100 великих таинственных случаев

Гибель 18-й бригады

В Москве на Раевском кладбище есть братская могила бойцов 18-й воздушно-десантной бригады, погибших 30 декабря 1941 года при взрыве эшелона № 47045 в районе станции Лосиноостровская. В начале декабря гитлеровцев уже удалось отбросить от Москвы. Бои в Подмосковье закончились, но было еще неспокойно, и местные жители не очень понимали, что происходит.

В эшелоне № 47045 отправлялись на фронт бойцы и офицеры сибирского региона. Об этом трагическом событии мало кто знает сегодня. И только две гранитные плиты в память погибших и оставшиеся воспоминания немногих свидетелей способны донести до нас подробности той далекой истории.

В данном случае речь идет не о 70 годах забвения, а о самом расследовании, которого не было.

В некотором смысле оно и понятно – первый год тяжелейшей войны, причем – самый драматический момент этой войны – начало зимы 1941 года. Немцы под Москвой. Никто не знает, чем это кончится. Но в то же время если вы поработаете в военных архивах, например в архиве города Подольска, вас немало удивит четкость военной бюрократии, абсолютная скрупулезность в документах. Здесь винтовку в соседнюю часть без бумажки и подписей не передадут.

Есть и противоречия: с одной стороны, педантично прописано: «Снят с котлового довольствия… Поставлен на котловое довольствие…», с другой – «Отстали от эшелона два бойца…». То есть все убытия по делам бойцов фиксировались, их возвращения – тоже, но и какие-то отставшие, потерявшиеся (или сбежавшие?) тоже были и скупо фиксировались в документах. Все – не как в кино! Вот эти снятые с котлового довольствия, а потом вновь поставленные – куда это они ездили? Может, в разведку ходили. А может, – учитывая бюрократическую необходимость все фиксировать, – просто ездили передавать в ремонт вышедший из строя танк. В то же время представить себе, что в годы войны были какие-то отставшие от эшелона и неизвестно куда девшиеся, мы, выросшие на героических фильмах, никак не можем. Сколько фильмов о войне мы пересмотрели в 1960–1980-е годы, и нигде никто не отставал и не терялся, потому что пропасть можно было только героически и во время боя.

Но сейчас речь не об этом, а о превратностях судьбы. Вот отправили целый эшелон новобранцев и офицеров на помощь фронту, а он даже из Москвы не выехал – взлетел на воздух под самый Новый год. И только 1 мая 1942 года был отправлен этот официальный документ:

«Начальнику Центрального бюро по учету потерь личного состава Д.А. Копия: Начальнику Штаба 8 ВДК.

Представляю именно список по форме № 2-а на погибший младший и рядовой состав 18 ВДБр., 8 ВДК при катастрофе эшелона № 47045–30/XII–41 г. на станции Лосиноостровская города Бабушкин, Московской области».

Такая вот скупая констатация факта, да еще и сделанная с опозданием. Очевидно, все-таки не хотели сообщать. Тем более что было не очень понятно, что именно произошло: битва, диверсия или халатность. Если халатность, головы полетят. Вот и не доложили.

На бумагу была наложена резолюция:

«Потребовать объяснения – почему до сего времени не сообщалось.

Наконец, почему получилось так, что на большинство людей нет абсолютно никаких данных, даже имени-отчества и года рождения. Объяснения потребовать к 20 мая для доклада зам. наркома. 1.5.42».

Но в тот момент уже не к кому было обращаться за объяснениями, потому что вся бригада во главе с командирами находилась в братской могиле на Раевском кладбище. И там не было ни званий, ни фамилий. Людей хоронили в спешке местные жители. Кого могли – спасали, кого не могли спасти – хоронили в ямах.

Нам известно следующее. 30 декабря 1941 года на путях станции Лосиноостровская стоял эшелон № 47045 18-й воздушно-десантной бригады 8-го корпуса ВДВ с новобранцами. Их собирались отправить на фронт. Но почти никто до войны так и не доехал, потому что на рассвете прогремел мощный взрыв, унесший жизни 396 солдат и офицеров из одной только 18-й бригады. При этом погибли местные жители, раненые из санитарного поезда, стоявшего на соседних путях, работники железной дороги, пожарные, которых никто не считал, а сейчас и установить их точное число невозможно.

