Слишком живые звёзды 2

Глава 7

Утро начинается не с кофе

Электронные часы могли сбиться, но если им верить, то сейчас в Петербурге наступило десять утра.

Вика проснулась в отличном настроении. Сразу же как их с Егором поселили, они сдвинули кровати и плюхнулись на них, после чего немного поспали. А потом… Господи, это нечто! Не корабль, а рай! Здесь есть всё и даже больше! Хоть ты интроверт, хоть экстраверт – тут место находилось каждому! Наверное, именно так должен выглядеть рай. Пусть приход к нему и оказался не очень приятным.

Но несмотря на насыщенность дня, вечер начал выдаваться скучным. Егор с Викой болтали, подшучивали друг над другом и смеялись (думали, что смеялись – пытались смеяться), но тут же перестали мирно сидеть, когда заметили на ручке двери замок.

И в головах обоих промелькнула одна и та же мысль.

Они занимались сексом три часа, пропустив ужин. Трахались, отдыхали, вспоминали позы и трахались снова. Взрывая мозг эндорфинами, Егор и Вика старались заглушить ту боль, что пожирала душу. Их движения были резкими, дикими, лишёнными всякой любви. На какое-то время каждый из них перестал быть собой и превратился в животное. Оргазм убивал мысли, а мысли воскрешали воспоминания. Плохие воспоминания. Смятая простынь стала свидетельницей грязного секса двух людей, пытающихся убежать от мира, ублажая друг друга. И если Вике это удалось, то Егор после всего отвернулся и заплакал, думая, что она спит.

Вскоре она действительно заснула, но успела услышать за спиной несколько всхлипов.

Но сейчас настроение, конечно, не летало в облаках, но ещё не успело опуститься ниже плинтуса. Это утро, детка, так что улыбайся! Ты жива, а это самое главное!

Вика, полностью обнажённая, вылезла из-под одеяла и почувствовала, как она зацепило засохшую на бедре сперму. Несколько пятен виднелось на простыни, но основная масса стараний Егора осталась на теле – преимущественно на животе. Всё это добро следовало смыть, причём как можно скорее. Горячий душ – вот то лекарство, что помогало привести мысли в порядок. Под чуть обжигающими струями воды душа очищалась, а эмоции сливались вместе со всей грязью. Заменяет большинство бесед с психологами, если можешь сам в себе разобраться.

Вина натянула трусики, скрыла их за джинсами (неплохо было бы их постирать), надела футболку и, взяв выданные здесь зубную пасту, зубную щётку и полотенце, вышла из комнаты. Пару раз поздоровалась с незнакомыми людьми, идущими по коридору. Остальные были заняты своими делами: кто-то проверял мобильную сеть смартфонами, кто-то просто сидел на полу и тихо плакал, спрятав лицо меж коленей, а кто-то ходил из стороны в сторону и смеялся. Смеялся так, будто делал это в последний раз. Всё это напоминало бесконечный коридор психбольницы, только на больных были не белые халаты, а самая обыкновенная одежда. Вика старалась как можно быстрее попасть в умывальник, игнорируя тех несчастных, кто всё ещё не мог справиться с горем. И как только ей это удалось, вздох облегчения сорвался с её губ.

Умывальник представлял собой большой зал со стоящими по периметру раковинами. Над ними простиралась одна широкая линия зеркал, так что когда кто-нибудь чистил зубы, то видел за собой других чистюль и тоннель из зеркал, повторяющийся в самом себе. Откуда поступала вода, Вика не знала. Даже если корабль был самым большим на планете, в него вряд ли бы вместилось столько воды, чтобы все находящиеся здесь люди могли мыться сколько пожелают. А именно так и было – никакие ограничения не устанавливали. Но в прочем… не её это дело. Сегодня нужно было заглянуть в бар и посмотреть, что там да как, а серьёзные вопросы оставим другим. Пусть сами разбираются.

Вика подошла к одной из раковин и бросила взгляд на дверь, ведущую в душевую, не уступающую размерами спортивному залу. Сначала она почистит зубы, затем прополощет рот, а после пойдёт и хорошенько помоется. Потом позавтракает, но перед этим обязательно разбудит Егора. Вика будет стараться изо всех сил не позволять ему унывать, потому что больше не хочет видеть его грустное, с ручейками слёз на щеках лицо. Она знала, что он похоронил своих родителей, и даже боялась представить, насколько это было страшно и тяжело. Об этом могли сказать выкрики Егора прошедшей ночью и стоны, пробивавшиеся сквозь сон.

