Бабка. Солнышко. Судьба

Домашний цирюльник

Я помню седые волосы бабки. Мы их видели редко: она всегда завязывала платок так, чтобы был закрыт морщинистый лоб. Концы её тёмно-коричневого платка иногда свисали к груди, а иногда были воткнуты в платок возле щёк. Туго завязанный платок выдавливал верхнюю часть щёк таким образом, что лицо сужалось к подбородку, из-за этого бросалось в глаза, отсутствие зубов, и только один боковой резец напоминал о прежнем присутствии у неё полного жевательного набора. Но это её не портило, просто казалось забавным для нас, когда неожиданно этот зуб показывался при улыбке.

Бывало, бабка просила расчесать её спутанные тонкие седые волосы, которые скатывались на голове от постоянного ношения платка. Порой, расчесать их было невозможно, и тогда эти скатанные волосы просто выстригались ножницами. Когда эту работу бабка доверяла мне, я делала её очень аккуратно, бережно, не торопясь: боялась, что могу случайно дёрнуть рукой и причинить бабке боль; я заплетала ей косички, они были тонкие-тонкие и очень мягкие. Бабка позволяла нам делать с её волосами всё, что нам могло быть интересно. Самым приятным для неё было, когда мы расчёсывали ей тонкие волосики, а она в это время, засыпая, клевала носом.

Бабка часто повторяла:

– Тонкие волоски́ у меня сейчас, да и в детстве были такие же! Бог не́ дал мне кос больших да длинных. Девки в деревне, вон с какими ходили, а у меня вот нет… Такие же волоски́ и Васеньке, моему сыночку, достались, – смеясь, говорила она.

После этой процедуры, как правило, бабка вновь туго завязывала платок на голове и ложилась спать. Её сон длился не более пятнадцати минут, а проснувшись, она соскакивала с кровати и произносила испуганно одну и ту же фразу.

– Ой, девки, сколь время? Я уж долго сплю, наверное, корову проспала?

Мы каждый раз по-доброму смеялись над ней.

После пятнадцати минут сна она просыпалась такой бодрой и сильной, как будто спала часа два. Но ей хватало этого времени, чтобы отдохнуть, набраться новых сил и вновь начать любимую работу по дому.

Глаза у бабки были чёрные, живые и очень быстро двигались: казалось, что от её взгляда никто не мог укрыться, она всё видела, всё замечала. К старости глаза её выцвели и стали, скорее, тёмно-серыми, но их выражение и острота во взгляде сохранились до самых последних дней её жизни. А вот брови у неё были густые и чёрные. Они придавали ей особое очарование. Как и многое другое, такие же брови достались её сыночку. Деревня так и называлась Чернобровка (современное название Чернобровкина). Очень подходило это название к чёрным бровям матери и сына. Сын полностью на неё походил. Василий периодически подстригал свои красивые чёрные густые брови. Это же делала и его мать. Это был особенный процесс – стрижка бровей. Сначала Василий стриг брови себе, затем своей маме. До самой смерти брови у них у обоих сохранили чёрный цвет, они так и не стали седыми, хотя тонкие волосы на голове постепенно побелели от старости. Ещё мы обстригали бабке очень редкие, но толстые волосы на подбородке. Они периодически доставляли ей неудобство. Делали мы это осторожно, уважительно и бережно, любя.

Её рост составлял всего один метр сорок восемь сантиметров. Наверное, когда она была молодой, то была немного выше. Однако, когда её стали называть «бабкой», она уже была маленькой, шустрой, энергичной, ворчливой и немного сутулой. Вообще, её рост, с её слов, остановился в возрасте десяти лет, когда она стала девушкой. Произошло это, по её мнению, очень рано из-за тяжёлой работы, которую она выполняла с раннего детства: поднимала в возрасте восьми лет огромные тазы и чугунки с тестом, носила с речки на коромысле вёдра с водой, стирала бельё в двенадцати водах. Что же это такое – двенадцать вод? В прежние времена воду набирали в ка́дки и другие ёмкости. Полоскали в них бельё. Затем воду сливали. И так повторялось несколько раз, например, двенадцать, чтобы бельё было хорошо прополоскано. Это и значит «стирать в двенадцати вода́х». В юном возрасте носила она бельё полоскать на реку или же приносила воду с реки в вёдрах. Воду из вёдер выливали в двадцатилитровую бочку, которая стояла на металлической подставке из трёх ног (это сооружение называли просто – трино́г). Ещё маленькой девочкой она ухаживала за домашним скотом: поила и кормила его; выполняла всю тяжёлую работу по дому и в огороде. Всё это было связано с тем, что она и её братья и сестры в раннем детстве остались круглыми сиротами.