Списки десантников, погибших 30 декабря 1941 года во время катастрофы эшелона на платформе Лосиноостровская

Кстати, о пожарных, приехавших в тот день на помощь, все же кое-что известно. Работа огнеборцев 35-й пожарной части отражена в книге «Вызываем огонь на себя»:

«Морозным и ветряным утром 30-го декабря 1941 года на окраине Дзержинского района взметнулся к небу рыжий султан. Поступило сообщение о взрывах и огненной лаве на железнодорожных путях станции Лосиноостровская. В огненном кольце очутился санитарный поезд с ранеными. Вот что увидели прибывшие первыми представители Бабушкинской пожарной команды. На помощь им уже спешили караулы 1, 13, 14, 22, 23, 35 ВПК. Вместе с личным составом двух пожарных поездов повели наступление. 13 автонасосов и 15 автоцистерн были стянуты в то место. Создали 3 боевых участка, которые возглавили начальники: РУПО Ростокинского района Макаров, названный выше 35-й – Садовский и штаба пожаротушения УПО – Васильев. Люди творили чудеса храбрости. Инструктор Бабушкинской части Г.В. Плакучев и его помощник А.А. Королев под градом осколков спасли от неминуемой гибели уже из полыхавших вагонов 18 раненых солдат. Отделение под руководством Н.А. Евсюкова откопало из-под обломков разрушенных домов несколько жильцов. На сотни метров вокруг разлетались осколки мин и снарядов. 16 часов длилась тушение пожара на станции Лосиноостровская. Опасность была велика. Сраженный осколком, погиб курсант Георгий Петров. Из его безжизненных, обмороженных рук подхватил ствол товарищ. На руках друзей умер смертельно раненный Самуил Еськин. Воентехник 2 ранга Наум Садовский обеспечивал спасение солдат и командиров из Санитарного поезда, вел за собой бойцов. Он тоже погиб в этом сражении. Однако вагоны все же рассредоточили, пламя с них сбили» («Вызываем огонь на себя». Сборник воспоминаний, рассказов и очерков об истории и современности пожарной службы г. Москвы, под ред. М.Г. Хорохордина, 1998 г.).

Позднее, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 июля 1942 года, воентехник Садовский был посмертно награжден орденом Красной Звезды, а его имя навечно занесено в личный состав 35-й пожарной части Москвы.

Мать одного из жителей Бабушкина вспоминала: «Вагоны, обломки и тела разлетелись в разные стороны… Больше двух тысяч тел вынесли на своих плечах девушки и дети – жители Бабушкина, из обломков вагонов… Раненых выхаживали, а мертвых пришлось похоронить в одной большой яме, которая впоследствии стала этой самой могилой неизвестного солдата. Лишь несколько десятков тел были опознаны и захоронены отдельно, а остальные сотни фамилий перечислены на двух надгробных памятниках у входа в комплекс».

Волынский был в то время ребенком: «Было это около 8 утра, мы с братом как раз собирались в школу. Только он взялся за дверную ручку, как его вдруг отбросило вылетевшей дверью. Зазвенели стекла, посыпалась штукатурка, комнату заполнило пылью и гарью… Когда мы с пацанами побежали к железке, все уже было оцеплено людьми в погонах. Мы в снегу находили части рук или ног».

По словам Льва Истомина, «было морозное утро 30 декабря 1941 года. В то утро я пришел в школу раньше обычного, потому что собирался раньше уйти. Мы с мамой хотели после школы пойти на станцию Лосиноостровская. Надо было получить в мастерской пальто, которое мне шили из отцовской железнодорожной шинели. Спасло меня то, что я успел войти в школьный коридор… Когда растирал от мороза уши, что-то резко, болезненно ударило в голову. Я не смог вздохнуть, воздух сделался горячим, как будто резиновым. Из класса донесся звон бьющегося стекла и грохот падающих оконных рам. Я кинулся на улицу, где уже выли сирены и паровозы. К станции, которая была в дыму и огне, бежали люди. Снег на глазах чернел от хлопьев сажи, в нем пугающе шипели осколки от взрыва. Окровавленный боец полз по снегу на одних руках: нога была оторвана, другая волочилась на штанине. Рядом бились в конвульсиях изувеченные тела. Молодая учительница, бежавшая среди ребят, сдернула с себя нижнюю сорочку, стала рвать ее на полосы и скручивать в жгуты. Но когда она склонилась над бойцом, совсем еще мальчишкой, он уже затих…»

