Ричард Длинные Руки – гроссфюрст

– Класс, – прошептал я и не узнал своего хриплого голоса, – это же надо… так… ты как живая…

Я протянул руку, кончики пальцев коснулись холста, или же это поверхность чего-то посложнее, ощутилось легкое покалывание. Непроизвольно дернул рукой, изображение неожиданно резво поплыло в сторону, женщина оказалась наполовину за рамой, а с другой стороны открылся вид на зеленый луг, за ним лес и коричневый холм.

Сердце вот-вот разорвется, я осторожно повел пальцами дальше, изображение легко прокручивается, но дальше разные виды, а из меня неважный натурщик, уже осторожнее потащил бесконечную картинку обратно, пока в рамке не оказалась та озорная девушка с веснушками вокруг вздернутого носа.

На этот раз мне почудилось, что она чуть улыбнулась. Я проговорил с напряжением в голосе:

– Ты… как?

Она не ответила, но во взгляде я увидел интерес, а губы дрогнули в поощрительной улыбке.

– А как тебя зовут?

Ее лицо чуть изменилось, мне послышался ответ, я невольно переспросил:

– Как-как?

От портрета донесся слабый голосок:

– Кри…

Ее глаза в самом деле смотрят на меня, даже голову повернула чуть-чуть, а сам портрет словно бы обрел добавочную объемность. Я отступил, сердце колотится, кровь ударила в голову.

– Кри?..

– Кри, – донесся нежный голос.

– Это же надо, – прохрипел я, – ага, Кри… А полностью?

На этот раз она повернула голову и смотрела на меня уже не краем глаза, а прямо в мое лицо. Мне казалось, что надолго застыла, словно снова умерла, затем голосок прозвучал снова:

– Крис.

Я перевел дыхание, сердце едва не выпрыгнет, страшно и жутко, я уже видел на гобеленах вытканные картины битв, где цветные человечки дерутся на мечах и копьях, не должен бы вот так, но все равно…

– Ну да, – сказал я трясущимися губами, – понятно, дериватное сокращение и аффиксальное словопроизводство. То есть ты… Кристина, да?.. А Кристина – дериват от Кристианида. Эх, досокращаемся как-нибудь до полной наготы, что вообще-то для кого-то и весьма заманчиво… Кри, а ты кто?

Она долго молчала, что-то там происходит, надолго замирает, наконец снова посмотрела на меня, губы чуть шелохнулись, но ни слова я не услышал.

– Что, – спросил я, – ты помнишь?

Она посмотрела на меня в удивлении.

– Солнце… море… гидреты… айрспиды… всегда весело…

– Это хорошо, – сказал я, – когда все весело. Тебе там как?.. Может быть, сойдешь? У меня тут конфеты, сладости, кофе, пирожные…

Она произнесла ровным голосом:

– Нет.

– Не можешь? – спросил я без сожаления. – Или нельзя?

Она подумала, снова лицо и все изображение застыли, наконец произнесла тихо:

– Нехорошо.

Сердце мое заколотилось так, что в ушах загремели барабаны.

– Хорошо! – ответил я убежденно. – Что старая мораль понимает?.. Мы, молодые, лучше знаем, что есть хорошо!.. А они достают нас своим занудством, правилами, обычаями, всегда знают, как надо, а почему надо именно так, как хотят они? Мы – новое поколение, мы лучше знаем!.. разве не так?

Ее глазки заблестели, она произнесла нерешительно:

– Так…

– Тогда сойди, – предложил я. – Мы съедим эти пирожные, и ты снова вернешься на свое место. Никто не узнает!

Она подумала, судя по ее виду, затем чуть покачала головой.

– Нет.

– Но ты же можешь, – сказал я убеждающее, – ты можешь?

– Нельзя, – ответила она, – а вдруг ты моргул?

– Нет, – заверил я клятвенно, – я точно не моргул. Если совсем уж точно, я даже не знаю, что это. Или кто это.

Она недоверчиво улыбнулась.

– Откуда я знаю, что тебе можно верить?

Я встал перед портретом.

– Разве по моему честному лицу не видно, что я не этот самый, который?

Она ответила резонно:

– Я их не видела.

В дверь заглянул сэр Вайтхолд, поклонился, сказал торопливо:

– Ваша светлость, люди сэра Климента отыскали две бригады каменщиков в соседнем поселке.