Родина

Бабка называла себя си́ротой.

Она родилась в деревне Гилёво (современное название Гилёва). Места там очень красивые. Побывала я на родине бабки уже взрослой. Это настоящая уральская глубинка, окружённая лесными массивами. В самой деревне раньше было всего две улицы, которые традиционно протягивались вдоль узенькой речушки, по обеим сторонам которой росли мелкие кустарники и деревья. Вот и всё поселение – две длинные улицы, которые тянулись вдоль левого и правого берега речки Бруся́нка.

Деревенские грунтовые дороги были узкими. Чтобы проехать двум запряжённым лошадям, кому-то нужно было уступить проезд, чтобы не столкнуться. Дорога в лес тоже была грунтовая, по ней бежали ручейки, создавая небольшие овраги из золотистой глины и мелкого жёлтого блестящего на солнышке песка.

На одном необычном месте, к которому ведёт лесная тропинка, прямо в воде лежали массивные камни. Из них местные жители выстроили переправу на другой берег, чтобы не обходить полностью всю реку, если нужно добраться до другого берега. Вдоль речки с северной стороны возвышались холмы, и была хорошо видна линия горизонта. Река была такой чистой, что отражала небесную синеву и плывущие облака. Яркое солнце проглядывало сквозь высокие сосны и нежно-жёлтыми лучиками оседало на другом берегу. Парни и девушки встречали рассветы возле реки, между камышовыми зарослями и береговыми кустарниками. Они любовались друг другом и успевали любоваться закатами и рассветами. Рассветы были такими красивыми, что деревенская ребятня убегала из дома, чтобы посмотреть на эти уникальные по своей красоте картины природы. Ребятишек всегда сопровождали местные дворовые собаки и лошади – их верные друзья.

Река кормила жителей рыбой, а лес – грибами и ягодами. Народ собирал в лесу лечебные травы, коренья и листву, кору деревьев, чаговые грибы для лечения. Речка была небольшая, но именно здесь, у речной воды, проходило всё детство крестьянских детей: благодаря гористой местности там было невероятно интересно играть в догонялки, целыми днями купаться, прыгать в воде, кувыркаться, брызгать друг друга, нырять до того времени, пока не приходили на речку коровы. Там, где не было лесного массива, берега зарастали камышом. Стадо деревенских коров и овец в жаркие дни лета заходило в речку на водопой, и там все смешивались в одну кучу: лошади, коровы, местные псы и люди. Зрелище было неописуемое. Кто-то из мальчишек хватался за хвосты коров, кто-то начинал поливать животных водой, спасая их от июльского зноя; некоторые из ребят выглядывали свою корову, которую, на удивление, узнавали издалека.

Больших домов в деревне никогда не было. Дороги проходили близко к домам, поэтому в окнах легко можно было разглядеть людей, столы и занавески. Люди из окон часто выглядывали, отодвинув занавеску, чтоб поздороваться с путником, угостить холодненьким кваском из погреба: как и полагается в деревне, все друг друга знали. О том, что на деревне все друг друга знают, можно рассказывать очень долго. Из-за этого и добро, и горе в деревне одновременно. Добро от того, что как родным все друг другу помогали и поддерживали. А вот горе было в деревне от пустых сплетен и злых языков: все были на виду друг у друга, захочешь да не спрячешься.