А пальто они в январе 1942 года все же получили: пошивочная мастерская уцелела. Говорил Лев Иванович и о «разметанных вокруг снарядах»: «Они потом еще долго взрывались…» Но что это были за снаряды? И в чем была причина взрыва?

Поэтесса Нина Кан, член Союза писателей России, тоже в те годы была школьницей: «…мы были готовы к самому худшему, но в первых числах декабря движение фашистских войск на Москву было приостановлено. Вроде бы и дышать стало легче… Занятия в школе возобновились. Хотя, конечно, первая военная зима была для москвичей самой трудной. А большая беда пришла под Новый год. Стояли морозы до 30°.

Утром в девятом часу я собиралась в школу, причесывалась в комнате перед зеркалом. И вдруг оказалась в кухне, в дальнем углу, отброшенная взрывной волной… Осыпались стекла, рамы были вывернуты, покорежены, веранда разворочена. Вся посуда разбилась. Зеркало почему-то уцелело. И я только успела подумать: “Вот не приду в школу. Завтра расскажу: бомба упала на соседнем дворе, надо было ликвидировать последствия налета”. А когда пришла в себя и выглянула в разбитое окно, увидела: вся наша школьная дружина ПВО бежит по улице с носилками… В полутора километрах от нас на запасных путях стояли два состава: один санитарный поезд с бойцами с фронта, другой состав со снарядами для фронта. Снаряды стали взрываться – говорили о диверсии. Снаряды рвались с 9-ти утра до 2-х часов дня.

Бойцы полураздетые, на костылях, кто как мог, выбирались из санитарного поезда, укрывались в соседнем лесу, в снегу, в жестокий мороз… Многие обморозились, не всех удалось спасти… Подлинный героизм проявили железнодорожники – два вагона с самыми крупнокалиберными фугасными бомбами были отцеплены, отведены со станции».

О том, что тогда происходило, смог рассказать один из уцелевших – уроженец города Уральска Николай Антонович Ивин. Его отца расстреляли как врага народа, а сам он в 17 лет пошел на фронт добровольцем, взяв с собой только три рубля и мамину фотографию.

«Мы стали 3-й ротой 4-го батальона 18-й воздушно-десантной бригады. Когда началось контрнаступление, нас решили перебросить под Москву. В середине декабря нас подняли и повели строем на станцию. Ни формы, ни оружия так и не выдали. По дороге мне выдали обмотки, я их замотал вокруг ног проволокой вместо ботинок, потому что идти было не в чем. Сели в теплушки и поехали с бравыми песнями до Саратова. Там навстречу – санитарный эшелон с ранеными из-под Москвы. Глядя на безногих и безруких солдат в окровавленных бинтах, мы увидели, что такое война, и перестали петь. 30 декабря наш эшелон остановился на платформе Лосиноостровская, – подошел Ивин к самому главному. – Еще было темно. Лязгнули какие-то железяки, откуда-то из сумрака раздалась команда: “Из вагонов не выходить!” Но было очень душно, хотелось пить, я плюнул на все и выскочил из вагона с котелком. Зачерпнул в сугробе снега, только успел поставить его на “буржуйку”, чтобы растопить, залез на полку и в это время раздался жуткий удар… Все было как в немом кино: люди бегут, что-то кричат, кругом пляшет пламя, искореженные вагоны лезут друг на друга, на мне все горит, а я ползу по шпалам, сам не зная куда. Меня спасли две женщины, они сбили пламя с моей шинели, подхватили за руки и поволокли в сторону. Я потом долго удивлялся, каким образом мне удалось выжить – ведь красноармейская книжка и комсомольский билет, которые находились в карманах гимнастерки, сгорели дотла… Я попал в госпиталь, где меня привели в порядок, но ничего не мог сказать и ничего не слышал. Кто из наших остался в живых, кто погиб – это на долгие годы для меня стало загадкой. Из нашего вагона я помню только одного Анатолия Смирнова из Иванова, он был артистом и очень хорошо пел. Ему было 24 года. Через много лет его фамилию я увидел в списках погибших при катастрофе эшелона…»