Вокруг царствовал обыденный шум, какой можно было встретить в любом общежитии: из открытых кранов лилась вода, мужчины разговаривали друг с другом, пока брились (хотя таких было немного), что-то где-то постоянно падало – то ли паста, то ли щётка, – и совокупность всех этих звуков не могла не успокаивать. Они были отголоском ушедшего, такого прекрасного мира, что уже не вернуть. Если закрыть глаза, можно представить, что никакого апокалипсиса и не было, всё хорошо и скоро надо начать собираться в школу, чтобы не опоздать на первый урок.

– Медитируешь?

Вика очнулась и повернула голову в сторону позвавшего её голоса. К соседней раковине подошла Влада с точно такими же зубной пастой и щёткой – на всех выдавали один товар. Тёмно-зелёные глаза лучились радостью, а на лице играла лёгкая сдержанная улыбка. Значит, сегодня хорошее настроение не только у Вики.

– Вспоминаю, как всё было до. Хочется многое забыть, но не получается.

– Понимаю, – Влада открутила крышечку тюбика и выдавила на волоски щётки что-то, смахивающее на оживший кефир. – Самой тяжело принять случившееся. Но сейчас, вроде как, всё налаживается, так что, наверное, волноваться не о чем. Так?

– Не знаю. – Вика начала чистить зубы, не удивившись отсутствию вкуса у пасты. Убрала волосы назад и сплюнула в раковину. Прежде чем вода смыла плевок, Вика заметила в нём кровь, вытекшую из дёсен. – Но меня что-то настораживает. Немного, но настораживает. Особенно эти Святцы. Зачем они так одеваются? Как будто на войну собираются.

– Мне всё равно, лишь бы меня не трогали. – Влада говорила слегка невнятно, не вынимая изо рта щётку. Совсем как ребёночек, учащийся чистить зубки. – Подождём пару деньков, они очистят город и опустят нас на землю. Не представляю, как они выделят каждому по жилью, но думаю, с этим проблем не будет. Не придётся даже квартиру снимать!

– Ага, а ещё не придётся ждать, пока приземлится самолёт, потому что ни один из них больше не будет летать. – Вика сама не поняла, что проговорила, пока перед её глазами не предстал летящий по небу самолёт, навстречу которому спешат светлячки. Пилоты с ужасом смотрят на жёлтый вихрь из тысячи огней и пытаются увести самолёт в сторону, но стекло тут же разбивается, и в их глаза врезаются сотни тел, вгрызаясь в мозг. Пилоты кричат, пилоты верещат и в панике бросаются друг на друга, пока внутренние стенки горла царапают острые лапки. Пассажиры вжимаются в кресла, когда видят, как в окна иллюминаторов пытаются пробиться светлячки. Трещины разбегаются по стеклу, и вскоре в глазницы кричащих детей впиваются маленькие зубки. Матери в ужасе кричат, но и их дыхательные пути преграждаются чужими телами, некоторые из которых вылезают из горла наружу. Весь салон самолёта заполняется воплями, растворяющимися в жёлтом сиянии. И уже через минуту он падает вниз, а каждый из пассажиров смотрит на других пустыми глазами до тех пор, пока кости не затрещат при соприкосновении самолёта с землёй.

От этого видения Вику передёрнуло. Оно было настолько реальным, что визг умирающих детей пробрался даже сюда, в умывальник. И весь ужас состоял в том, что всё это произошло на самом деле. Сколько разбилось самолётов в ту ночь? Сколько отцов так и не дождались своих дочерей? Сколько океанов приняло в свои воды мёртвых людей, что ещё совсем недавно были живы? Сколько светлячков забрали чужие судьбы, и почему они оставили других в мире живых, не закончив начатое? Почему? Зачем? Чтобы помочь планете добить себя?

– …любому из нас. Так что да, минусов намного больше чем плюсов. Последних практически нет. – Влада закончила чистить зубы и, сполоснув рот, собралась уходить. Повернулась к Вике, чтобы сказать, что сядет на завтраке за стол со своей новой подругой, но тут дверь в умывальную комнату распахнулась, и внутрь вошли Святцы, держа перед собой автоматы.

Все разом перестали чистить зубы и замерли, не сводя глаз с движущихся теней. Тяжёлые армейские ботинки ступали по кафелю, и каждая пара подходила к отдельному человеку. Вика невольно сжалась, когда меж лопаток прислонили холодный конец дула. На Владу также нацелили оружие. Всё происходило в полной тишине – шуршала лишь форма Святцев, каждый из которых выбрал себе по жертве. Когда последний автомат поднялся и на мушке показалась чужая голова, в умывальную зашёл Алексей Царёв. Красивый, статный, он пробегал взглядом по всем кроликам, пойманным в ловушку. Вика с Владой выдели его в зеркале – как и свои спины, отражающиеся в другом зеркале.