До сих пор в деревне Гилёва и селе Черноу́сово сохранились купеческие дома из небольших красных кирпичей с ажурными орнаментами возле окон постройки конца XIX – начала XX века. Сегодня эти дома сохранены, но перестроены или перекрашены в белый цвет. В настоящее время деревня Гилёва практически превратилась в дачный посёлок. Городские жители давно облюбовали эти экологически чистые и живописные места. Приезжая в такие края сегодня, я чувствую уважение и любовь к малой родине своей прабабки, возникает ощущение причастности.

Детство

Родилась наша бабка 8 сентября 1898 года в семье Андрея и Фёклы Гилёвых в деревне Гилёво Белоярского района Свердловской области (принято считать, что раньше фамилии по названию села давали или коренным жителям, или тем, кто первый переселился на новое место). За долгие годы проживания родственников моей прабабки на уральской земле они не покидали родных мест, никогда не бывали дальше Екатеринбурга. Они и сейчас продолжают жить в деревне Гилёва, селе Черноусово, деревне Чернобровкина, деревне Колюткино, селе Большебрусянское и в городе Екатеринбурге.

Да, она родилась в конце XIX века в большой простой крестьянской семье. Бабка стала пятым ребёнком по счёту. У Гилёвых имелась старенькая пятнистая коровка, которая была кормилицей для всей семьи.

Бабка часто вспоминала о своём счастливом детстве. Да, о счастливом! Она так считала и никогда ни на что не жаловалась. Рассказывала о своём детстве как о самом счастливом времени своей жизни, хотя сиротское детство само по себе уже тяжёлое испытание. Из одежды толком ничего не было, многое донашивали за своими братьями и сёстрами, однако шить женщины умели в каждом доме. Люди в этой небольшой деревне всегда были очень трудолюбивые, доброжелательные и гостеприимные.

Бабку и всю её семью считали коренными жителями Среднего Урала. Чаще их называли уральскими (яицкими) казаками, по названию реки Яик (хотя уральские казаки селились южнее, ближе к Челябинской области). Затем эта река стала называться Урал. На то, что бабка относилась к уральским казакам, указывали её украшения, доставшиеся ей от матери, которые лежали в небольшой тёмной шкатулочке. Хранились эти украшения бережно. Они были округлой формы, сделаны из совсем тонкого золота. В шкатулке лежали серёжки в виде колец, суженные по краям, где крепились сами застёжки, которые носили волжские, донские, уральские казачки. Внучки, а потом и правнучки бабки часто примеряли эти старинные украшения, тайком открывая шкаф, где хранились таинственные серьги. Серьги эти были уже деформированы: немного треснули по краям. Бабка говорила, что это серьги мамаши, то есть её мамы, Фёклы Гилёвой. На одной из двух серёжек со временем появились небольшие пятнышки от старости. Мы все знали, что серёжки очень дороги бабке. Семейная реликвия хранилась в небольшой шкатулке в шкафу под большим зеркалом. Прикрепив эти серёжки на свои детские, непроколотые уши, правнуки кривлялись у зеркала, играли, но потом всё убирали на место. Иногда я пыталась надеть эти серёжки в уже старые морщинистые небольшие уши бабки. Но это было тщетно: проколы заросли, видны были только места, где когда-то она, ещё девочкой, проколола уши со старшей сестрой Евдокией. Проколы в ушах были на разном уровне и совсем не по центру мочек: протыкали девчонки уши себе сами, без взрослых. Существует ещё одно предположение, почему бабка была одной из уральских казачек. На фотографии, где она стоит во весь рост со своим мужем Василием Спиридоновичем и их сыном, виден платок, которым были убраны назад её волосы, – так носили кубанские и волжские казачки.

Для конца XIX века имя Наталья было очень современным по сравнению с Фёклой, Евдокией, Марией, Анной, Ефросиньей и другими. Наталья – имя нежное, мягкое в произношении, и самое главное – так редко называли девочек в деревне.