В результате взрыва завалило даже соседние дома, а в домах на расстоянии 2 километров вылетели стекла. Если бы это происходило в мирное время, все бы занялись спасением раненых и расследованием происшествия. Но в тот момент главной задачей было погасить пожар, чтобы он не привлек внимание вражеской авиации.

Ивин совершенно уверен, что это была диверсия. По его словам, в поезде не было ни взрывчатки, ни даже патронов. Напомним его слова: «…нас подняли и повели строем на станцию. Ни формы, ни оружия так и не выдали». И это было в то время не каким-то исключением, а обычным делом. С чего бы эшелону взрываться? Тут возможны две версии – акция диверсантов, ждавших фронтовой поезд на узловой станции, или заминированные пути. Скорее всего, мины были приведены в действие, когда эшелон остановился, потому что Ивин вспоминает о взрыве в нескольких местах. И эта версия тоже объясняла долгое молчание: нельзя же было докладывать, что диверсантам удалась такая операция по устранению 400 человек военных и при этом их самих не поймали. Так гибель эшелона была скрыта и предана молчанию.

Из уцелевших сформировали 101-й стрелковый полк 35-й гвардейской дивизии и отправили под Сталинград.

По совпадению 31 декабря, последний день уходящего 1941 года, был днем рождения Коли Ивина, и встретил он его в госпитале. Тогда ему исполнилось 18 лет. Он был контужен, ничего не слышал. Слух ему слегка восстановили и вновь отправили на фронт. Он был несколько раз ранен, воевал под Сталинградом и дошел до Кенигсберга, а потом и до Порт-Артура, получил офицерское звание, но его так и не наградили, потому что он был сыном врага народа. Зато жив остался.

И на этом чудеса судьбы не закончились. Его невеста и будущая жена Ираида оказалась родом из этих мест – со станции Лосиноостровская. В 1953 году Ивин с женой приехали в Подмосковье, где бывшему фронтовику предстояло жить и преподавать в школе историю и физкультуру. Позднее он станет в школе директором.

Этот город назывался Бабушкин. Вместе с товарищем они пошли погулять в парк и обнаружили братскую могилу с красной звездой. Местный сторож ничего толком не мог сказать об этой могиле. Он твердил о каких-то летчиках с голубыми петличками: «В сорок первом, за день до нового года их эшелон взорвали на Лосиноостровской. Такой силы был взрыв, что цистерны до Ярославского шоссе по воздуху летели. По всей округе тела были разбросаны. Три дня мы не работали, все копали здесь ров, складывали туда то руки, то ноги. Ни одного целого не было…»

А Ивина вдруг будто током ударило – он вспомнил это место и даже то, что с ним тогда происходило – себя, охваченного огнем, ползущего по окровавленным шпалам. Он повернулся к другу и сказал: «Ваня, да ведь это же мои ребята здесь лежат. Это же он про наш эшелон взорванный говорит…»

А в конце декабря 1966 года, в 25 годовщину гибели эшелона, Николай Ивин вместе с учениками был на митинге, посвященном памяти погибших защитников Москвы, которые лежат в этой могиле никому неизвестные. И тогда директор школы взял слово и начал рассказывать. Для него они не были неизвестными. Позднее он сам взялся за восстановление всех имен. Многие из погибших на Лосиноостровской числились пропавшими без вести.

Долгие годы Ивин пытался установить имена всех, кто был тогда в этом эшелоне.

Выяснилось, что многие из погибших на платформе Лосиноостровская десантников так и остались пропавшими без вести.

15 ноября 2011 года, в рамках празднования 70-летия Победы под Москвой, в вестибюле станции Лосиноостровская было торжественное открытие мемориальной доски, и Николай Ивин побывал на этом мероприятии, а через месяц, 19 декабря, умер в возрасте 87 лет.