Алексей встал по центру комнаты и заговорил своим мягким, но в то же время и жёстким голосом:

– Всем доброго утра. – Слева от Вики кто-то громко усмехнулся, но мгновенно успокоился, когда дуло автомата упёрлось в шею. – Я понимаю, вы напуганы, но ничего страшного не произойдёт, если поможете нам. Просто сделайте то, о чём вас просят. Мы сами напуганы, потому что случилось нечто ужасное.

Дверь в умывальную открылась, из-за неё выглянула хиленького вида подросток. Его глаза широко округлились, когда он увидел перед собой картину, похожую на расстрел отважных партизан. Подросток тут же попытался исчезнуть и закрыть дверь, но сильные руки одного из Святцев схватили его и заволокли внутрь.

– Просьба простая. – Алексей не улыбался, лишь серьёзно смотрел на каждого, будто что-то выискивая. – Вам стоит снять с себя всю одежду. Включая трусы, серёжки, кольца. И позволить осмотреть вас, ваши тела. Если до этого вы ходили в душ, мы осмотрим одежду. Это необходимо для вашего дальнейшего проживания на корабле. За неудобство приносим извинения. Итак! – Он повысил голос, обращаясь у своим подчинённым. – К выполнению приказа приступить!

Солдат положил ладони Вике на плечи и развернул её, хоть та и пыталась сопротивляться. Некоторые люди уже начали раздеваться, на пол падало нижнее бельё. Кто-то попытался возразить, но этого смельчака молча увели из умывальной, игнорируя его выкрики. Мужчину не ударили, не заткнули рот стволом автомата, но всё равно остальные люди – если и хотели противостоять приказу – сейчас замолчали. Солдаты ощупывали тела женщин (слишком медленно ощупывая) и оглядывали их, преимущественно рассматривая костяшки пальцев.

– Раздевайся, рыжая. Хочешь присоединиться к тому парню?

Вика ничего не ответила. Она бы могла сострить или послать этих говнюков куда подальше, но чуть качающийся круг, внутри которого царила бездна, заставил её подчиниться, ведь ничто не убеждает человека так, как страх. Влада тоже начала раздеваться, делая это медленно, неохотно. Вика расстегнула пуговицу на джинсах, сняла их, после чего остановилась.

– Тебе помочь, дорогая?

Щёки стали покрываться краской, когда сознание напомнило о том, что бёдра и живот залиты спермой. Руки, противясь приказам мозга, схватились за футболку и потянули её вверх. Сняли, бросили на пол. Стянули с ног трусики и кинули на кучку одежды, образовавшуюся под ногами. Лицо запылало, когда обтянутая перчаткой ладонь провела по сухой корочке на животе.

Слава Богу, на языке ничего не засыхает.

– Протяни ладони.

Вика вновь подчинилась. Безропотно она выставила перед собой ладони и позволила осмотреть их, терпя грубую мужскую хватку. То же самое проделывали с Владой, и со всеми другими. Некоторые из представителей сильного пола метнули взгляд на обнажённых женщин, но тут же вернули его обратно, следя за каждым движением качающегося круга. Страх – такой тяжёлый и давящий на плечи – повис в воздухе, заполняя умывальную своим ароматом. Ароматом чего-то неизбежного, что всё равно нагрянет, как бы ты ни старался спрятаться.

Вика с Владой стояли так несколько минут, выполняя всё, что им приказывали сделать: поворачивались кругом, поднимали волосы и показывали загривок, позволяя трогать себя в тех местах, куда могли добраться лишь избранные мужчины. При этом каждая пылала от ненависти, желая выцарапать этим ублюдкам глаза! И когда всё закончилось, из грудей обеих вырвался облегчённый выдох. Женщины и мужчины стали одеваться, пытаясь не смотреть друг на друга, хоть у мужчин это и получалось хуже. Стоять обнажённым перед человеком противоположного пола – всё равно что открыться ему, показать свою душу, сбросив все чёртовы маски. Но когда твоё тело не прикрыто одеждой и на него смотрит человек, лица которого ты даже не видишь, вся ценность твоей наготы теряется за секунды, ведь её уже лицезрели чужие глаза.

Святцы общей колонной по одному выходили из умывальной, строй заканчивал Алексей Царёв, о чём беседующий с одним из солдат. И когда дверь захлопнулась, всё вокруг взорвалось ропотом возмущённых голосов.