Старший брат Егор был взрослее Натальи на пятнадцать лет. Он был крепким молодым человеком, небольшого роста, с такой же смуглой кожей, как у Натальи. У Егора были чёрные глаза и густые брови. Чёрные волосы и смуглость детям передались от отца, практически все были похожи на него. Как велось в старину, жена и дети – все слушали отца и никогда не спорили с ним. Старшие братья в деревенских семьях приравнивались к отцу. Они могли самостоятельно принимать решения и защищать членов семьи, работали как взрослые мужчины.

За Егором следом родилась сестра Мария, на двенадцать лет старше Натальи. Затем родилась сестра Евдокия, в семье её звали Авдо́тья. Авдотья была самой близкой подругой Натальи, несмотря на разницу в возрасте. Евдокия была внешне совсем не похожа на Наталью. У неё был светлый волос, вытянутая форма лица, и ростом она была намного выше Натальи. Телосложение у Евдокии было худощавое. Наталья и Евдокия после замужества стали носить одну фамилию. Авдотья вышла замуж за однофамильца мужа Натальи, и они обе стали Мыльниковыми. Хотя в деревнях однофамильцы считаются все родственниками. Жить сёстры Авдотья и Наталья будут в одной и той же деревне, на одной улице, будут дружить и ходить друг к другу в гости до конца жизни. Авдотья родит шестнадцать детей. Как говорила наша бабка: «Пятнадцать брюх у Авдотьи было и шешнадцать робёнков». «Шешнадцать» потому, что один раз она родила двойню. До взрослого возраста дожили только шестеро, остальные умерли в младенчестве. Сыновья Авдотьи и Натальи уйдут на фронт. В 1941-м уйдёт на фронт сын Евдокии Александр, 1909 года рождения. Он погибнет под Ржевом. Сын Натальи Василий, 1924 года рождения, уйдёт на фронт в 1942-м и встретит победу в Австрии. Но это будет потом….

Николай

После Евдокии мать родила мальчика, которого назвали Николаем. Судьба этого ребёнка была несчастной. Он прожил всего восемнадцать лет и умер в юношестве от неизвестной тогда болезни. В то время никто не мог объяснить причину смерти: ни доктор, ни бабки-знахарки. Многие заболевания вообще не лечились в начале XX века.

Несчастья этого мальчика начались ещё в младенчестве. С маленькими детьми раньше нянчились старшие братья и сестры. Однажды Мария водилась с маленьким Николаем, пока родители были на работе. Молодая хрупкая девушка, держа на руках маленького братика, ходила из угла в угол деревенской избы и напевала мелодичные колыбельные. Мария гули́ла с малышом и весело разговаривала с ним. Он радостно улыбался ей в ответ. В один момент Мария решила переложить головку младенца на другую руку и не удержала малыша. Трёхмесячный Николаша выпал из рук юной сестры и упал на неокрепшую спинку. Потом сильно плакал и закатывался в истерике. Мария как могла успокаивала мальчонку и вскоре все-таки укачала его. От испуга она никому не сказала об этом случае: ужасно боялась родителей, думала, что накажут её. Она винила во всём себя, долго плакала, целовала спящего мальчика и просила у него прощения. Она думала только о том, чтобы Николаша проснулся, только бы он не умер, как же она с этим грузом будет жить? Эта мысль как будто стучала в её голове. Ближе к вечеру малыш проснулся, вёл себя беспокойно, но истерик больше не было. Мария вела себя так, будто ничего не произошло.

Эта трагедия дала о себе знать, когда у мальчишки начал расти горбик на спине. Горбик стал появляться где-то с семи месяцев. Когда родители стали это замечать, конечно, правда всплыла наружу. Мария призналась в том, что четыре месяца назад она уронила братика на спинку – всё тайное рано или поздно становится явным. Так получилось и в этот раз. Но время было упущено. Помочь маленькому Николаю было уже невозможно. Так он и рос, мало прибавляя в росте, только увеличивался горб на детской спине. Он так и остался небольшого роста с крупным горбом до самой смерти.

Часто бабка рассказывала об этом случае со слезами. Она сожалела о том, что Мария не сказала сразу родителям о случившемся, ведь можно было бы братика унести к деревенским бабкам, которые умели править и лечить косточки и детям, и взрослым. Нужно было дитя запелёнывать как-то по-особенному, чтоб не рос горб. Но это были уже просто сожаления. Николай умер в возрасте восемнадцати лет. Бабка часто плакала, вспоминая его.

