям разослать инспекцию и какую придумать карательную систему для того, чтобы мы, артисты, никогда не обманывали народ?
— Про карательную систему, это звучит очень внушительно.
— Карательную.
А как по-другому?
Меня нужно наказать.
А как вы меня накажете?
— Помню ваше ироничное заявление «Я настолько беден, что даже не могу записать фонограмму и поэтому выступаю живьем» во время съемок телепередачи «Аншлаг, аншлаг!». Скажите, а вот вы сами всегда понимаете, кто поет вживую, а кто под фанеру?
— Ну, в общем-то да.
— Ну, вот Стас Михайлов, например, он как?
— Вы знаете, я бы не хотел называть сегодня имена моих коллег исполнителей.
Это нужно задать вопрос Стасу, как он…
— Нет, просто он номер один на данном этапе, поэтому…
— Нет, подождите, подождите. Этот номер один, давайте поговорим. Для вас, может быть, он номер один.
— Нет, для меня точно нет.
— Вопрос в другом.
Не путайте, пожалуйста, популярность и качество.
Да, Стас Михайлов относится к самым популярным.
Но я не могу сказать, что Киркоров на сегодняшний день сдал позиции, вот его называют королем, так он и есть король, я не знаю артистов на эстраде лучше Киркорова.
У нас есть артисты потрясающие совершенно.
Мы говорим о Примадонне Пугачевой.
Но как не говорить, скажем, одновременно о Софии Михайловне Ротару?
То же самое, Лена Ваенга и Стас Михайлов самые популярные и самые высоко оплачиваемые артисты.
Однако этот вопрос, вопрос этический, нужно задавать и им.
И Стасу, и Лене.
Их любит народ.
Вот вы знаете, я вам говорил, когда мы общались с публикой, не мы говорили о том, что мы работаем над законом о запрете исполнения песен под фонограмму.
Карел Готт + ИД. Фото из архива Н. Кобзон
Одна женщина мне сказала очень интересную вещь: «Да что вы пристали к артистам. Вот я люблю этого артиста, и мне плевать, под фонограмму он выступает или нет. Я слышу его голос и смотрю на него, вижу его лицо. Все, мне больше ничего не надо. Оставьте его в покое. Пусть он поет, как хочет».
— Вот ситуацию нынешнюю и ситуацию в Советском Союзе сравним. Много говорят про социальные риски. Карьеру легче было делать…
— В Советском Союзе.
Вне всякого обсуждения.
— А как же, ну, вот самая известная история. Вам же придумали псевдоним. Вы сказали, что у вас есть имя, фамилия, и вы всегда будете выступать, как Иосиф Кобзон. Было же такое в Советском Союзе. Ну, сейчас же все-таки, наверное, с антисемитизмом, мне кажется, покончено. Нет?
— Если вы берете какие-то национальные мотивы, это, ха-ха, один разговор. Я никогда не буду говорить, что в Советском Союзе не было ощущения антисемитизма. Никогда не скажу.
Я всегда гордился тем, что я честно смотрел людям в глаза.
Когда меня в 1959-м году на концерте в Колонном зале Аркадий Островский представил «Юрий Златов», я долго не выходил. Но, когда он меня вытащил на сцену, и я спел, я говорю: «Аркадий Ильич, вы, наверное, забыли, меня зовут Иосиф».
Он говорит, ничего я не забывал, я тебе придумал псевдоним. Я говорю, а кто вас просил? А ты что, хочешь быть известным артистом Иосиф Кобзон? Я говорю, я не хочу быть известным артистом. Я хочу быть просто артистом.
Он говорит, ты думаешь, что я Аркадий? Я Авраам Островский. Я говорю, ну, очень хорошо. Вы хотите быть Аркадием, а я хочу Иосифом. Мама мне моя дала имя и фамилию. Я не буду ничего менять.
Ну, как хочешь, отвечает он, никогда не станешь известным артистом.
— В современных условиях такое ведь, мне кажется, невозможно.
— Невозможно. Сейчас, пожалуйста, и Розенбаум у нас звучит. И сейчас псевдонимы берут, и, скажем, короткую фамилию. И Григорий Лепс, там, и другие.
— Ну, у него просто очень длинная грузинская фамилия Лепсверидзе, поэтому он, я так понимаю….
— Ну, он взял короткую. Он ее обкоротил. Стал Григорий Лепс для, так сказать, краткости.
— Он будет выступать на вашем мега концерте?
— Будет.
— Вот расскажите. Ведь это будет очередной какое-то такое грандиозное шоу в Кремлевском дворце.
— Я не хочу называть это грандиозное шоу.
— Ладно, там, где Кобзон, это грандиозное по определению.
— Я очень благодарен моим коллегам артистам. Вы знаете, это характерно то, что у меня нет врагов на эстраде.
— Не может такого быть. Иосиф Давыдович, ну, что вы.
— Нет. Завистники еще, может быть, есть какие-то, врагов нет. Я всегда старался помочь моим коллегам. Я всегда старался продвинуть их, говорить о них добрые слова. Они сами об этом могут сказать и вспомнить.
В качестве развернутого PS воспроизведу интервью, которое записал с Кобзоном ещё до развала СССР
Есть такая порода людей. На Западе их называют «Self-made man». Человек, сам себя создавший. К этой нечастой, крутой разновидности — отношение неоднозначное. Особенно со стороны других, себя не продвигающих. Знал лично немногих. Илья Глазунов, Юлиан Семенов…
Иосиф Кобзон, по-моему, тоже вписывается в эту категорию.