Восстановив имена погибших товарищей и поставив на маленьком местном кладбище села Раево Мытищинского района Московской области две плиты из черного камня, на которых выбито 275 имен погибших, Николай Ивин совершил свой последний в жизни подвиг, потому что это почти не под силу человеку в его возрасте.

Жертвы катастрофы эшелона № 47045 на станции Лосиноостровская упокоены на трех кладбищах – Бабушкинском, Раевском и Донском.

Румынский разлом

Однажды у нас в доме кое-что произошло. Началось все с фигурного катания. В то время это было единственным доступным развлечением по вечерам. 4 марта 1977 года в 21.30 по телевизору транслировали танцы. Вдруг диван поплыл и начал качаться во все стороны. На потолке раскачивалась люстра. Люди выбегали из квартир. У кого-то со шкафа упал будильник, и фотографии свалились со стены.

4 марта в Москве всегда мороз. Внизу вокруг нашего дома уже бродило между сугробами несколько человек, пытаясь понять, что происходит: может, наш новый блочный дом плохо построен и уже начал рушиться?

На следующий день все стало ясно. Это были отголоски грандиозного румынского землетрясения. Его еще иногда называют «Землетрясение во Вранче». Произошло оно 4 марта 1977 года в 21.22 вечера. Его магнитуда составила 7,2, а эпицентр находился во Вранче и Восточных Карпатах. В результате землетрясения в Румынии погибло около 1578 человек, из них 1424 человека погибли в Бухаресте. Было разрушено около 35 тысяч зданий. В Бухаресте обрушилось 33 крупных здания. Все это произошло в течение 56 секунд – менее чем за минуту.

Николае Чаушеску с женой Еленой находился в этот момент в Нигерии с официальным визитом. Когда главе государства сообщили о землетрясении, он решил, что Бухарест разрушен полностью.

В столице Румынии в это время царила паника. Один из вахтенных солдат, наблюдавший происходящее с крыши, описывал это так:

«Ночь была довольно светлая, и можно было видеть далеко вперед. И тут словно крыша стала уходить из-под ног. Я не мог поверить своим глазам. Насколько мне было видно, все дома вокруг будто подскочили в воздух. Их шатало, как деревья в бурю. Первая волна пошла вверх. Потом на доли секунды это, казалось, прекратилось, но затем все возобновилось по горизонтали. Небо треснуло и как будто раскололось на две части. Напоминало детонацию от взрыва, стало шумно, душно, и шум шел отовсюду, становясь все громче и громче. А потом налетел сильный ветер, на мгновение ушел, и вернулся обратно, только на этот раз сильно воняло гарью. Погасли все огни… А в небе была гигантская дуга, огонь, как будто произошло короткое замыкание по всему городу… И тогда я сказал себе: “Все, похоже, городу конец!”»

По воспоминаниям жителей Бухареста, реакция властей в тот момент и впоследствии «оставляла желать лучшего»: они просто не знали, что делать. Но многие люди помогали по собственной инициативе. Добровольцы разгребали завалы и спасали пострадавших.

В то время имен погибших мы в Москве не знали, а интернета еще не было, поэтому ориентировались только на слухи. Говорили, что вроде бы обезглавлен весь Союз писателей Румынии, потому что они как раз собрались на свой съезд, а дом был мгновенно разрушен землетрясением. На самом деле никакого съезда в тот поздний час быть не могло.

Позднее, с появлением интернета, имена самых известных погибших были названы. Более всего запомнилось, что много жертв оказалось в среде писателей и актеров. Отсюда и слухи о съезде писателей.

Поэт Анатоль Баконски, автор самиздатовского романа «Черный храм», по сей день считается самым выдающимся поэтом Румынии XX века. Он писал не только стихи, но и прозу, воспевал «сладострастие в угасающих вещах, в усталости, вызванной шепотом дождя». Баконски погиб вместе с женой Кларой Попа. Их сыну Теодору, будущему министру иностранных дел Румынии, было в то время 14 лет, и он в одночасье остался сиротой. В тот роковой день Баконски и его жена как раз поехали в гости к писателю Александру Ивасюку, имея при себе только что полученные заграничные паспорта. В гостях у Ивасюка оказалась и еще одна семейная пара – поэтесса Вероника Порумбаку и критик Михай Петровяну. Погибли все пятеро.