– Бо́льшенький уже был; жалко; глазки чёрненькие были, как у меня.

Пятым ребёнком в большой семье Гилёвых появилась на свет наша бабка, Наталья Андреевна. Сама она себя величала Наталья Андри́евна. За ней через полтора года появился на свет её младший брат Василий Андреевич. Из всех братьев с ним она общалась больше всего. Вместе они бегали по улицам и помогали по дому; росли вместе, управляли домашним скотом, купались в небольшой деревенской речушке. Когда Наталье исполнилось семь лет, её мама снова родила девочку. Фёкла была уже на четвёртом десятке, но выглядела ещё крепкой, здоровой и очень красивой женщиной.

Фёкла

Это был уже седьмой ребёнок в семье. Семья считалась небольшой в сравнении со многими другими семьями села, в которых было по десять, двенадцать и пятнадцать детей. Число семь в старину называли счастливым, божественным числом, и вся родня пророчила седьмому ребёночку светлую, радостную и счастливую жизнь. Но этому не суждено было случиться. Фёкла вскоре умерла – через неделю поле родов. Новость была на всю округу. На колокольне сельского храма звучали тяжёлые колокола, оповещая о трагедии. Деревенские жители, как и заведено в деревне, судачили, сплетничали, махали руками и качали головой. Женщины плакали. Все разговоры сводились к тому, что Фёкла Гилёва скончалась после родов от «уро́ков». Это значило, что её кто-то изуро́чил, или сглазил, или навёл порчу. Да и сегодня есть люди, которые могут сглазить от злости и зависти. Про таких людей в деревнях говорили, что у них дурной глаз, злой язык и худо́е сердце. Худое – значит плохое, дырявое, старое.

Бабка рассказывала, что её мамаша родила сестрёнку прямо дома, как и всех своих детей. Как правило, на время родов всех детей и мужиков выгоняли из дома. Приглашали деревенскую женщину, которая принимала роды прямо на дому. В деревнях их называли повитухами. Роженицы в домашних условиях терпели боли от схваток до того времени, пока схватки не переходили в потуги и роды. Процесс был порой длительный. Женщины рожали сутками, мучаясь от продолжительных болей. Бывало, теряли сознание от усталости и растраты сил. Иногда рожали быстро. Это могло произойти прямо в поле, где они работали, или под лесным кустом, когда бабы собирали грибы и ягоды. Так было и в этот раз. Женщина на сносях работала все девять месяцев, не отдыхая. Да и не было тогда больничных по причине родов, да и декретных отпусков тоже не было. Фёкла рожала уже в седьмой раз и очень хорошо знала свой организм, знала, что каждый последующий ребёнок рождается легче предыдущего. Все беременности она переносила легко и на протяжении всего срока работала по дому и в огороде.

Фёкла перед родами каждый день по вечерам ткала половики на домашнем станке. Деревянные ткацкие станки стояли тогда в каждой деревенской избе. Она начала ткать новые половики ещё задолго до беременности.

Деревенские половики – это отдельная история. Ткать их – творческая и очень интересная работа. Женщины ткали их себе в дом для красоты, уюта и тепла. Да, тепла. Полы были в избах холодные, и половики клали в несколько рядов и слоёв, чтоб было теплее. Тем более они нужны, когда есть маленькие дети, которые всё время ползают по полу. Кроме этого, половики считались ещё и сельскими оберегами, которые хранят семейное счастье, здоровье и жизнь членов семьи. Определённый рисунок не подбирался, он создавался самостоятельно за счёт подбора разноцветных лоскутков из уже отслуживших вещей. Самотканые половики стелили возле порога, чтобы было понятно, что именно тут начинается дом и нужно вести себя с ним и с его обитателями уважительно. И ещё один интересный факт: когда половики стелили от центральной стены к дверям, это означало, что жизненный путь людей, живущих в этом доме, всегда открыт и идёт прямо и гладко. К этому и стремилась мать нашей бабули, соблюдая все приметы и обычаи, которые велись в их семье из поколения в поколение. При нелёгкой жизни в многодетных семьях женщины даже во время войн сохраняли в деревенских избах чистоту, порядок, поддерживали уют.