– Что это было? – Влада поправила упавшие на лицо волосы, и только сейчас Вика заметила, что глаза её чуть покраснели, а сама она еле-еле сдерживалась, чтобы не заплакать. – Какого хрена они заставили нас раздеться?

– Я не знаю. Но они проверяли костяшки…и загривок тоже. Видимо, произошло что-то серьёзное.

– Суки! – Влада, худенькая и безумно хрупкая, сжала свои ладошки в кулачки и стиснула зубы. Увидев такую «опасность», многие бы только рассмеялись, но смех бы их сразу прекратился, как только взгляд бы упал на полные решимости тёмно-зелёные глаза. – Вот это мне уже не нравится. Мне это ни хрена не нравится!

– Мне тоже. – Вика посмотрела в зеркало и увидела лицо испуганной девушки, вся красота которой мигом пропала. – Мне тоже всё это не нравится.

Глава 8

Хищник и хищница

Её серые радужки блестели, но сама она не вытирала слёзы, нет. Она позволяла им течь по щекам, потому что их блеск только подчёркивал искреннюю улыбку.

Катя сидела напротив зеркала в одном из гостиничных номеров, стараясь плакать тихо, чтобы не разбудить Женю. Пусть спит – сегодня у всех был довольно выматывающий день. С утра и до вечера они шли на восток, стараясь найти хоть один труп, которыми ещё только вчера были усеяны улицы и кварталы. Ни один живой человек не попался им на пути, хотя порой в воздухе слышалось гудение двигателя автомобиля, а иногда и вовсе некоторые окна домов закрывались, как только их жители замечали шагавшую по тротуару троицу. Рэндж всегда трусил рядышком и никогда не отставал, даже если язык уже второй час болтался в открытой пасти от изматывающей жары.

Рэндж… У Кати никогда не было собаки, но всё равно она сомневалась, что найдётся хоть кто-нибудь, кто не уступит место Рэнджу в чуткости. Казалось, его нос улавливал не только тысячу ароматов, но и энергетику людей. Когда Катя смотрела в эти оранжевые глаза, они говорили ей о том, что Рэндж всё прекрасно понимает. Всё без исключения, но молчит, не мешая ходу событий. Понимает, что чувствует Катя, когда смотрит на Женю; понимает, зачем она попросила его не следовать за ней, после чего убежала в аптеку, где постоянно оглядывалась, выпивая противозачаточные; понимает, что смех её настоящий, и настоящий он тогда, когда рядом есть Женя.

Женечка…

Катя попыталась подавить в себе всхлип, но он всё же вырвался наружу, заставив губы разойтись в улыбке. Ладони прикрыли рот…но и это не помогло. Грудь начала сотрясаться в плаче, но в каком же приятном! Эти слёзы не обжигали, нет! Они выводили наружу радость, потому что её было очень, очень много! Челюсть стонала от боли, но какая же приятная это была боль! Боль от улыбки, которую невозможно скрыть! Катя не знала, что с ней происходит. Не знала, почему плачет и смеётся, хотя чуть больше недели назад у неё умер ребёнок. И что пугало больше всего – сегодня она почти не вспоминала Мишу. Этот день начался с поцелуя и нежного секса, этот день начался с мужчиной, рядом с которым Катя могла быть собой. Утро встретило её пением птиц, и пусть вся планета вымерла, на душе наконец воцарилось счастье.

– Кать? Ты чего не спишь?

Женя встал с кровати и подошёл к столику, после чего сел рядом. Катя не хотела смотреть ему в глаза (как объяснить эти слёзы?), но тёплые руки на её спине уговорили показать лицо и развернуться.

В комнате работали лампы, безымянные призраки очистили номера гостиницы от их бывших владельцев. Кто это сделал – загадка. Но её не нужно разгадывать, чтобы остаться здесь переночевать. В номере с одной двуспальной кроватью. И когда Катя взглянула на Женю, когда их взгляды сплелись друг с другом, ей безумно захотелось кинуть его на простынь и не отпускать до тех пор, пока кожу обоих не начнут ласкать солнечные лучи. Дело было не в страсти. Скорее в любви и…восхищении. Да, она восхищалась Женей. Восхищалась его спокойным, всегда рассудительным взглядом, которому так и хотелось довериться; восхищалась его телом, рельефом мышц и самой фигурой (этот чертовски хороший переход от широких плеч к узким бёдрам!).