А вот другие жертвы – все из мира искусства: Дойна Бедэа (эстрадная певица), Александру Бокенеш (кинопродюсер), Савин Брату (литературовед), Тома Караджиу (актер), Даниела Кауреа (поэтесса), Тудор Думитреску (пианист и композитор), Михай Гафица (критик и историк литературы), Эдуард Гаман (пианист), Деспина Джинокастра Элпинчи Истрати (художник-график), Филофтея Лачатусу (певица), Михаела Марачинеану (певица, меццо-сопрано), Корина Николеску (искусствовед), Элиза Петреческу (актриса театра), Ливиу Попа (художник-сценограф), Иоанн Сиадбей (литературный критик), 18-летний вундеркинд Корнелиу Попеску (ученик 11 класса школы, переводчик поэзии, лауреат конкурсов).

Последней жертвой землетрясения, уже 12 марта, стал профессиональный каскадер Тудор Ставру, успевший сняться в нескольких известных кинокартинах. Он помогал разбирать завалы и вытаскивать людей в корпусе «Нестор» (будущий отель «Бухарест»), но на него упала балка, придавив его на восьмом этаже. Знаменитый режиссер Серджиу Николаеску, у которого Ставру чаще всего снимался, назвал его «последним Икаром» и сказал, что его некем будет заменить.

Удивительно, что погибли все эти творческие личности в разных местах города: какое-то странное стечение обстоятельств.

Особенно пострадал корпус «Континенталь» на проспекте Победы, в котором жило много творческих людей. Певица Дойна Бедэа погибла вместе с мужем и двумя сыновьями – Андреем и Богданом. И в том же доме были квартиры кинопродюсера Александру Бокенеша и актера Тома Караджиу.

Землетрясение в Бухаресте в 1977 году

В то же время сценограф Ливиу Попа погиб в своей студии напротив ботанического сада. Певица Филофтея Лачатусу находилась в отеле «Де Франс» на проспекте Победы: красивейшее историческое здание пострадало от землетрясения и было снесено двумя годами позже. Актриса Элиза Петреческу жила на 7-м этаже корпуса «Бельведер», который рухнул полностью: кстати, тело актрисы так и не было найдено. Литературовед Савин Брату погиб в блочном доме, а художница Деспина Истрати – в кирпичном.

Тут невольно полезут в голову конспирологические мысли, тем более что нельзя не заметить еще одну точечную избирательность: практически все эти люди были оппозиционерами и выступали против режима Чаушеску. Поэт Баконски, например, с начала 1970-х годов был разочарован тем, что страна превратилась в диктатуру. Он часто ездил за границу, писал мрачные стихи: «отрубленные в старину головы откуда-то возвращаются как бремя, которое всегда придется нести на своих плечах». Его друг Александру Ивасюк, в то время – секретарь Союза писателей, ранее участвовал в протестном движении 1956 года и провел несколько лет в тюрьме.

Некоторые из погибших собирались за границу, другие печатались в самиздате. А литературоведом Михаем Гафицей с его политическими взглядами в 1970-е годы заинтересовалась Секуритате (тайная полиция Румынии). Художница Деспина Истрати, получившая образование в Париже, также не стала для Румынии признанным официальным творцом соцреализма: ее картины считали слишком «кричащими», экзистенциальными.

После землетрясения власти воспользовались им как предлогом для сноса ряда зданий, которые по той или иной причине были для них «неудобны». Так исчез оказавшийся по соседству с руинами, но не пострадавший от землетрясения храм Эней вместе с уникальными фресками Георгия Татареску. Деятели культуры (архитекторы, художники, и др.) пытались остановить работы по сносу, но это ни к чему не привело.

Также была снесена штаб-квартира Союза художников – жилой дом на улице Севастопольской, построенный архитектором Григоре Черкезом.