Предчувствуя скорые роды, Фёкла ранним утром поднялась с постели, сделала все домашние дела. Андрея уже дома не было, он рано уходил на подработки к местному помещику, где работали многие деревенские мужики. Фёкла истопила печь, приготовила еды мужу и ребятишкам, испекла хлеб. К полудню Фёкла попросила Марию, старшую дочь, сходить за Анной. Анна была деревенской повитухой, которая принимала роды у деревенских баб. Ещё её мать принимала роды по всей округе, а потом и передала эти умения своей дочери. Так и обучались простые жители сёл и уральских деревень ремеслу и разным умениям – в своих же семьях, сохраняя семейные ценности и передавая их из поколения в поколение.

Рожала Фёкла всегда легко. Схватки начались ближе к полудню. Фёклу положили на чистую постель в горнице. На роженицу надели чистую рубашку. Фёкла рожала несколько часов. Криков не было слышно, разве что стоны периодически доносились до ребятишек, ожидающих во дворе появления на свет нового человека. Раньше нельзя было знать наверняка, кто родится: мальчик, девочка; здоровым ли будет малыш. Но всё закончилось благополучно. Родилась у родителей четвёртая дочь-помощница: мать была довольна. Анна суетилась, но делала всё правильно и аккуратно. Она приняла девочку в свои руки, искупала её в тёплой воде и завернула в чистую пелёнку. Анна посоветовала Фёкле после родов полежать недельку.

– Феклу́ша, надо поберечься мане́нько: матка тонкая, нужно, чтоб сократилась.

Анна ещё посидела немного с роженицей, поговорила с ней и вскоре ушла. Андрея дома не было. Анна попросила Марию нарвать в огороде крапиву и напарить для матери: крапива помогала сократить матку после родов. Мария все сделала, как наказывали. К вечеру маленьким ребятишкам разрешили на небольшом расстоянии подойти к новорождённой девочке. Они друг за другом медленно подходили на цыпочках и рассматривали малышку. Все дети радостно улыбались, и улыбка ещё долго не сходила с их детских лиц. Малышка лежала в деревянной колыбельке, она была подвешена к потолку с помощью широкой резинки, накинутой на большой крюк. Бельё и одеяло у девочки было не новое, но всё чистое, накрахмаленное. Пелёночки были в мелкий серенький цветочек. Новорождённая походила на ангелочка. Фёкла попросила Марию поднести малышку к ней, чтобы попробовать покормить грудью. Мария взяла на руки сестрёнку и положила к маме на кровать. Девочка грудь взяла сразу, и все улыбнулись.

В конце дня Андрей вернулся домой. Увидев младенца в зыбке, он подошёл к жене и благодарно поцеловал её, а после стал всматриваться в свою младшенькую дочь, слегка качая зыбку. Девочка тихо спала.

– Как же назовём её, жёнушка?

– Да, вроде, Ксения подходит ей имя, – прошептала Фёкла.

– Ну, чего ж – Ксения так Ксения, пусть будет так. Ксения Андреевна! Хорошо, величаво.

Мамаша лежала несколько дней и вскоре встала с постели. Ребятишки маленькие бегали да все кушать просили. Хоть старшие дочери и делали всё по дому, но матери уже хотелось заняться домашними делами. И Фёкла поднялась, как только почувствовала себя хорошо. Она начала делать лёгкую работу: варила, кормила ребятишек. Ничего не предвещало худого. Жизнь шла своим обычным чередом. Только Анна просила передать Фёкле через знакомых, чтобы та лежала да не ходила долго по дому, что, мол, беречься ей надо. Но роженица ещё до родов начала ткать домашние половики на станке, который стоял в избе. Фёкла решила продолжить эту работу и после родов. И пока Ксения спала, она сидела и ткала половики.