Ведь тоже легенда.
Его имя сопряжено с разномастными фактоидами. (Это такие факты, которые общеизвестны как бы. Но доказательств нет). Про Кобзона дружно говорят, что он, конечно же, связан с мафией. Много чего говорят. И, между прочим, зачастую — правду.
Во всяком случае, Иосиф Давидович производит впечатление человека со связями. С разными.
Гусарская тема советской эстрады
— Почему вы столь активно занимались похоронами Талькова?
— Я никогда с Тальковым не был дружен. Я дважды всего (за всю жизнь) выступал в концертах, где он принимал участие. Но меня взволновало (как коллегу) то, что раздался этот выстрел. Я к нему относился с симпатией. Ко мне обратился директор центра (раньше он был по фамилии Гольберг, сейчас он Смирнов): попросил организовать захоронение.
Я проторчал пол-дня у Руцкого. Потом — заседание правительства Москвы, нельзя было вытащить Лужкова. И когда оно закончилось, я бросился к Лужкову.
И я добился чтобы он подписал разрешение захоронить Талькова на Ваганьково (хотя говорили: «Максимум — филиал Новодевичьего». Так называется Новокунцевское кладбище). Поехал туда, на Ваганьково, выбирать ему последнее пристанище.
Попросил, чтобы рядом с Левой Яшиным и с этими тремя героями Августа. Ребятами, которые погибли во время переворота. Я попросил чтобы рядом с ними похоронили Талькова. Мне сказали, что на этом месте нельзя хоронить. Там всего пять человек похоронено: Лев Яшин, трое героев и Беляков (это бывший первый зампред Моссовета).
Я вернулся к Лужкову. И он сказал: «Где хочешь, там и хорони». Напишите — участок 27, прошу я. Он написал. Говорит: «Все?». Все. Захоронил, заказал поминки в «Северном луче». И пришел на панихиду.
Я просто произнес речь. Не о друге, а просто как о коллеге, который трагически ушел из жизни. Сказал, что это беда личностная, с одной стороны, с другой — нашего общества. Когда в артиста стреляют на сцене. Это все равно, что священника в храме. Я сказал эти слова.
И вот впоследствии выступил один из участников презентации «Профи-91» в прессе (Карен Кавалерьян, молодежный поэт, пишет тексты, не стихи, а тексты.):
«Я очень рад видеть себя в числе лауреатов на „Профи-91“, который возглавляет бывший идеолог той эстрады, которая нас никогда не принимала. И теперь он нам вручает призы! Это Кобзон, который позволяет себе ходить на панихиду к Талькову».
Ему задают вопрос:
«А как вы думаете: для чего ему (Кобзону) это нужно?»
Он говорит:
«Ну как для чего? Чтобы продержаться на плаву».
Я не стал мстить (мне легко было завестись, я человек крайне вспыльчивый и иной раз несдержанный).
Я мог это сделать совершенно по другому. Вплоть до рукоприкладства.
Но не стал этого делать. В надежде, что кто-нибудь из молодых вступится, понимая что я принял чисто человеческое участие, и мне не нужно какое-то общественное признание.
Так это происходило, когда скончался Высоцкий. Я никогда не был близким другом Владимира Семеновича, но я добился у Пастухова публикации некролога, я добился этого места, где он покоится.
Я думал, что возмутится молодое поколение моих коллег. Выступит и даст этому оценку.
Никто.
Никто не отреагировал.
Я понял, что они разрознены и эта дикость — закономерный случай.
Который характеризует общий уровень нашей культуры.
И культуры творческой и культуры бытовой.
Я не удивлюсь, если, скажем, завтра узнаю, что кто-то задушил за кулисами ту же Азизу.
В отместку.
Не удивлюсь.
Из всей этой плеяды самый мыслящий, порядочный человек, знающий, что он делает — это Олег Газманов. Я на «Белых ночах» с ним поговорил. На пароходе, в течении двух часов.
«…мыслящий, порядочный человек — это Олег Газманов»
— А с чего это вы вдруг познакомились с автором «Эскадрона»? Он, что — попадает в категорию «кремлёвских» певцов, после того как его песней «Свежий ветер» озвучили фильм о Горбачеве?
— Мы собрались (Розенбаум, Винокур, Лещенко), когда на Дворцовой площади было это выступление. Приходит Олег.
И Володя Винокур (с присущей ему простотой и юмором) говорит:
«Нужно поговорить с Газмановым; спросить каким он номером идет, чтобы как с Тальковым не произошло».
Я говорю:
«Володя, это кощунственно».
Но когда Газманов проходил, он таки бросил:
«Олег, мы идем теми номерами, которые ты укажешь».
Газманов парировал:
«Зря смеетесь, ребята».
И мы завязали разговор. Об этой разрозненности.
Вы когда-нибудь видели чтобы артисты сидели за кулисами и слушали друг друга? Никогда! Курят, ждут. «Старик, когда я иду?» «Через номер». «А, ну хорошо».
Мое поколение с жадностью слушало за кулисами мастеров. Всегда. Не дожидаясь своего выхода, а просто это нам было интересно.
Потом: я не против, если Маша Распутина сегодня выступает в сексуальных платьях, потому, что я вижу, что она старается отразить себя в репертуаре.
Но когда, скажем, мой коллега мужского пола выступает в спальном костюме!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.