– Хорошая новость, – сказал я обрадованно. – К работе приставил?

– Сразу же! – сказал он. – Вот только платить им, или же пусть радуются, что живы?

– Пусть радуются, – сказал я, – что живы, но платить будем.

Он кивнул и пропал за дверью. Я вернулся к работе, но теперь время от времени поглядывал на нее. Она наблюдала за мной тоже, сэр Вайтхолд появлялся часто, подавал бумаги, докладывал о событиях, на портрет не обращал ни малейшего внимания, но Кри, как я понял, внимательно наблюдает за нами то ли из простого любопытства, то ли старается понять, в самом ли деле я не моргул.

На обед времени не хватило, я не стал затруднять сэра Вайтхолда такими пустяками, чтобы кто-то принес мне прямо в кабинет, слуги разбежались, а воинов и так недостает, создал сыра и кусок пирога, быстро сожрал и запил двумя чашками крепкого кофе.

Спохватившись, спросил:

– Кстати, может, чашечку кофе?

Она ответила после долгой паузы:

– Нет.

Подбодренный ответом, молчание все-таки хуже, я спросил настойчиво:

– Ну почему?

Снова затруднительное молчание, наконец она произнесла:

– Я не знаю, что это.

– Ах, это, – сказал я с облегчением, – ну, узнать несложно. Но вот сладкий пирог, это ты знаешь. Вот сыр! Подумай.

Мне показалось по ее лицу, что она колеблется. Наконец она покачала головой:

– Нет.

Я взял кусок медового пирога и подошел к картине.

– Я могу тебе его подать?

Снова долгое колебание, наконец она произнесла:

– Да.

Ошарашенный, сам не ожидал, я нерешительно протянул пирог к картине. Ничего не происходило, и только когда уже почти коснулся поверхности, ее пальцы быстро ухватили лакомство.

Ничего дальше не произошло, изображение осталось таким же, только пирог исчез, его поедание произошло где-то там, по ту сторону моего понимания.

– На здоровье, – сказал я на всякий случай и вернулся к столу, но в голове все вертится насчет такой картины, где изображенное не только двигается, этим не удивишь, но и общается, это тоже понять можно, но вот чтобы жрало…

С другой стороны, всем нам нужна подпитка, без притока энергии и я замру. Идеальными считаются те организмы, что могут жрать все, есть такая гордая поговорка: человек не свинья – все сожрет. Потому и стал царем природы. А если бы еще научиться поглощать тепловую и солнечную энергию…

Я покосился на картину. В пещерные времена единственной возможностью войти в бессмертие было высечь свое изображение на каменной стене. Потом цари приказывали изготавливать свои статуи, а в более позднее время вельможи заказывали портреты в красивых и героических позах. И всегда люди стремились к чему-то большему, максимальному, разговаривали, как с живыми, с рисунками на стене, со статуями и портретами, рассказывали о своих успехах, делились заботами…

Я сказал настойчиво:

– Вспомни, ты же была веселой! Ты смеялась и шутила, с тобой всем было хорошо и радостно!

Она смотрела молча, в глазах вопрос, словно не поняла, я перевел дыхание и зашел с другой стороны:

– Ты уже видишь, я не моргул. Сойди, посиди, как в былые времена, ощути иные запахи, текстуры, цвета, вкус совсем другой еды… раньше тебе было очень интересно! Что случилось? Ты запечатлена для того, чтобы на тебя не только смотрели, но и… общались!

От картины донесся немножко обиженный голосок:

– Мне и сейчас интересно…

– Ну вот!

– Я боюсь, – прошелестел ее голос.

Я засмеялся как можно чистосердечнее, вдруг да она умеет распознавать оттенки лучше других женщин, они все вообще-то умеют это делать лучше нас.

– Меня?

– Я должна выходить только к Геду, – сообщила она.

– Все верно, – подтвердил я, – но его здесь нет, а держать тебя там неправильно, нехорошо. Ты всегда была независимой, смелой, поступала по-своему, а с Гедом была потому, что это совпадало и с твоими желаниями… Так будь же сама собой?

Листья на заднем фоне шевелятся, по небу проплывает легкое оранжевое облачко. Мне оно показалось слишком цветным, но, возможно, близился закат солнца, что само по себе должно навевать романтическое настроение.