– Всё в порядке? – Он накрыл ладонью её пылающую щёку, и от этого прикосновения огонь внутри поднялся выше, подкатив к ключицам. Если вдруг Женя возьмётся за грудь, то тут же обожжётся. – почему ты плачешь, Кать? Что-то случилось?

– Да, – она проглотила скопившиеся сопли и почувствовала, как сжалось всё лицо в порыве плача. Держась до последнего, она обвила шею Жени руками и уткнулась в неё, позволив себе зарыдать. Его руки тут же заключили её в объятья. Ну что за бред? Почему, когда человек внезапно становится счастливым, его сотрясают такие всхлипы, какие не приходят в моменты горя? Но если рядом есть любимый…тот, кто влюблён в твои грехи…даже плач идёт в удовольствие.

Катя чуть отпрянула и посмотрела в зеркало. Из отражения на неё глядела молодая девчушка, с заплаканными серыми глазами и дрожащими губами. И этой девчонке никак не могло быть тридцать два года – ей только-только исполнилось семнадцать. Она ещё не знает жизни и встречает каждое препятствие с улыбкой, не снимая её даже тогда, когда меж зубов течёт кровь.

Молодость… как быстро она убегает по истечению годов: морщинки в коже углубляются, глаза начинают впадать, а губы уже не кричат естественным ярким цветом, а лишь бледненько подзывают к себе, и то с неохотой. Катя давно перестала считать себя девочкой – этот мир трахает девочек, и чтобы выжить в нём, приходится становиться женщиной. Женщиной сильной, способной дать отпор самому дикому зверю. Её хребет должен быть отлит из стали, каким бы хрупким не выглядело тело. Потому что мужчины – звери. Все. Абсолютно все.

Кроме, конечно, Жени. Он другой. Совершенно другой.

Катя влюбилась в него, потому что он смог проделать то, что не смогли другие – заставил её почувствовать себя девочкой, а не женщиной. Молодой Катей, а не взрослой Екатериной, переставшей верить в чувства. Утром в палатке ей снова стало семнадцать. Крепкое, молодое тело Жени не оставляло Катю равнодушной. Когда он случайно задевал шрам на бедре, она невольно стискивала зубы, но продолжала наслаждаться процессом – этим волшебным обменом энергиями между двумя горячими телами.

На какое-то время Катя забыла о маленьком кровавом мальчике, её сыне, которого совсем недавно несла на руках. Забыла о том, как пыталась перерезать вены; вместо этого обвила торс Жени ногами и плавала в одном темпе с его движениями. Когда их губы на миг разъединялись, из полуоткрытых ртов вытекала вся грязь пережитых дней. Весь мир в те моменты переставал существовать. Он уместился в маленькой палатке, воздух в которой стал настолько горячим, что обжигал кожу. И этот мир был прекрасен… В нём не было зла, ненависти, страха – только любовь, которую Катя с Женей дарили друг другу. Только любовь, что теплилась в груди каждого из них.

Мир жесток – это факт. В книгах и фильмах авторы жалеют главных героев, давая им те трудности, которые они могут преодолеть. Но вся фантастика умерла с пришествием светлячков. Это жизнь, а ей плевать, кто здесь главный герой – она бьёт так, что встают лишь единицы. Особенно сейчас, когда государство пало. Катя всю жизнь старалась быть сильной, но только сейчас, обнимая Женю и прижимаясь к нему сем телом, она поняла, что хочет быть слабой. Чертовски хочет быть слабой! Но только с одним – с тем, кто не предаст. Невозможно быть всегда сильной, несокрушимой. Должен быть кто-то, кто будет собирать тебя по кусочкам после очередного падения.

И у Кати был Женя. С тёплыми руками, с горячим сердцем.

Он убрал с её лица светло-русые волосы и тревожно посмотрел на неё, явно выискивая причину плача. Он даже не догадывался, что причина эта отражается от зрачков блестящих серых глаз.

– Катюш, ты чего? Расскажи мне, что случилось.

Губы дрожали, контролировать их становилось всё тяжелее. Что-то тёплое разливалось в груди, что-то мягкое и бархатное, очень приятное. Катя узнала это чувство, вытащив его из кладовой воспоминаний. То же самое она испытывала, когда в первый раз провожала закат со своим будущим мужем. Но сейчас… Господи, сейчас всё было намного ярче! Женя смог задеть те струны её души, что, казалось, уже давно порвались. И хоть он несколько раз поранился о них, всё же из-под его пальцев хлынула музыка, исходящая от её струн. Наверное, это безумие, но и пусть. Безумие перестаёт быть безумием, когда человеку хорошо.